Тише, или я скажу

– Соколова Аника?

– Да.

– Возраст?

– Двадцать.

– Жалобы есть?

Я хотела сказать «нет».

Потом где-то в восточном крыле с треском упала балка, и все на поляне дёрнулись. Даже пожарный рядом со мной.

– Голова болит, – сказала я. – Горло першит.

– Дымом надышались?

– Наверное.

Он посветил мне в глаза маленьким фонариком.

– Не спать ближайшие пару часов. Если начнёт тошнить – к медикам. И не геройствовать.

– Я не геройствую.

Он посмотрел на меня, потом на Дашу, которая сидела рядом с забинтованной щекой и пыталась командовать людьми, не вставая с пледа.

– У вас тут все так говорят.

– Мы учимся.

Он ушёл к следующему.

Даша проводила его взглядом.

– Симпатичный.

– Он только что сказал тебе не вставать.

– Заботливый.

– Даша.

– Что? Катастрофа катастрофой, а вкус никто не отменял.

Голос у неё был бодрый. Слишком бодрый. Значит, плохо.

Я села рядом и отдала ей бутылку воды.

– Пей.

– Ты говоришь как моя мать.

– Она права?

– Часто. Это бесит.

Она сделала глоток и поморщилась.

– Щёку тянет.

– Сильно?

– Терпимо. Зато будет шрам. Скажу, что дралась с метеоритом.

– И победила?

– Морально.

На другом конце поляны Максим разговаривал с полицией. Уже не улыбался. Совсем. Белая рубашка почернела у рукавов, волосы сбились, на скуле засохла кровь. Он выглядел не как хозяин вечеринки. Скорее как человек, которому только что выставили счёт за всё, чем он привык владеть.

– В доме кто-то остался? – спросил полицейский.

– Нет, – сказал Максим. – Мы проверили.

– Кто проверил?

Пауза.

– Мы.

– Кто именно?

Максим посмотрел на Никиту.

Никита стоял у машины, пока медик перевязывал ему плечо. Рубашку пришлось разрезать. Под тканью был длинный порез, глубокий, неприятный. Никита смотрел не на рану, а на Вику. Вика сидела на багажнике другой машины, завернув руки в мокрое полотенце, хотя ожогов на ней не было.

Вообще не было.

– Я, – сказал Максим. – И ещё несколько человек.

Полицейский что-то записал.

Ложь была не очень хорошей. Но, кажется, нужной.

Лев стоял чуть дальше, рядом с Артёмом. Они говорили негромко. Вернее, Лев говорил, а Артём смотрел на дом так, будто слышал его мысли и они ему не нравились.

Я поймала взгляд Льва.

Он подошёл.

– Как ты?

– Отлично. Метеорит, пожар, Даша ранена, Вика подожгла собственные руки без спичек, Никита выломал дверь. Обычный вечер.

– Аника.

– Не знаю.

Это был самый честный ответ.

Он сел рядом на корточки, чтобы не нависать. Я почему-то это заметила.

– Тебя осматривали?

– Да.

– Голова?

– Болит.

– Тошнит?

– Нет.

– Зрачки проверяли?

– Ты врач?

– Нет.

– Тогда почему звучишь как врач?

– Потому что если я начну звучать как человек, который испугался, будет хуже.

Даша подняла палец.

– Мне нравится эта честность. Продолжайте.

Лев посмотрел на неё.

– Вы тоже пейте воду.

– Уже. Вы все сговорились.

Он протянул мне вторую бутылку.

– Кира где?

– Там.

Кира сидела у старой яблони, обхватив колени. Рядом с ней был Артём. Не слишком близко, но рядом. Он держал в руке кружку с чаем, но, кажется, забыл ей отдать.

– Она сказала, что видела это, – произнесла я.

Лев не удивился.

Вот это было хуже всего.

– Ты знал?

– Нет.

– Но не удивился.

– После Викиных рук и двери Горина мне трудно выбирать, чему удивляться первым.

Даша тихо сказала:

– Отличный список. Можно я в нём буду просто красивой пострадавшей?

– Можно, – ответил Лев.

Она кивнула.

– Спасибо. У меня сегодня нет сил быть сюжетно важной.

Я бы засмеялась, если бы не увидела, как Вика подняла ладони.

Полотенце упало ей на колени.

На пальцах снова вспыхнул огонь.

Маленький. Синий у основания, жёлтый сверху. Как пламя на газовой плите. Только плиты рядом не было.

