В плену у Облака

И он вошел.

Без стука, без предупреждения. Дверь в ее апартаменты бесшумно отъехала, и он заполнил собой весь проем, впустив с собой запах бури. Он был в черной, насквозь промокшей рубашке, темная ткань прилипла к мощному рельефу плеч, груди и бицепсов, вырисовывая каждый мускул, каждую напряженную вену. Волосы были взъерошены ветром, на его резких, высеченных скулах играл лихорадочный, нездоровый румянец. От него исходила дикая, необузданная, почти звериная энергия, сбивающая дыхание. Он сбросил на пол мокрый кожаный пиджак, от которого пахло дождем и дорогой кожей, и тот упал с глухим, влажным стуком.

– Довольна ли ты гостеприимством, Алиса? – его голос был низким, хриплым от непогоды и чего-то еще, какого-то внутреннего напряжения.

Она не ответила, лишь сжала кулаки за спиной так, что ногти впились в ладони. Страх и ярость, кружась в смертельном танце, заставляли кровь бешено стучать в висках и пульсировать в самой глубине ее живота.

Он медленно прошелся по комнате, его мокрые ботинки оставляли темные следы на идеальном мраморе. Его взгляд, тяжелый и горящий, скользнул по ее фигуре – она была в одном из его «подарков», коротком, темно-бордовом шелковом халате, под которым, она знала это, как и он, не было абсолютно ничего. Шелк обволакивал ее тело, скрывая и одновременно подчеркивая каждый изгиб, и от его знания ее наготы по коже бежали мурашки.

– Ты не использовала бассейн. Не посещала библиотеку. Ты просто… ждешь. – Он остановился напротив нее, его грудь вздымалась. – Какого черта ты ждешь? – в его привычно-ледяном тоне прозвучала нотка настоящего, живого раздражения, и это было ново и опасно. Его обычная, вселенская уверенность дала трещину, и из этой трещины било пламя.

– Я жду, когда мой тюремщик соблаговолит объявить условия моего заключения! – выпалила она, и голос ее прозвучал резко, почти дерзко, сорвавшись с губ от накопившегося напряжения.

Он резко, словно пружина, обернулся. Его глаза, цвета грозового неба, вспыхнули ослепительной молнией.

– Тюремщик? Я предложил тебе сделку. Защиту в обмен на лояльность!

– Лояльность? – она заставила себя рассмеяться, и звук вышел горьким и надтреснутым. – Вы называете это лояльностью? Запереть меня здесь, как вещь на складе, заставлять меня носить вашу одежду и дрожать от каждого вашего шага!

Он шагнул к ней. Быстро. Опасно. Сократив расстояние между ними до нуля.

– Ты – моя вещь! – прорычал он, и его дыхание, горячее и влажное, обожгло ее лицо. – Ты сама это подписала, когда согласилась на сделку в той машине! Ты продалась, Алиса! Или ты уже забыла вкус своего страха в том переулке? Хочешь, я напомню?

Они стояли нос к носу. Она чувствовала исходящее от него тепло, запах дождя, кожи, пота и чего-то дикого, чисто мужского, отчего у нее перехватывало дыхание и подкашивались ноги. Ее грудь, обнаженная под шелком, вздымалась, прижимаясь к мокрой, холодной ткани его рубашки, и она ощущала жесткую мускулатуру его торса. Шелк халата скользил по ее коже, обманчиво нежный, напоминая о ее абсолютной наготе, о беззащитности перед этим человеком.

– Я тебя ненавижу, – прошипела она, вкладывая в эти слова всю свою ярость, все отчаяние, всю накопившуюся ядовитую страсть.

Уголок его рта дернулся в жестокой, торжествующей усмешке. Его рука молниеносно обвила ее талию, прижав ее к себе так плотно, что она почувствовала каждую мышцу его живота и жесткую пряжку его ремня.

– Ненависть – это честно. А я, как ты уже поняла, больше всего на свете ценю честность. И сейчас я почувствую ее на вкус.

