Тише, или я скажу

Амелия Белл

Тише, или я скажу

Пролог. Персеиды

13 августа

Я пишу это левой рукой, потому что правая третий час не слушается.

Врачи сказали бы – нервное. У них для всего есть аккуратные слова. Нервное истощение. Посттравматический синдром. Возрастные изменения, хотя мне сорок семь, а не девяносто. Если бы они видели, что я видел сегодня ночью в небе, они тоже стали бы искать слова поприличнее. Люди любят названия. Назвал – и вроде подчинил.

С осколками так не работает.

Тридцать два года назад я стоял в поле за нашим городом и держал в руках чужой велосипед. Украденный, если честно. Пятнадцатилетним идиотом я был недолго, но тогда хотел доехать до речки быстрее всех, а хозяин велосипеда оставил его у клуба без замка. Тогда мне казалось, что мир устроен просто: если успел первым – значит, твоё. Если не поймали – значит, не виноват.

Поле пахло пылью, полынью и чем-то сладким, прелым, как яблоки под забором у старухи Пашковой. Небо было чёрное, огромное. Лето уже собиралось уходить, но ещё притворялось, что останется. Трава цеплялась за штанины, кузнечики трещали так громко, будто ругались.

Я выехал за город один. Сказал матери, что пойду к Вадьке, а сам покатил к холму, откуда лучше всего было смотреть на звёзды. Тогда все говорили про Персеиды. В газетах писали, что будет красивый звездопад. В школе учительница физики сказала: «Не пропустите, дети, такое бывает раз в год». Будто в год не хватает того, что хочется пропустить.

Я лёг на спину прямо в траву, рядом положил велосипед и стал ждать.

Первые метеоры пролетали тонко, быстро, почти стыдливо. Белая царапина на небе – и нет. Я считал их до двадцати семи, потом сбился. Думал загадать желание, но не смог придумать, чего хочу. Денег? Чтобы мать перестала плакать по ночам? Чтобы отец вернулся и признал, что был неправ? Чтобы у меня были новые кроссовки, как у Славки Захарова?

Глупости. Все желания в пятнадцать лет глупые, даже когда они страшно серьёзные.

Потом небо вспыхнуло.

Не молнией. Молния режет. Это же будто кто-то поднял из-за горизонта второе солнце, злое и синее. Я закрыл лицо руками, но всё равно видел свет сквозь веки. Он бил прямо внутрь черепа. Велосипед рядом звякнул, упал на бок, колесо лениво провернулось.

Я хотел встать. Не смог.

Земля подо мной дышала. Поле, травы, камни, корни – всё дрожало, будто у мира поднялась температура. А потом что-то пролетело над холмом с таким звуком, будто небо затянуло воздух сквозь зубы. Я успел подумать: самолёт падает.

Но самолётов тогда не было.

Удар случился далеко, за старым карьером. Пыль поднялась выше леса. Потом пошла волна, горячая и сухая. Она ударила меня в грудь и выкатила из травы, как пустую бутылку. Я разбил губу, набил рот землёй и почему-то сразу подумал о матери: она будет ругаться за рубашку.

Я дошёл до дома под утро. Велосипед оставил в поле. Потом, спустя неделю, его нашли мальчишки и вернули хозяину. Хозяин сказал, что я урод. Я согласился, хотя он не знал главного.

Главное началось утром.

Мать порезала палец ножом, когда резала хлеб. Маленький порез, обычный, тонкая красная линия. Она только ойкнула, а я свалился со стула, потому что боль вспорола мне палец. Мой. Я видел её кровь, а чувствовал свою. Потом соседская девочка упала во дворе и разбила коленку – я сел на лестнице и не мог дышать. Дальше было хуже. Город оказался полон чужой боли. У кого-то болели зубы. У кого-то поясница. У кого-то сердце. У старика с третьего подъезда болело всё сразу, и я молился, чтобы он не выходил из квартиры.

Мне понадобилось десять лет, чтобы понять: я не сумасшедший.

Ещё пять – чтобы научиться не чувствовать всех подряд.

И почти всю жизнь – чтобы принять, что это не дар.

Даром называют то, что можно положить на ладонь и сказать спасибо. А это пришло без спроса. Вошло в меня, как ржавый гвоздь в доску, и осталось. Иногда я думаю, что оно выбрало меня случайно. Иногда – что я просто был удобным местом для удара.

Но сегодня я увидел небо и понял: случайностей не было.