Вика не закричала.

В этот раз нет.

Она смотрела на огонь так внимательно, словно пыталась его запомнить, чтобы потом объяснить себе, почему не сошла с ума.

Никита шагнул к ней.

– Не надо, – сказала она.

Он остановился.

– Хорошо.

– Я не знаю, что это.

– Я тоже.

– У меня руки горят.

– Вижу.

– И ты просто стоишь?

Никита подумал.

– Ты сказала не подходить.

Вика закрыла глаза.

Огонь погас.

– Чёртов правильный человек.

– Как умею.

Она засмеялась. Один раз. Резко. Потом заплакала.

Никита так и не подошёл.

Но сел на землю напротив неё.

Опять.

И почему-то от этого стало больнее.

Максим подошёл к нам через несколько минут.

– Полиция хочет, чтобы все оставались до утра.

– Почему? – спросила Даша.

– Потому что в мой дом врезался метеорит.

– Слабый аргумент.

– Передам.

Он опустился на траву рядом, и на секунду стало видно, как он устал. Устал некрасиво и без драмы. Он сел слишком тяжело, и этого хватило.

– Восточное крыло закрыли, – сказал он. – Спать будем в западной части и гостиной. Кто может уехать с родителями – утром. Сейчас дорога перекрыта.

– А если кто-то не хочет спать в доме, куда прилетело небо? – спросила Даша.

– Можно спать в машине.

– Я подумаю.

Максим посмотрел на меня.

– Аника, ты точно в порядке?

– Почему все спрашивают меня так, будто я знаю?

Он моргнул.

Потом кивнул.

– Справедливо.

На секунду мне стало стыдно. Он не был виноват в метеорите. Наверное. Странная мысль, но мозг после катастрофы ищет виноватого, как телефон сеть.

– Прости, – сказала я.

– Не надо. Я сегодня хозяин худшего мероприятия года. И это ещё мягко сказано.

– В топе точно.

Он почти улыбнулся.

Потом посмотрел на дом, и улыбка исчезла.

– Там была библиотека, – сказал он. – В восточном крыле. Дедова. Он никому не разрешал трогать книги. Я в детстве думал, что если открыть неправильную, дом рухнет.

– Точно не из-за книги, – сказала Даша.

– Спасибо.

– Ну, вдруг ты переживал.

Максим фыркнул.

Это помогло.

Немного.

К полуночи пожар потушили. Дом уже не горел, но дым всё ещё поднимался из пролома. Пахло мокрой гарью, землёй, металлом и чем-то сладким, отвратительным. Медики уехали не все. Полиция осталась. Нас пересчитали три раза. Каждый раз кто-нибудь не отзывался сразу, и у меня внутри всё падало.

Потом нашёлся.

Потом опять.

Лев проводил меня, Дашу и Киру до нашей комнаты.

Даша шла, держась за перила.

– Если я завтра буду героически бледной, не мешайте.

– Хорошо, – сказала я.

– И если кто-то спросит, я спасла трёх детей, собаку и семейный портрет.

– Детей здесь не было.

– Не душни, Ань. Я ранена.

Кира шла молча.

У двери она вдруг остановилась.

– Не спите у окна.

Я тоже остановилась.

– Почему?

– Не знаю.

– Кира.

Она сжала пальцы на кружке, которую всё ещё держала. Чай давно остыл.

– Просто не спите у окна.

Даша посмотрела на меня.

– Сегодня я готова не спорить с ведьмой.

– Я не ведьма, – сказала Кира.

– Сегодня все не то, чем были утром.

Кира не ответила.

В комнате было темно. Окно выходило на сад и кусок восточного крыла. Я не хотела смотреть, но всё равно посмотрела.

В проломе мерцали фонари спасателей.

Комната пахла пылью. На подоконнике всё ещё лежала мёртвая муха.

Я взяла подушку с кровати у окна и переложила её на пол у стены.

Даша без слов сделала то же самое.

Кира села у двери.

– Ты спать будешь? – спросила я.

– Нет.

– Почему?

Она посмотрела на окно.

– Потому что когда закрываю глаза, вижу, как это падает снова.

Я не нашла, что ответить.

Поэтому села рядом.

Иногда ответов нет.

Есть только пол, плед и человек, которому страшно не меньше, чем тебе самой.

Глава 7. Ночь после

Ночью дом не спал.