Его рука молниеносно вцепилась в ее волосы у самого затылка, резко запрокидывая ее голову назад и заставляя вскрикнуть от внезапной, острой боли, смешанной с шокирующим возбуждением. Он не просто держал – он владел, контролируя каждое движение ее головы, притягивая ее лицо к своему с неумолимой силой.

– Ты ненавидишь меня? Хорошо. Покажи мне эту ненависть, – его горячее дыхание обжигало ее губы. – Докажи, что в тебе есть хоть что-то живое, кроме трусливого страха.

И его губы грубо, почти жестоко прижались к ее. Это не был поцелуй в привычном понимании. Это было насильственное проникновение, завоевание территории. Он кусал ее губы, заставляя их раскрыться с болезненным стоном, его язык немедленно захватил ее рот – властный, требовательный, не оставляющий пространства для сопротивления. Вкус его был терпким, как выдержанный коньяк, и опасным, как самый изощренный яд. Она пыталась оттолкнуть его, била кулаками по его мокрой от дождя груди, но он был несокрушим, как гранитная скала, и ее удары лишь заставляли его мышцы напрягаться сильнее.

Ее собственное тело поднимало мятеж против воли. Волна жара, горячая и предательская, накатила на нее, заставляя кровь пульсировать в самых сокровенных местах. Ненависть смешивалась с животным возбуждением, страх – с порочным, запретным любопытством. Ее колени подкосились, но он держал ее, его рука в ее волосах была железным обручем, не позволяющим упасть.

Он оторвался, его дыхание было тяжелым, грудь вздымалась. Глаза пылали темным, почти черным огнем желания и власти.

– Твое тело говорит мне правду, даже если твой язык продолжает лгать. Оно уже выбрало меня.

Одним резким, уверенным движением он сорвал с нее шелковый халат. Ткань соскользнула на пол бесшумным, стыдливым облаком. Она осталась стоять перед ним совершенно обнаженной, дрожа от ярости и стыда, но не опуская глаз, бросая ему вызов. Ее кожа покрылась мурашками, розовые соски напряглись и затвердели от холода и.… от его всепоглощающего взгляда. Он смотрел на нее так, будто разглядывал свою законную добычу, оценивая каждую линию, каждый изгиб, каждую родинку.

– Вот кто ты теперь. Ничего. Только то, что я позволяю тебе быть, – прошептал он, и его пальцы медленно провели от ее ключицы вниз, к груди, заставляя ее содрогнуться. – Холст для моих желаний.

Он толкнул ее к массивному кожаному дивану. Она упала на прохладную кожу, и прежде, чем успела подняться, его тяжелое, мускулистое тело придавило ее, входя между ее раздвинутых бедер. Его руки сковали ее запястья, прижав их к дивану над головой в безжалостном захвате. Борьба была бессмысленна – его физическое превосходство было абсолютным, непререкаемым.

– Прекрати! – выкрикнула она, но в ее голосе была уже не чистая ярость, а отчаянная, слабая мольба, смешанная с непроизвольным возбуждением.

– Нет, – его губы прикоснулись к ее уху, язык обрисовал ее мочку, а голос был низким, горячим шепотом, который проникал прямо в мозг, в кровь, в самое нутро. – Ты прекратишь сопротивляться. Ты примешь это. Ты примешь меня. Всю мою силу, всю мою волю.

Его рот скользнул по ее шее, оставляя влажные, жгучие следы, которые потом обязательно превратятся в синяки – метки собственности. Зубы слегка сдавили нежную кожу на плече, и она вскрикнула – от боли, от шока, от невыносимого, стыдного возбуждения, заставлявшего ее бедра непроизвольно сжиматься. Он двигался ниже, его горячее дыхание обжигало кожу между грудей. Его губы и язык захватили один напряженный, болезненно чувствительный сосок. Он не ласкал его – он наказывал, заставляя ее выгибаться и стонать, ненавидя себя за каждый издаваемый звук, за каждую предательскую каплю влаги между ног.