Персеиды возвращаются.

По телевизору уже говорят про редкий метеоритный рой и геомагнитный всплеск. Ведущая улыбается так, будто сообщает о скидках в торговом центре. Учёные дают объяснения. Люди выкладывают видео. Все радуются красивому небу.

Я тоже когда-то радовался.

Сейчас за окном три часа ночи. В доме напротив на кухне горит свет. Женщина в жёлтом халате стоит у раковины и плачет. Я не знаю её имени, но её боль уже полчаса сидит у меня под рёбрами. Муж, наверное. Или сын. У людей всегда есть кто-то, кто умеет делать больно особенно точно.

На столе передо мной лежит старая карта падений. Я собирал её двадцать лет. Красные точки, синие, чёрные. Каждая – место, где кто-то после неба перестал быть прежним. Я долго думал, что осколки падают туда, куда их несёт. Теперь вижу другое.

Они ищут.

Не самых сильных, не самых добрых и не тех, кто просил. Они ищут трещины. Места, где человек уже надломлен, но ещё держится. Туда проще войти.

Сегодня одна из точек вспыхнула рядом с Москвой.

Я не знаю, кто там был. Девочка. Мальчик. Пьяная компания студентов. Старик на даче. Кто угодно.

Я знаю только одно: кто-то завтра проснётся и обнаружит, что мир отвечает ему другим голосом.

И если ты читаешь это, значит, либо я не успел тебя найти, либо ты нашёл меня слишком поздно.

13 августа.

Персеиды возвращаются.

Молитесь о тех, кого они найдут.

Глава 1. Девочка из угла

Люди говорят слишком много.

Даже когда молчат.

Вот сидит Лена Белова на первой парте, листает телефон и делает вид, что слушает. На самом деле ждёт сообщения. Не от подруги – от парня, с которым поссорилась вчера вечером. Она каждые полминуты поправляет браслет на запястье. Всегда так делает, когда нервничает.

У окна два парня спорят о ставках перед матчем. Один громкий, второй злится молча. У второго уже белеют костяшки пальцев на ручке. Ещё немного – и он скажет что-нибудь резкое.

На последнем ряду кто-то ест шоколадку. Очень старается не шуршать. Поэтому шуршит особенно громко.

А я стою у доски с маркером в руке и понимаю: Сергей Матвеевич опять опаздывает.

На двадцать минут.

Отлично.

– Коллеги, – сказала я.

Меня никто не услышал.

Ну конечно. Почему бы третьему курсу слушать практикантку, если можно обсуждать футбол, личную жизнь и шоколадку?

Я постучала маркером по столу. Резко. Некрасиво.

Зато сработало.

Все обернулись.

– Спасибо, – сказала я и постаралась выглядеть спокойной. Получилось, наверное, средне. – Начнём. Сегодня у нас подчинение авторитету. Первый вопрос неприятный. Если человеку в белом халате велят причинить боль незнакомцу, сколько людей откажутся?

– Все нормальные, – сказала Лена.

– То есть большинство?

– Ну да.

Кто-то кивнул. Кто-то хмыкнул. Один парень на заднем ряду пробормотал:

– Смотря сколько платят.

По аудитории пошёл смешок.

Я тоже почти улыбнулась.

– Милгрэм тоже надеялся на большинство, – сказала я. – Психиатры прогнозировали около одного процента тех, кто дойдёт до максимального напряжения. Реальность оказалась хуже.

Мне нравилась эта тема.

Не потому, что она была красивой. В ней не было красоты. В ней было то, что люди обычно прячут под словами «я бы никогда».

Я бы никогда предал.

Я бы никогда подчинился.

Я бы никогда сделал больно, если бы мог остановиться.

Очень удобные слова. Пока кто-нибудь не ставит рядом человека в белом халате и не говорит: продолжайте.

Я говорила двадцать минут. Про эксперимент. Про ответственность, которую люди перекладывают на систему. Про то, что фраза «я просто выполнял инструкцию» не оправдывает, а только показывает, где человек решил перестать быть человеком.

Последняя фраза вышла слишком пафосной.

Я это поняла сразу.

Лена, например, вздохнула так, словно ей выдали мораль вместо зачёта.

Я взяла паузу.

– Ладно, проще, – сказала я. – Человек часто делает гадости не потому, что он чудовище. Иногда ему просто очень удобно верить, что отвечает кто-то другой.

Вот это они услышали.