Люди ходили по коридорам, открывали двери, шептались, плакали в телефоны, искали зарядки, одеяла, воду и друг друга. Кто-то смеялся слишком громко и сразу замолкал. Кто-то ругался с родителями. Кто-то сидел на лестнице и смотрел в одну точку.

Всё было как после обычной вечеринки.

Если не считать выбитого крыла, запаха гари и полицейской ленты за окном.

Я сидела на полу у стены. Даша лежала рядом на матрасе и делала вид, что спит. Очень плохо делала. Каждый раз, когда в коридоре раздавался резкий звук, она открывала глаза.

Кира сидела у двери.

– Тебе неудобно, – сказала я.

– Да.

– Ляжешь?

– Нет.

– Почему?

– От двери видно окно.

Я посмотрела на окно. Шторы были задёрнуты, но снизу оставалась узкая щель. Снаружи мигал синий свет машины МЧС.

– Ты думаешь, что-то ещё упадёт?

– Нет.

– Тогда что?

Кира молчала.

Даша приподнялась на локте.

– Кир, я сегодня пережила космический булыжник. Мне можно прямой ответ.

Кира провела пальцем по краю кружки.

– Я видела не падение.

– А что?

– После.

В коридоре кто-то прошёл мимо двери и остановился. Мы все замолчали.

Шаги ушли дальше.

Кира заговорила тише:

– Я видела людей в белом коридоре. Не больница. Слишком чисто. Стены без окон. На полу красная линия. Кто-то говорил: «объект нестабилен». Потом ты, Аника. Ты стояла за стеклом и говорила что-то, но я не слышала.

У меня пересохло во рту.

– Это было сейчас? После метеорита?

– Не знаю.

– Кира, это важно.

Она вдруг рассмеялась. Тихо и неприятно.

– Я понимаю, Аника. Правда. Мне самой было бы удобнее получать будущее с датами, адресами и пояснительной запиской.

Даша села.

– Ладно. Я за прямые ответы, но без убийства друг друга, пожалуйста. У нас лимит на катастрофы.

Кира закрыла лицо руками.

– Простите.

Я хотела сказать, что ей не за что.

Но было.

Не за видение. За то, что она оставила нас с ним в комнате.

И за это тоже нельзя было злиться.

Очень неудобно.

В дверь постучали.

Мы вздрогнули все трое.

– Это я, – сказал Лев за дверью.

Даша выдохнула.

– Если он сейчас красивый и спокойный, я его ударю.

– Почему?

– Из принципа.

Я открыла.

Лев стоял в коридоре с термосом и упаковкой печенья. Волосы растрёпаны, на щеке сажа, рукав толстовки порван. Красивый и спокойный не получился.

Получился живой.

– Принёс чай, – сказал он.

– Заходи, – сказала Даша. – Но если будешь говорить «всё будет хорошо», я брошу в тебя печенье.

– Не буду.

– Тогда проходи.

Он вошёл и закрыл дверь.

Комната сразу стала меньше.

И почему-то спокойнее. Ненамного. Так, на один вдох.

Лев поставил термос на пол.

– Максим говорит, что утром всех отпустят после повторного опроса. Восточное крыло закрыто. Пожарные нашли место удара.

– Метеорит? – спросила я.

– То, что от него осталось.

– И?

– Оно странное.

– В смысле?

Лев посмотрел на Киру. Потом на меня.

– В смысле, полиция не знает, что с ним делать. Он не остывает.

Даша медленно взяла печенье.

– Простите, что?

– Осколок горячий, но трава вокруг него не горит. Металл лопнул, камень расплавился, а трава рядом целая. Один пожарный сказал, что это «не по учебнику». Начальник велел ему не говорить ерунды.

– Очень научный подход, – сказала Даша.

Я вспомнила свет у горла.

Холодную кожу.

Викины ладони.

Никитину дверь.

– Ты видел? – спросила я.

– Издалека.

– И что почувствовал?

Лев задержал на мне взгляд.

– Ничего.

– Ничего?

– Да.

Почему-то это прозвучало не как отсутствие ответа, а как ответ.

Кира подняла голову.

– Рядом с тобой тише, – сказала она.

Лев повернулся к ней.

– Что?

– Когда ты вошёл. Тише.

Даша посмотрела на меня.

– Мне одной это уже не нравится?

– Нет, – сказала я.

Лев сел у стены напротив двери.

– Давайте без выводов до утра.

– Конечно, – сказала Даша. – Мы просто сидим в комнате после метеорита, который не остывает, с девушкой, которая видит белые коридоры, и парнем, рядом с которым тише. Никаких выводов.