Его свободная рука скользнула между ее раздвинутых бедер. Она инстинктивно сжала их, пытаясь закрыться, но его колено грубо, без церемоний раздвинуло их, открывая самую сокровенную часть ее тела для его вторжения.

– Не делай этого, – прошептала она, и по ее щеке покатилась слеза – слеза бессилия, позора и непостижимого, извращенного наслаждения. – Пожалуйста…

Он посмотрел на нее сверху вниз. Его лицо было искажено гримасой темной, неконтролируемой страсти.

– Ты уже отдала мне на это право. Сейчас ты просто выполняешь условия нашего… контракта.

Его пальцы, сильные и уверенные, нашли ее горячее, влажное ядро. Он не стал входить в нее сразу – вместо этого начал медленно, методично водить вокруг клитора, заставляя ее бедра непроизвольно дергаться. Каждое прикосновение было одновременно пыткой и наслаждением, унижением и обещанием. Она пыталась сжать бедра сильнее, но его колено надежно фиксировало ее в раскрытой позе.

– Видишь? – он прошептал, его палец скользнул внутрь, всего на сантиметр, заставляя ее резко вдохнуть. – Твое тело принимает меня. Оно жаждет этого.

Два его пальца вошли в нее глубже, растягивая, заполняя. Боль смешивалась с неприличным, огненным удовольствием. Он двигал ими с медленной, неумолимой ритмичностью, каждый раз достигая какой-то невыносимо чувствительной точки внутри, от которой по всему телу разбегались электрические разряды. Ее стоны стали громче, менее контролируемыми. Она пыталась отвернуться, но его рука в ее волосах вернула ее лицо к себе.

– Смотри на меня, – приказал он хрипло. – Смотри, как ты отдаешься тому, кого ненавидишь.

Его пальцы вышли из нее, блестящие от ее собственной влаги. Он расстегнул ремень, брюки, и через мгновение его напряженный, тяжелый член прижался к ее влажному входу. Он был огромным, пугающим, и на секунду в ее глазах вспыхнул настоящий ужас.

– Это твоя реальность теперь, Алиса, – прошептал он, входя в нее одним резким, безжалостным толчком, заполняя ее полностью, заставляя вскрикнуть от шока и боли, смешанной с невероятным ощущением полноты. – Я – твоя реальность.

Он вошел в нее не как любовник, а как завоеватель, штурмующий последнюю крепость ее сопротивления. Его пальцы, все еще влажные от ее собственного предательского возбуждения, вонзились в ее бедра с такой силой, что наутро проступят синяки – фиолетовые тени его власти. Каждый толчок был точным, выверенным, лишенным всякой нежности, лишь демонстрирующим его абсолютный контроль над ее телом, над ее реакциями, над самой ее душой.

– Ты чувствуешь это? – его голос был низким, хриплым от напряжения, губы прижались к ее уху, зубы слегка сдавили мочку, заставляя ее вздрагивать. – Ты чувствуешь, как твое тело принимает меня, даже когда твой разум кричит 'нет'?

Он изменил угол, и новый, еще более интенсивный вихрь ощущений пронзил ее. Боль, острая и жгучая, смешалась с таким пронзительным, почти невыносимым удовольствием, что ее ногти впились в его плечи, оставляя на коже красные царапины. Она пыталась сомкнуть бедра, слабая попытка восстановить хоть каплю контроля, но его колени с легкостью удержали их раздвинутыми, демонстрируя всю тщетность ее сопротивления.

– Нет? – он усмехнулся, его глаза, темные и бездонные, пылали триумфом. – Твое тело говорит мне 'да'. Слушай его.

Одной рукой он схватил ее за оба запястья, с легкостью прижав их к дивану над головой. Его другая рука опустилась между их тел, и большой палец нашел ее клитор, набухший и невероятно чувствительный. Он начал водить им кругами – жестко, безжалостно, в такт своим толчкам. Двойная атака на ее чувства была невыносима. Волны удовольствия, горячие и тяжелые, накатывали одна за другой, каждая выше предыдущей.