Несколько человек даже записали.

Сергей Матвеевич появился за пять минут до конца пары. Тихо вошёл, сел на последний ряд и стал слушать. Я заметила его не сразу. Когда заметила, сбилась, но он кивнул: продолжай.

Спасибо, конечно. Очень помогло. Сердце всё равно ушло куда-то в район желудка.

После семинара он подошёл ко мне, пока студенты выходили из аудитории.

– Хорошо, Аника.

– Спасибо.

– Только тихо. Последние ряды теряешь.

– Я постараюсь громче.

– Не в громкости дело. – Он собрал мои распечатки в аккуратную стопку. У него всегда были сухие руки и длинные пальцы, как у пианиста. – Ты говоришь так, будто просишь разрешения стоять у доски.

Я улыбнулась.

Плохо, кажется.

– А надо не просить?

– Желательно нет. Хотя для начала можно делать вид.

– Учту.

Он посмотрел на меня поверх очков.

– Ты слишком много видишь в людях, Соколова. Это полезно для психолога. И опасно для человека.

Вот за что я не любила преподавателей старой школы: они говорили простые гадости и называли это воспитанием.

А Сергей Матвеевич говорил умные вещи так, что потом весь день ходишь и пытаешься понять, где именно тебя задело.

– Я не специально, – сказала я.

– Верю. Но люди редко любят, когда их видят без разрешения.

Я хотела ответить. Не нашла что.

Наверное, он был прав.

Меня с детства называли наблюдательной. Мама говорила – чуткая. Бабушка – тихоня. Одноклассники – странная. В школе это звучало почти как диагноз. Если сидеть у окна, отвечать только когда спрашивают и не лезть в чужие разговоры, тебя быстро перестают трогать.

В университете стало легче.

На психфаке странность почти сходила за профессиональный навык. Достаточно добавить пару слов: эмпатия, анализ, динамика, паттерн. И вот ты уже не девочка, которая слишком долго смотрит на чужие руки, а будущий специалист.

Очень удобно.

После пары я спустилась в столовую. Народу было много. Жареное, кофе, мокрые куртки и дешёвый парфюм смешались в один обычный университетский запах.

Я взяла капустный салат и чай.

Даша появилась через три минуты.

Она всегда появлялась так, будто кто-то включал в комнате свет. Рыжий хвост, серьги-кольца, яркая помада, рюкзак на одном плече, лицо человека, который уже решил, что день будет интересным, и теперь спорить бесполезно.

– Ты опять ешь капусту, – сказала она, падая на стул напротив. – Соколова, ты вообще человек?

– По документам.

– Не верю. Нормальные люди после семинара берут булочку.

– Булочка стоит как две капусты.

– Вот поэтому ты грустная.

– Я не грустная.

– Ты сидишь у батареи, которая не работает, с лицом бедной сиротки из экранизации Достоевского. Не спорь, я вижу.

Я хотела сказать, что обычно вижу здесь я.

Не сказала.

Даша всё равно бы не оценила.

Она поставила передо мной второй стакан кофе. Подкуп. Прямой, наглый и пахнущий корицей.

– Аня, у нас сегодня важный разговор.

– Если ты опять про бар в четверг, то нет.

– Обожаю, когда ты заранее ошибаешься. В пятницу мы едем к Максиму Вронскому.

Я перестала жевать.

Фамилия была знакомая. Не лично, конечно. Максим Вронский учился на юрфаке, устраивал вечеринки, знал половину университета и, по слухам, мог договориться с кем угодно о чём угодно. Красивый, богатый, опасно обаятельный. Типичный человек, рядом с которым я обычно становлюсь мебелью.

– Зачем?

– Проводить лето.

– Лето можно проводить дома.

– Нельзя.

– Почему?

– Потому что дома ты опять будешь читать что-нибудь про поведенческие искажения и пить чай из кружки с котом. А тебе нужно жить.

– Я живу.

– Ты функционируешь.

– Звучит обидно.

– Я старалась.

Она улыбнулась так, что спорить стало трудно.

– Там будет лес, дом, нормальные люди, музыка, шашлыки и, возможно, любовь всей твоей жизни.

– Мне уже страшно.

– Значит, организм просыпается.

Я отпила кофе. Он был сладкий. Даша знала, что я пью без сахара, и всё равно купила сладкий. Специально. Чтобы я меньше сопротивлялась.

– Я никого там не знаю.

– Знаешь меня.

– Это слабое утешение.