– Даша, – сказала я.

– Что? Я ранена. Мне можно быть голосом здравого ужаса.

Лев почти улыбнулся.

Кира взяла печенье. Долго держала его в пальцах, потом положила обратно.

– Я не хочу спать, – сказала она.

– Никто не хочет, – ответила Даша.

– Нет. Я боюсь, что если усну, увижу ещё.

Лев налил ей чай в крышку термоса.

– Тогда не спи одна.

Кира взяла крышку двумя руками.

– Это прозвучало просто.

– Так и есть.

– У вас у всех всё звучит просто, пока не касается вас самих, – сказала Даша.

И тут мы всё-таки засмеялись.

Не потому, что стало смешно.

Потому что иначе пришлось бы молчать.

Через час Кира задремала, сидя у стены. Даша тоже отключилась, хотя обещала «дежурить как героиня». Лев остался у двери. Я – у окна, хотя Кира просила не спать там. Я не спала.

За стеклом шевелился лес. Внизу ходили люди с фонарями. Восточное крыло стояло чёрным провалом в доме.

– Ты тоже не спишь, – сказал Лев.

– Наблюдение?

– Да.

– У нас совпадение.

Он посмотрел на меня.

– Тебе страшно?

Очень простой вопрос.

Люди почему-то редко его задают. Обычно спрашивают «ты в порядке?», потому что на это можно соврать коротко.

Я посмотрела на свои руки. Они дрожали. Совсем чуть-чуть.

– Да.

– Мне тоже.

Вот так.

Без красивой поддержки.

Просто он сказал, что ему тоже страшно.

И от этого комната стала ещё на один вдох спокойнее.

– Что с нами происходит? – спросила я.

– Не знаю.

– Но ты что-то думаешь.

– Думаю, что метеорит не должен давать людям огонь в руках.

– Очень смелая гипотеза.

– Я учусь у тебя.

Я фыркнула.

Снаружи кто-то крикнул. Потом ответили. Потом всё стихло.

Лев встал и подошёл к окну. Держал расстояние, но всё равно был рядом.

– Если станет хуже, зови.

– Кого?

– Меня. Максима. Взрослых. Пожарных. Всех.

– Хороший план. Конкретный.

– Лучший из доступных.

Я хотела сказать спасибо.

Не сказала. Слово было слишком маленьким.

Лев вдруг посмотрел на моё горло.

– У тебя синяк.

– Где?

Он показал на свою шею, чуть ниже подбородка.

Я коснулась кожи.

Больно.

– Наверное, ударилась.

– Там след, будто тебя держали.

Я отняла руку.

– Никто меня не держал.

– Я видел.

– Тогда ударилась.

Он не стал спорить.

И это было хуже, потому что спорить можно было бы снаружи. А молчание оставалось внутри меня.

Под утро я всё-таки задремала.

Мне приснилось, что я стою в белом коридоре. На полу красная линия. За стеклом люди. Я говорю им что-то, а они слушают слишком внимательно.

Потом стекло покрывается трещинами.

И я просыпаюсь от собственного голоса.

Глава 8. Осколки под кожей

Я проснулась на собственном слове:

– Остановитесь.

Громко.

Так громко, что Даша села рывком и стукнулась затылком о стену.

– Ай! Что? Кто умер?

Кира проснулась тоже. Лев сидел у двери, уже с открытыми глазами. Он выглядел так, будто вообще не спал.

– Прости, – сказала я. – Сон.

– Обожаю, – пробормотала Даша, держась за голову. – Теперь у нас ещё и командирские кошмары.

– Я не командовала.

– Тебе виднее. Мне показалось, что я обязана остановиться. Хотя я лежала. Очень трудная задача.

Она попыталась пошутить, но посмотрела на меня слишком внимательно.

Кира молчала.

Лев тоже.

– Что? – спросила я.

– Ничего, – сказал Лев.

– Не ври.

Он устало провёл рукой по лицу.

– Когда ты сказала «остановитесь», в коридоре перестали идти шаги.

Я замерла.

– Что?

– Кто-то шёл мимо двери. Остановился сразу.

– Случайно.

– Возможно.

Даша подняла палец.

– Я за версию «случайно». Она мне нравится, у неё хорошие перспективы.

В коридоре снова послышались шаги. Медленные. Потом человек ушёл дальше.

Я прижала ладонь к горлу. Синяк ныл.