– Перестань… бороться… с этим, – он произносил слова отрывисто, с каждым мощным движением бедер. – Кончи для меня. Покажи мне, что ты моя. Не на словах. Здесь.

Ее дыхание превратилось в прерывистые, хриплые вздохи. Глаза закатились, мир сузился до ощущений, которые он в ней вызывал – до боли, которая превращалась в наслаждение, до унижения, которое становилось освобождением. Она ненавидела его. Боже, как она ненавидела его в этот миг. Но ненависть была лишь еще одним видом страсти, самым горючим топливом.

– Я.… я не могу… – прошептала она, ее тело напряглось, как струна, на грани разрыва.

– Можешь, – его голос прозвучал как приказ, обжигающий и безоговорочный. – И ты сделаешь это. Сейчас.

И он начал двигаться. Это не было любовью. Это была ярость, выплеснутая через тело. Каждый толчок был ударом, каждое движение – утверждением власти. Он держал ее бедра, контролируя ритм, глубину, все. Сначала она лишь лежала, принимая это, вся в слезах и боли. Но потом ее тело, предательское, отзывчивое тело, начало отвечать. Боль стала приглушенной, уступая место нарастающей, темной, всепоглощающей волне наслаждения. Она ненавидела его. Ненавидела себя. Но ее бедра сами начали двигаться навстречу ему, ее ноги обвились вокруг его талии, втягивая его глубже.

Он видел это. Видел, как ее сопротивление тает, как ее глаза затягиваются влажной дымкой удовольствия сквозь слезы. Его губы вновь нашли ее, и этот поцелуй был уже другим – все таким же властным, но теперь в нем была горькая победа и взаимное признание этой порочной связи.

Он ускорил движения пальца, давление стало почти болезненным, а толчки – еще более глубокими и властными. И ее сопротивление рухнуло. С громким, срывающимся криком, в котором было отчаяние, стыд и невероятное, сокрушительное освобождение, ее тело затряслось в мощном, долгом оргазме. Спазмы ее внутренних мышц сжимали его, и она почувствовала, как он издает низкий, животный стон, его собственное тело напряглось в пиковом наслаждении. Он вогнал себя в нее до упора, и она почувствовала горячие пульсации его семени внутри себя – последний, самый глубокий знак его владения.

Чувствуя ее конвульсии, он издал низкий, гортанный стон и, с силой вдавив ее в диван, достиг своего пика. Она почувствовала внутри себя горячие толчки его семени, последнее меткое доказательство его владения.

Тишину нарушали лишь их тяжелые, прерывистые вздохи и завывание бури за стеклом. Он лежал на ней, его вес пригвождал ее к месту. Его лицо было укрыто в изгибе ее шеи, его дыхание обжигало кожу.

Он не двигался несколько долгих мгновений, его тяжелое тело прижимало ее к дивану, их кожа была слипшейся от пота, дыхание медленно выравнивалось. Затем он медленно поднялся, его член с тихим, влажным звуком вышел из нее. Он стоял над ней, его глаза, теперь снова холодные и оценивающие, скользили по ее разбитому телу: по запястьям с красными отметинами, по синякам на бедрах, по ее груди, которая все еще быстро вздымалась, по влажным, растерзанным волосам, прилипшим ко лбу.

Он наклонился, поднял с пола свой пиджак, его движения были такими же собранными и контролируемыми, как и до всего этого. На пороге он обернулся.

– Спи, Алиса, – сказал он, и его голос был тихим, но он прозвучал громче любого крика. – Завтра ты начнешь учиться служить мне не только в этой постели. Но помни… – Его взгляд упал на синяк, уже проступающий на ее бедре. – …все, что ты есть, начинается и заканчивается здесь. Со мной внутри тебя.

Дверь закрылась. Алиса лежала неподвижно, прислушиваясь к отзвукам бури внутри себя. Боль пульсировала в такт уходящему сердцебиению. Стыд жёг её изнутри. Но когда она провела дрожащей рукой по влажному, липкому от их смешанных соков лобку, а затем поднесла пальцы к лицу, вдыхая его мускусный, дикий запах, смешанный с её собственным, она поняла самую страшную правду.

