В плену у Облака

Он произнес это так, будто читал ее личное дело, ее дневник, ее самые постыдные мысли. Холодный пот выступил у нее по спине, но вместе с ним пришла и волна жара, стыдливого и неотвратимого.

– Как вы… – начала она, но голос предательски дрогнул, став низким, хриплым, почти чувственным.

– Я знаю все, что происходит в моем городе, – он отложил планшет, и теперь его внимание принадлежало только ей, целиком и полностью. Он наклонился чуть ближе, и его запах ударил в нос с новой силой. – Особенно то, что пахнет деньгами… и страхом. Ты пахнешь и тем, и другим, милая. Очень интенсивно. И, должен признаться, – его губы тронула едва заметная, хищная улыбка, – это возбуждающий коктейль.

Он изучал ее с видом знатока, оценивающего редкий, испуганный экземпляр. Его взгляд, тяжелый и медленный, словно физическое прикосновение, скользнул по ее бледному, почти прозрачному лицу, задержался на испуганных глазах, где плескалась буря из страха и чего-то еще, чему не было имени, опустился к дрожащим рукам, сжатым в кулаки на коленях так, что костяшки побелели. Он видел каждую пору на ее коже, каждую ресницу, каждую каплю пота на висках.

– Твои дружки из прошлой жизни не остановятся, – его голос был ровным, но в нем слышалось железо. – Они были лишь вежливым предупреждением, шепотом на пороге. Следующий визит будет последним. И он не ограничится переулком. Они вскроют твою дверь, как консервную банку, и сделают все, что захочет Леонид. А он, должен заметить, обладает довольно… буйной фантазией, когда дело касается непослушных девочек.

– Что вам от меня нужно? – выдохнула она, ненавидя слабость в своем голосе, этот сдавленный, хриплый шепот, который звучал так пошло и вызывающе в тишине салона.

Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки. В ней не было ни тепла, ни человеческого удовольствия. Это была холодная, геометрическая расчетливость хищника, видящего идеальную ловушку.

– Ты умна. Я ценю ум. Он возбуждает. Ты в отчаянном положении. Я ценю отчаянных. В них кроется особая, дикая энергия. Ты – чистый, испуганный лист бумаги, и на нем я могу написать все, что захочу. Новые правила. Новую судьбу. Новые… желания. – Он помедлил, давая этим словам повиснуть в воздухе, тяжелым, как свинец, и неоспоримым, как приговор. – У меня для тебя предложение. Не работа. Не служба. Сделка. Слияние.

– Какую сделку вы можете предложить мне? – прошептала она, чувствуя, как от его низкого голоса по коже бегут мурашки, а между ног возникает предательское, стыдливое тепло.

– Твое молчание. Абсолютное. Обо всем, что ты могла случайно услышать или увидеть в «Эгиде». Обо всех полушепотах, о всех именах, что проскользнули мимо твоих ушей. И моя защита. Полная и абсолютная. От Громова. От полиции. От всего этого жалкого, похотливого мира, который хочет тебя сожрать, разорвать на куски и выплюнуть. – Он откинулся на спинку сиденья, его бедра раздвинулись чуть шире, демонстрируя мощную мускулатуру даже сквозь дорогую ткань брюк. – Я стану твоей крепостью. Твоим законом. Твоим Богом.

Алиса сглотнула. Ком в горле был размером с его сжатый кулак, горячий и невыносимый.

– А что взамен? – этот вопрос был вырван из самой глубины ее существа, последней попыткой сохранить видимость контроля.

Его взгляд стал пристальным, пронзающим насквозь, словно он видел ее обнаженной не только физически, но и душевно. Он медленно, с почти театральной грацией, протянул руку. Его пальцы, длинные, ухоженные, с идеально очерченными ногтевыми лунками, коснулись ее щеки. Прикосновение было прохладным, как отполированная сталь клинка, и таким же опасным. Она вздрогнула всем телом, резкий спазм прошел от виска до самых пяток, но не отпрянула. Не могла. В ее теле включился древний, животный инстинкт – застыть, замереть, когда на тебя смотрит хищник, предлагая не смерть, а нечто более сложное.