– Это сон.

– Да, – сказал Лев.

Слишком быстро.

Кира смотрела на меня так, будто видела не меня, а белый коридор из своего будущего.

– Перестань, – сказала я.

– Я ничего не делаю.

– Ты смотришь.

– Извини.

Она отвернулась.

И мне стало стыдно.

Утро ещё не началось, а я уже успела сорваться на человека, которому было не легче.

Отличное начало новой жизни.

Мы спустились вниз, когда за окнами посерело. В гостиной кто-то спал на диване, кто-то на полу, кто-то сидел с телефоном и писал длинное сообщение. Дом пах мокрым дымом и холодным чаем.

Полиция не давала уехать.

Пока.

Это слово теперь раздражало всех.

На кухне Максим стоял у раковины и мыл кружки.

Очень тщательно. Слишком. Словно если отмыть кружку до скрипа, можно заодно отмыть ночь.

– Доброе утро, – сказала Даша.

– Оно не доброе, – ответил Артём из-за стола. Перед ним стояла чашка, к которой он не прикасался. – Оно функциональное.

– Вот поэтому с тобой весело.

Максим обернулся.

– Вы спали?

– Мы лежали горизонтально, – сказала Даша. – Это считается?

– Сегодня считается всё.

На кухню вошла Вика.

Волосы мокрые, глаза красные, руки в карманах толстовки. Никита шёл за ней, как тень размером с шкаф.

– Не смотрите на меня, – сказала Вика.

Все посмотрели.

– Я же просила.

– Прости, – сказал Максим.

– Ты хозяин дома. Тебе можно смотреть на ущерб.

– Ты не ущерб.

– Вронский, я вчера подожгла руки.

– Не подожгла. Огонь был, ожогов нет.

– Спасибо, стало нормальнее.

Она вытащила одну руку из кармана и положила на стол ладонью вверх.

Ничего.

Обычная ладонь. Царапина у основания большого пальца. Сажа под ногтями.

– Я пыталась повторить, – сказала она. – Не получается.

– Зачем? – спросил Никита.

– Чтобы понять, я сошла с ума или нет.

– И?

– Пока данных мало.

Артём вдруг поднял голову.

– Не пытайся больше.

Все посмотрели на него.

– Почему?

Он поморщился, будто пожалел, что сказал вслух.

– Потому что когда ты пытаешься, в комнате становится... громко.

– В смысле? – спросила Вика.

– Не ушами.

Даша медленно села ровнее.

– Так. Мне не нравится, куда пошёл разговор.

– Мне тоже, – сказал Артём.

Он снял очки и протёр их краем футболки.

– Я всю ночь слышал людей. Не разговоры. То, что под ними. Страх, обрывки, желания. У кого-то мать орала в трубку, а я слышал не слова, а её панику. У кого-то болела нога, и я чувствовал раздражение, будто это моя нога. Когда Вика сейчас попыталась... – он кивнул на её руку. – Стало ярче. Как вспышка.

В комнате стало тихо.

Очень тихо.

Никита посмотрел на своё перевязанное плечо.

– Я дверь выломал.

– Да, – сказала Вика.

– Так можно было раньше?

– Ты серьёзно спрашиваешь?

– Нет.

Он взял со стола нож для хлеба.

– Никита, – сказал Максим.

– Я осторожно.

Он провёл лезвием по ладони.

Не глубоко. Но достаточно, чтобы я вскочила.

– Ты что делаешь?!

Кровь выступила тонкой линией.

Никита посмотрел на неё.

– Почти не больно.

Вика побледнела.

– Прекрати.

Он сразу положил нож.

– Прости.

– Не мне. Себе, идиот.

Даша закрыла лицо руками.

– Я хочу обратно в пятницу. Где у нас была нормальная проблема: Аня не хотела танцевать.

– Я и сейчас не хочу, – сказала я.

– Отлично. Хоть что-то стабильно.

Лев стоял у двери.

До этого молчал.

– У всех началось после падения, – сказал он.

– Спасибо, капитан очевидность, – пробормотал Артём.

– Не у всех одинаково.

– Ещё лучше.

– Нужно понять, кто что может. И чего не может.

Максим вытер руки полотенцем.

– Не здесь.

Все повернулись к нему.

Он выглядел собранным. Слишком собранным. Но глаза выдавали: он тоже держится на честном слове.

– В доме полиция. Родители уже звонят. Если мы сейчас начнём резать ладони и жечь столы, нас увезут не домой.