– Очень сильное. Я социальный бронежилет.

– Бронежилеты обычно не тащат людей в места, где по ним могут стрелять.

– Не душни. Едем.

Я посмотрела в окно столовой. На улице ветер гонял по асфальту жёлтый лист, хотя август ещё не закончился. Лист крутился у бордюра и никак не мог выбраться.

Очень символично.

Очень глупо, что я это заметила.

– Даша, я не люблю вечеринки.

– Никто не любит вечеринки до третьего бокала.

– Я не пью.

– Тогда до третьего чужого скандала. Там ты оживёшь профессионально.

Я засмеялась.

Она сразу ткнула в меня пальцем.

– Видишь? Уже лучше.

– Я подумаю.

– Нет, ты согласишься.

– Это разные вещи.

– Для тебя – да. Для мира – нет.

Она достала телефон, открыла чат и начала что-то печатать.

– Что ты делаешь?

– Пишу Максиму, что мы едем.

– Даша!

– Поздно. Он поставил сердечко.

Я уставилась на неё.

– Ты ужасный человек.

– Зато полезный.

Вечером я долго ходила по комнате в общежитии и пыталась решить, злиться на Дашу или благодарить. Комната была маленькая: кровать, стол, шкаф, полка с книгами, облупленный подоконник. На подоконнике стояла кружка с засохшей кисточкой внутри. Не моя. Предыдущей соседки. Я всё собиралась выбросить и всё забывала.

Мама написала: «Как день?»

Я ответила: «Нормально. В пятницу, возможно, поеду за город с ребятами».

Три точки появились сразу.

Потом исчезли.

Потом снова появились.

«С какими ребятами?»

Я вздохнула.

«С Дашей. Университетская компания. Всё нормально».

«Не пей много».

Я даже не успела написать, что вообще не собираюсь.

Следом пришло: «И смотри по людям. Ты это умеешь».

Вот именно.

Я слишком хорошо смотрела по людям.

Поэтому и боялась ехать.

Ночью я так и не уснула сразу. Лежала и представляла особняк Вронского: много света, громкие люди, чужие комнаты, в которых надо будет выбрать правильное место и не мешать. Представляла Дашу, которая смеётся, как будто мир принадлежит ей. Представляла себя у стены с пластиковым стаканом.

Потом почему-то вспомнила слова Сергея Матвеевича.

Люди редко любят, когда их видят без разрешения.

А если вдруг я увижу что-то, что не должна?

Утром я написала Даше: «Ладно. Поеду».

Она ответила через секунду:

«Я знала. Одевайся красиво. Или я приеду и наряжу тебя сама».

Я посмотрела на сообщение и впервые за день улыбнулась.

Немного.

Глава 2. Приглашение

В пятницу Даша ворвалась ко мне без стука.

Я сидела на полу перед открытым рюкзаком и пыталась решить, брать ли вторую пару джинсов.

– Ты серьёзно? – спросила она.

– Что?

– Аня, мы едем на вечеринку в особняк. Не в экспедицию за лишайниками.

– Я не знаю, какая там погода.

– Там август.

– Август в Подмосковье – понятие условное.

Даша присела рядом, вытащила из моего рюкзака толстую книгу по когнитивной психологии и посмотрела на неё с брезгливым уважением.

– Это зачем?

– Читать.

– На вечеринке?

– Вдруг будет пауза.

– Соколова, если на вечеринке у Вронского появится пауза, значит, кто-то умер.

Книгу она всё-таки оставила. Сказала, что без неё я начну нервничать и испорчу людям настроение своим печальным лицом. Потом достала из шкафа моё чёрное платье. То самое, которое я купила год назад на распродаже и ни разу не надела.

Платье было красивое.

В этом и проблема.

Красивые вещи требуют человека, который умеет быть красивым внутри них. Я таким человеком себя не чувствовала.

– Надевай, – сказала Даша.

– Нет.

– Почему?

– Оно слишком...

– Нормальное.

– Даша.

– Аня.

Мы смотрели друг на друга.

Она победила.

Через десять минут платье лежало в рюкзаке, а я всё равно была в джинсах.

– Трусиха, – сказала Даша.

– Практичный человек.

– Трусиха в джинсах.

– Зато с книгой.

– И этим ты гордишься?

– Немного.

На парковке у главного корпуса уже стояли три машины и маленький автобус. Кто-то проверял колонки, кто-то курил, кто-то обнимался так, будто не виделся не со вчера, а с войны. Пакеты с чипсами переходили из рук в руки. Бутылки звякали в багажнике.