Это было не осквернение. Это было перерождение. Он не просто тронул её тело. Он нашёл спрятанный выключатель в самой её душе, выключатель, о котором она не подозревала, и щёлкнул им. И теперь тёмный, порочный свет лился из неё, заливая всё внутри, и этот свет был окрашен в цвет его глаз. Она была его не по принуждению, а по праву открытия. И эта мысль была одновременно самой ужасной и самой возбуждающей, которую она когда-либо знала.

Глава 5. Тени Прошлого и Шепот Шелка

Тишина, воцарившаяся после бури, была тяжелой и густой, наполненной отзвуками только что отгремевшей битвы тел. Алиса лежала на прохладной коже дивана, прислушиваясь к эху собственного унижения, которое пульсировало в ней жгучими волнами. Каждая мышца ныла, каждая кость помнила вес его тела, его власть. На ее бледной коже, будто фиолетовые вихри на мраморе, цвели синяки – отметины его пальцев на бедрах, следы его зубов на внутренней стороне бедра, уязвимой и нежной. Но странным, пугающим образом острая, режущая боль постепенно уступала место глубокой, томной, пульсирующей чувственности. Она чувствовала каждую клеточку своего тела, каждый нерв, как будто он не просто взял ее, а переродил, заставив нервные окончания пылать осознанием самих себя, пробудив к жизни дремлющие, темные рецепторы. Между ног все еще сладостно ныло, и это ноющее, влажное тепло было постоянным напоминанием о его вторжении.

Она медленно поднялась, ее тело было тяжелым и разбитым, но странно живым, и, не глядя на засохшие пятна на коже дивана – немые свидетельства их битвы-соития, – направилась в ванную. Струи горячей воды омыли ее кожу, смывая пот и запах его кожи, смешанный с ее собственным, но они не смогли смыть память. Память о его руках, сковывающих ее запястья, о его губах, обжигающих шею, о его могучем теле, входящем в нее с такой силой, что захватывало дух. Она смотрела на свое отражение в запотевшем зеркале, на смутный образ женщины с распущенными темными волосами и слишком яркими, почти лихорадочными глазами. В них уже не было чистого, животного страха. Была растерянность, глубокая, как омут. И – вызов. Крошечный, тлеющий уголек сопротивления, который он сам и разжег.

На следующее утро ее разбудил не мягкий свет из-за штор и не прислуга, а тихий, но отчетливый щелчок электронного замка. В комнату, как тень, вошел тот самый охранник – его правая рука, человек с лицом из гранита, которого она в мыслях уже прозвала Григорием. Его взгляд, холодный и пустой, скользнул по ней, лежащей в постели, не задерживаясь на открытых плечах или спутанных простынях.

– Вас ждут в кабинете хозяина. Через пятнадцать минут. Не опаздывайте.

Кабинет. Это было сердце его империи, святая святых, откуда он правил своим теневой королевством. И теперь он впускал ее туда.

Сердце Алисы учащенно забилось, но она кивнула с показным спокойствием. Она выбрала одно из предложенных платьев – темно-синее, из тяжелого, струящегося шелка, сшитое по фигуре. Оно имело высокий, почти аскетичный воротник, который, однако, не скрывал темно-лиловый синяк на ключице – свежий, еще пульсирующий. Это было молчаливое признание, клеймо, выставленное напоказ. Она не стала маскировать его тональным кремом. Пусть видит.

Кабинет Арсения поразил ее с первой же секунды. Он был таким же, как и он сам: безупречным, мощным, дышащим холодной роскошью и содержащим скрытые угрозы. Стены были обшиты панелями из темного, почти черного полированного дуба, в которых отражался тусклый свет. Пол – идеально отполированный черный мрамор, холодный под босыми ногами, на который она вступила, чувствуя себя жрицей в храме неведомого божества. Огромный стол, вырезанный из цельного куба матового черного дерева, стоял как алтарь в центре комнаты. За ним – панорамное окно во всю стену, открывающее вид на опушку леса, где утренний солнечный свет пробивался сквозь клочья тумана, создавая мистическое, почти нереальное зрелище. Воздух был густым и насыщенным – пахло старой кожей дорогих кресел, вощенным деревом, кофе и едва уловимой, но неизбывной ноткой его парфюма, смешанной теперь со сладковатым ароматом сигарного дыма.