– А куда? – спросила Вика.

Максим не ответил.

Потому что все поняли.

Кира вдруг сказала:

– Белый коридор.

Вот и всё.

Слова упали на стол, как нож Никиты.

– Что? – спросил Максим.

– В видении был белый коридор. Красная линия на полу. За стеклом Аника.

У меня снова заболело горло.

Даша медленно повернулась ко мне.

– Ты знала?

– Она сказала ночью.

– И ты решила не будить меня для новости, что нас могут увезти в лабораторию?

– Ты была ранена.

– Я всё ещё ранена и всё ещё хочу участвовать в ужасах.

– Даш...

– Нет, ладно. Потом поругаемся.

Она взяла мою руку под столом и сжала.

Это было очень по-Дашиному: злиться и держать одновременно.

Максим достал телефон.

– Сейчас делаем самое простое. Отвечаем полиции. Уезжаем. Никому ничего про огонь, голоса, дверь, сны. Пока не поймём.

– А если спросят? – сказала Вика.

– Врём.

– Плохо.

– Очень плохо. Но лучше, чем белый коридор.

Лев посмотрел на меня.

– Аника?

Почему на меня?

Я не была главной. Не была самой умной. Не была спокойной. У меня болело горло, я плохо спала, а ночью сказала слово так, что человек в коридоре остановился.

Но все почему-то ждали.

Я могла сказать: не знаю.

Это было бы правдой.

Я могла сказать: делайте что хотите.

Это было бы легче.

Вместо этого я услышала свой голос:

– Никто не говорит о способностях с чужими. Никто не проверяет их в одиночку. Если станет хуже – пишем в общий чат. Не геройствуем.

Слова вышли ровно.

Слишком ровно.

Все кивнули.

Сразу.

Не споря.

Даже Вика.

Даже Артём.

Я замолчала.

Потому что в этот момент поняла: они послушались не потому, что я сказала разумно.

Они просто послушались.

Лев шагнул ко мне.

– Аника.

– Что я сделала?

– Не знаю.

Артём смотрел на меня широко раскрытыми глазами.

– Скажи что-нибудь ещё, – попросил он.

– Нет.

– Пожалуйста.

– Нет.

Я отступила от стола.

Сердце било в горле. В том самом месте, где синел след от света.

– Я пойду умоюсь.

– Ань, – сказала Даша.

– Я сейчас вернусь.

В ванной я закрыла дверь и включила воду.

Сначала тихо.

Потом сильнее.

Чтобы не слышать кухню.

Зеркало над раковиной было мутным по краям. Моё отражение в нём выглядело чужим: бледная кожа, пыль в волосах, царапина у подбородка, синеватый след на горле.

Я наклонилась ближе.

След был похож на отпечаток пальцев.

Не человеческих.

Скорее света.

Я открыла рот.

– Остановись, – сказала своему отражению.

Ничего не произошло.

Конечно.

Я рассмеялась. Один раз. Без веселья.

Потом услышала за дверью шаги.

– Аника? – голос Льва.

– Я нормально.

– Это не ответ.

– Сегодня считается.

Он помолчал.

– Откроешь?

Я хотела сказать нет.

Почему-то открыла.

Лев стоял в коридоре. Внутрь не вошёл, остался на пороге.

– Я не хотела, – сказала я.

– Знаю.

– Они все кивнули.

– Да.

– Как будто я... – Я не смогла договорить.

– Я видел.

– Что это было?

Он посмотрел на меня так, что стало ещё страшнее: без успокоения. Без лжи.

– Не знаю. Но когда ты сказала, я тоже захотел согласиться.

Вот оно.

Самое плохое.

– И согласился?

– Нет.

– Почему?

– Не знаю.

Он нахмурился, словно это удивляло его самого.

– Как будто рядом со мной стало тише. На секунду. Твоя фраза дошла, но не зацепилась.

Я вцепилась пальцами в край раковины.

– Значит, ты исключение?

– Не знаю.

– Прекрасно.

– Аника.

– Не говори, что всё будет хорошо.

– Не собирался.

– Что тогда?

Он посмотрел в сторону кухни, потом снова на меня.

– До воскресенья нам нужно уехать отсюда. Потом думать.

– Это твой план?

– Пока да.

Я кивнула.

Потому что план был плохой, маленький и единственный.

За дверью кто-то громко сказал:

– Нет, мам, я жив! Нет, в дом реально врезался метеорит!