– Взамен, – тихо сказал он, и его голос приобрел бархатисто-опасные, густые нотки, похожие на вкус старого коньяка и запретного удовольствия, – ты становишься моей. Твоя жизнь, твое тело, твое послушание. Каждый твой вздох. Каждый стон. Каждая мысль. Отныне и до того момента, пока я не решу иначе. Пока не насыщусь тобой.

Его пальцы скользнули с щеки на линию подбородка, сильные и властные, заставив ее поднять голову выше, подставить уязвимое, бьющееся пульсом горло. Это был не жест нежности или утешения. Это был акт обладания, маркировки, более откровенный и вызывающий, чем поцелуй. Он изучал изгиб ее шеи, и в его глазах вспыхнул огонек голода.

– Ты будешь жить под моей крышей. Дышать моим воздухом. Спать в моей постели, если я того пожелаю. И выполнять мои поручения. Все. Без исключений. У тебя нет выбора, Алиса. Твой выбор закончился в том переулке, когда ты позволила страху стать твоим господином. Я просто предлагаю заменить его на кого-то… более сильного.

Он был прав. До жути, до боли прав. Бежать было некуда. Сопротивляться – бессмысленно, как пытаться остановить лавину. Он предлагал не свободу. Он предлагал выживание в позолоченной клетке. Самую роскошную, самую безопасную тюрьму в мире, где тюремщик будет требовать от нее не просто покорности, а полного, безраздельного самоотречения.

Она посмотрела в его серые, как пепел после пожарища, глаза и увидела в них свое отражение – маленькое, испуганное, разбитое существо. И что-то еще, глубоко в их бездне. Искру. Не надежды. А темного, всепоглощающего желания. Желания владеть, контролировать, поглотить ее целиком, не оставив и тени прежней Алисы.

– Хорошо, – прошептала она, и это слово, сорвавшееся с ее губ, стало самым тяжелым, самым горьким и самым постыдным в ее жизни. Оно пахло капитуляцией и темной, манящей сладостью порабощения. – Я согласна.

Его губы тронула та же холодная, безрадостная улыбка, но теперь в его глазах вспыхнул настоящий, неприкрытый огонь триумфа и антиципации.

– Умная девочка. Очень умная. Теперь расслабься. Перестань бороться. Это станет тебе наградой.

Машина мчалась по пустынным, сереющим улицам, увозя ее от прошлого, которое было адом. Прямо в пасть к будущему, которое было загадкой, окутанной бархатом, кожей и властью. И самое ужасное, самое порочное было то, что где-то глубоко внутри, под толстыми слоями страха, отчаяния и стыда, что-то шевельнулось, расправляя крылья. Что-то темное, запретное и влажное, что с глубочайшим, животным облегчением признавало – битва проиграна. Исчезла необходимость выбирать, бороться, бежать. Теперь можно было перестать быть собой. Теперь можно было просто… принадлежать. И в этой капитуляции была своя, извращенная, всепоглощающая свобода.

Глава 3. Позолоченная клетка

Внедорожник, черный и бесшумный, как ночной хищник, плавно скользнул за массивные кованые ворота с позолоченными навершиями в виде стилизованных волчьих голов. Ворота бесшумно сомкнулись за ними, с металлическим вздохом, словно гильотина, раз и навсегда отсекающая последнюю, хрупкую связь с внешним миром, с ее прошлым, с призраком свободы. Алиса прилипла лбом к холодному, тонированному стеклу, наблюдая, как сквозь густую, слепящую завесу утреннего дождя проступают контуры ее новой тюрьмы, ее убежища, ее ада.

Это была не просто вилла. Это была крепость, шедевр современной архитектуры, парившей на склоне загородного холма, словно хищная птица в своем недосягаемом гнезде. Сочетание стекла, бетона и темного, почти черного дерева создавало впечатление холодной, неумолимой силы, подавляющей своей масштабностью и безупречностью. Огромные панорамные окна, словно слепые, всевидящие зрачки, отражали хмурое, беременное бурей небо. Дом был потрясающим, безупречным, бездушным и абсолютно неприступным – воплощение самого Арсения Волкова в камне и стекле.

Машина остановилась под широким стеклянным козырьком. Тень – тот самый, что спас-поймал ее, чье имя она так и не узнала и, вероятно, никогда не узнает, – открыл ей дверь. Его движения были отточены до автоматизма, лицо – каменной маской.

– Пройдемте.