Слишком много людей.

Слишком много голосов.

Я остановилась на краю и сразу пожалела, что согласилась.

Даша рядом чувствовала себя прекрасно. Поздоровалась с одними, крикнула другим, у кого-то отобрала электронку со словами «ты же бросила, дурочка». Я стояла рядом и чувствовала себя сумкой, которую временно поставили на асфальт.

– Аня, ты со мной, – решила она. – Мы едем с Львом.

– У кого?

– У Льва Орлова. Он нормальный.

– Это описание или предупреждение?

– И то и другое.

Я увидела его у тёмной машины. Высокий, худой, с собранными назад волосами и лицом человека, который уже пять раз пожалел, что согласился быть водителем. Он стоял чуть в стороне от общей суеты, крутил ключи на пальце и смотрел на происходящее спокойно. Не отстранённо. Скорее так, будто всё уже оценил и решил не вмешиваться, пока никто не горит.

Рядом с ним спорил Максим Вронский.

Максима я узнала сразу. Даже если бы никогда не слышала его фамилию, всё равно поняла бы: хозяин. Он не кричал, не суетился, не размахивал руками, но все вокруг как-то сами подстраивались под него. Высокий, светловолосый, в белой рубашке с закатанными рукавами. Улыбка мягкая. Глаза внимательные.

Такие люди опасны.

Они не давят.

Они предлагают, и ты уже почти согласился.

– Даша! – Максим заметил нас и улыбнулся шире. – Наконец-то. А это Аника?

– Она самая. Не пугай, она новая.

– Я не пугаю новых. Я бережный.

– Это неправда, – сказал Лев, даже не повернув головы.

Максим рассмеялся.

– Орлов сегодня в ударе. Аника, рад знакомству.

– Взаимно, – сказала я.

И сразу поняла, что сказала слишком официально.

Даша пихнула меня локтем.

– Она нормальная. Просто сначала выглядит как человек, который хочет уйти.

– А потом? – спросил Максим.

– Потом тоже, но уже с симпатией.

– Отличное качество.

Он открыл багажник, забрал у Даши сумку и легко закинул её внутрь. Мою трогать не стал. Посмотрел вопросительно.

Я сама поставила рюкзак.

Мелочь.

Я её заметила.

– Едем? – спросил Лев.

– Едем, – ответила Даша за всех.

В машине пахло мятной жвачкой, чистой тканью и чем-то древесным. Даша заняла заднее сиденье у окна, я села рядом. Впереди оказался парень по имени Артём Белый. Невысокий, тёмноволосый, в очках, с книгой на коленях. Он поздоровался и почти сразу вернулся к чтению.

– Что читаешь? – спросила Даша.

– Биографию человека, который умер давно и поэтому безопасен.

– Звучит как идеальный мужчина.

Артём поднял глаза.

– Он был женат четыре раза.

– Снимаю вопрос.

Лев завёл машину. Музыка включилась негромко. Не та, под которую хочется разговаривать. Та, под которую удобно молчать.

Я смотрела в окно.

Город уходил назад. Университетские корпуса, остановки, киоски с кофе, серые многоэтажки, люди с пакетами. Всё привычное становилось меньше. Впереди была дорога, лес и дом, где меня никто не знал.

Это должно было радовать.

Меня тошнило от волнения.

– Ты впервые едешь к Максиму? – спросил Артём, не отрываясь от книги.

– Да.

– Тогда не садись за стол рядом с Викой.

– Почему?

– Она вовлекает.

– Во что?

– Во всё.

Даша засмеялась.

– Не слушай его. Вика чудесная.

– Я не говорил, что она не чудесная, – ответил Артём. – Я сказал, что она вовлекает. Пожар тоже может быть красивым.

– У тебя все сравнения тревожные?

– Не все. Некоторые скучные.

Я поймала в зеркале взгляд Льва. Он смотрел на дорогу, но, кажется, слушал нас. На секунду наши глаза встретились в отражении. У него был спокойный взгляд. Слишком спокойный для человека, который везёт трёх почти незнакомых людей за город.

Я первая отвела глаза.

Даша заметила.

Конечно.

– Аня, дыши.

– Я дышу.

– Лицом нет.

– Лицом не дышат.

– У тебя – дышат. Сейчас лицо говорит: спасите меня, я в социальной ситуации.