Арсений стоял у окна, спиной к ней, погруженный в созерцание просыпающегося леса. Он был в идеально сидящих темных брюках и белой рубашке из тончайшего батиста, закатанной до локтей, открывающей сильные, жилистые предплечья с проступающими под кожей венами – те самые руки, что так недавно держали ее в плену. На нем не было пиджака, и тонкая ткань рубашки плотно облегала широкий плечевой пояс, вырисовывая каждый мускул спины. Он выглядел сосредоточенным, почти мирным, но в его расслабленной позе чувствовалась та же сдержанная, пружинящая энергия, что и перед началом вчерашней грозы.

– Садись, – сказал он, не оборачиваясь. Его голос, низкий и властный, заполнил тишину кабинета.

Она молча подошла и опустилась в низкое кожаное кресло перед его столом. Оно было нарочито низким, заставляя ее смотреть на него снизу вверх, когда он наконец медленно повернулся к ней.

Его взгляд, тяжелый и сканирующий, скользнул по ней, оценивающий каждый сантиметр: от мокрых после душа волос, собранных в тугой узел, до платья, облегающего ее грудь и бедра, до ее босых ног. Он заметил синяк на ключице. В его глазах, серых и пронзительных, мелькнуло нечто – не сожаление и не сочувствие, а скорее темное, безмолвное удовлетворение. Молчаливое «моё», прочитанное ею без слов.

– Ты выспалась? – его голос был ровным, деловым, будто они обсуждали погоду.

– Как подобается вещи, у которой нет собственной воли, – ответила она, и в ее собственном тоне прозвучала неожиданная для нее самой твердость, отточенная, как лезвие. – Сон был глубоким и безмятежным, как у мебели.

Его губы тронула легкая, почти невидимая тень улыбки.

– Хорошо. Готовность кусаться, даже будучи прижатой к стене, – полезное качество. Оно означает, что ты еще жива. А мертвые мне неинтересны.

Он неторопливо подошел к столу и сел в свое массивное кресло напротив нее, его взгляд стал тяжелым, пристальным, пронизывающим.

– Теперь поговорим о работе. Ты не думала, что я буду содержать тебя здесь, в этой золотой клетке, только для постельных утех? Ты обходишься слишком дорого для простой любовницы.

Он повернул к ней свой ноутбук, и на матовом экране ожили сложные схемы, извилистые графики, запутанные финансовые потоки, напоминающие паутину.

– Твой бывший покровитель, Леонид Громов. Он не просто хочет тебя найти и убить, чтобы замять следы. Он оказался хитрее. Он использует твое имя, твое репутацию «дурочки-воротилы», как козла отпущения, чтобы вывести из компании еще большие суммы, спрятав их в офшорных лабиринтах. – Он ткнул длинным, ухоженным пальцем в одну из строк на экране. – Вот. Здесь твоя изящная, такая узнаваемая подпись стоит под фиктивными контрактами на сумму, вдвое превышающую ту, в растрате которой тебя официально обвиняют. Он не просто подставил тебя, Алиса. Он сделал тебя вечным громоотводом, пока сам продолжает грабить свою же фирму. Каждая копейка, которую он выводит, ложится новым кирпичом в стену твоей будущей тюремной камеры. Или могилы.

Кровь ударила Алисе в виски, заставив мир на мгновение поплыть перед глазами. Она смотрела на экран, на эти бесконечные колонки цифр и свои собственные, будто бы вырванные из контекста жизни, подписи. Леонид не просто желал ее смерти. Он методично стирал ее существование, превращая в прах ее репутацию, ее профессиональное наследие, все, что она так тщательно выстраивала годами. Это было похлеще пули – это было посмертное надругательство.