– Очень смешно.

– Я старалась.

Мы остановились на заправке через час. Максим подъехал следом на другой машине. Из неё вывалилась Вика Ершова – рыжая, яркая, в зелёном платье и тяжёлых ботинках. За ней вышел Никита Горин. Огромный парень в чёрной футболке, с таким видом, будто может молча переставить заправку на другое место.

– Люди! – крикнула Вика. – У кого есть шоколад?

– У тебя в руке, – сказал Никита.

– Это стратегический.

– А нужен какой?

– Эмоциональный.

Она увидела меня и тут же направилась ко мне.

Я даже шагнуть назад не успела.

– Ты Аника? – спросила Вика.

– Да.

– Прекрасно. Я Вика. Если Даша начнёт рассказывать, что я опасная, верь. Но не полностью.

– Я уже немного верю.

– Умная. Мне нравится.

Она обняла меня.

Просто взяла и обняла, будто мы давно знакомы.

Я напряглась. Потом поняла, что она не ждёт от меня правильной реакции. Отпустила быстро и побежала ругаться с Максимом из-за плейлиста.

– Видишь? – сказала Даша. – Всё хорошо.

– Она меня обняла.

– Да.

– Мы знакомы тридцать секунд.

– У Вики время считается иначе.

Я посмотрела на Льва. Он стоял у машины, пил кофе из бумажного стакана и наблюдал за Викой так, будто давно привык к её пожарам и всё равно держал рядом огнетушитель.

Странная компания.

Очень странная.

И почему-то мне стало чуть легче.

До дома Вронских мы добрались к вечеру.

Особняк оказался не таким, как я представляла. Я думала – стекло, бетон, бассейн, дорогой забор. А он стоял старый, деревянный, с каменным первым этажом, широким крыльцом и окнами, в которых отражался лес. Дом выглядел так, будто его много раз перестраивали, но он всё равно сохранил своё упрямое лицо.

– Добро пожаловать, – сказал Максим. – Не ломайте ничего, что выглядит дороже вашей стипендии.

– То есть всё? – уточнила Даша.

– Особенно всё.

Вика первая влетела внутрь. Никита понёс пакеты. Артём поднял свою книгу, как щит. Даша потащила меня за собой.

На пороге я оглянулась.

Лес стоял совсем близко. Тёмный, густой, с влажным запахом земли и хвои. Над верхушками деревьев уже бледнело вечернее небо.

В нём мелькнула тонкая белая черта.

Очень быстро.

Я моргнула.

Ничего.

– Ань, ты идёшь? – крикнула Даша.

– Да.

Я вошла в дом и решила не думать о небе.

Получилось плохо.

Глава 3. Пятница, особняк, лес

Дом Вронских шумел так, будто давно ждал нас и теперь никак не мог нарадоваться.

Сначала хлопали двери. Потом кто-то уронил сумку на лестнице, и по ступеням покатились банки с энергетиком. Две разбились. Пол стал липким, пахнущим искусственной клубникой, а Максим, хозяин дома и человек с самым спокойным лицом среди всех присутствующих, только махнул рукой.

– Не страшно. Тряпка под раковиной.

– Где раковина? – спросил Никита. Он держал в одной руке спортивную сумку, а в другой – пакет с чем-то стеклянным и явно алкогольным.

– На кухне.

– А где кухня?

– Там, где пахнет едой.

Никита подумал, кивнул и пошёл не туда.

Я стояла в холле с рюкзаком на плече и пыталась не улыбаться слишком явно. Почему-то не хотелось сразу показывать, что мне нравится. Дом был громкий, чужой, слишком живой. Люди проходили мимо, смеялись, звали друг друга по именам, которых я не знала. Пахло мокрой обувью, сыростью леса, старым деревом и дорогими духами.

И всё равно внутри что-то осторожно расправлялось.

Может быть, потому что здесь никто не знал, какой я должна быть.

– Ань, ты чего застыла? – Даша толкнула меня плечом. – Пойдём комнату займём, пока нормальные не разобрали.

– Нормальные – это какие?

– Где кровать не скрипит от одного взгляда.

– Ты уже проверяла?

– Я человек опыта.

На втором этаже было теплее. В коридоре пахло пылью, старым лаком и чем-то травяным. Комнаты располагались по обе стороны. Двери почти все были открыты. Ребята заглядывали внутрь, бросали вещи на кровати, спорили, кто с кем будет жить.