Она вышла под монотонный, убаюкивающий стук дождя по стеклянному навесу. Воздух, в отличие от городского смога, был чистым, влажным, пьянящим, пахло хвоей, мокрым камнем и дорогим, ухоженным газоном. Тишина – абсолютная, гробовая – давила на уши, привыкшие к постоянному гулу мегаполиса, и в этой тишине звенело что-то тревожное, зловещее.

Внутри ее встретила не просто обстановка, а атмосфера стерильного, безупречного музея современного искусства, где экспонатом была она сама. Пол из полированного темного мрамора, черного, как вороново крыло, отражал ее испуганную, съежившуюся фигурку, как бездонное, зловещее озеро. Высокие, подъемные потолки давили своим размахом. Минималистичная мебель из темного дуба и кожи – диваны, низкие столы, кресла – в каждой линии которых угадывалась цена целой жизни простого человека. На стенах – абстрактные полотна, взрывы агрессивного цвета и неистовой формы, которые стоили, она была в этом уверена, больше, чем все ее прошлые зарплаты вместе взятые, больше, чем ее жизнь. Ничего лишнего. Ни одной пылинки. Ни одной случайной детали. Ни одной живой души, кроме безмолвной тени, ведущей ее дальше.

Ее провели по длинному, тонущему в полумраке коридору, где ее шаги беззвучно тонули в толстом, ворсистом ковре цвета антрацита, впитывая каждый звук, как впитывала бы крик.

– Ваши апартаменты, – тень открыл тяжелую, массивную дверь из темного, испещренного природными узорами дерева. – Вас проинструктируют утром. Не пытайтесь выйти. Это бесполезно.

Дверь закрылась за ней с тихим, но окончательным, щелчком замка, который прозвучал в ее сознании громче любого хлопка. Алиса осталась одна. Совершенно одна в роскошном заточении.

Она медленно обернулась, осматривая свое новое жилище. Это был не просто номер. Это была полноценная, просторная квартира в стиле лакшери-отеля: гостиная с панорамным видом на бескрайний хвойный лес и извилистую, как змея, реку внизу, современная кухня с блестящей сталью, дверь в предположительно спальню. Все те же холодные, шикарные тона, дорогие, натуральные материалы, идеальный, выверенный до миллиметра порядок, который кричал о тотальном контроле. На большом диване из мягчайшей кожи лежала аккуратная стопка одежды – просторные шелковые брюки цвета шампанского, кашемировый свитер оттенка слоновой кости. Все ее размера. Идеального. Все без ярлыков, как и у него, сшитое на заказ, как униформа для новой жизни.

Этот жест – молчаливая, продуманная забота о ее комфорте – был пугающим, даже более пугающим, чем грубая сила в переулке. Он не просто лишал ее свободы. Он лишал ее выбора, ее личности, ее прошлого, ее дешевых джинсов и толстовки, пахнущих страхом. Он стирал Алису Соколову, как стирают файл с компьютера, чтобы начать писать на чистом, податливом листе новую историю.

Она подошла к окну, прижалась ладонями к холодному, идеально прозрачному стеклу. Вид был завораживающим, почти мистическим в своей суровой красоте и абсолютно безнадежным. Высокий, неприступный забор с колючей проволокой под током, вращающиеся камеры, бескрайний лес, непроходимая, темная чаща. Побег? Мысль о нем была настолько абсурдной, что вызывала горькую усмешку. Самоубийство, прыжок с этого балкона, казалось бы, более реалистичным и быстрым вариантом.

Она скинула с себя свою грязную, пропахшую чужим потом, страхом и переулком одежду, с ощущением сбрасывания с себя старой, мёртвой кожи, и залезла под душ в ванной комнате, отделанной черным матовым мрамором с золотыми прожилками. Горячая, почти обжигающая вода стекала по ее телу, смывая с нее грязь, пот и отпечатки чужих рук, но не могла смыть чувство глубокого унижения и леденящий, проникающий в кости ужас перед неизвестностью. Она стояла, прислонившись лбом к прохладной, гладкой плитке, и всем телом, каждой клеткой, ощущала каждую вибрацию этого огромного, молчаливого дома. Он был живым. Дышащим. И его сердцебиением, его пульсом была тихая, неумолимая, всепроникающая воля Арсения Волкова.

Вытиревшись насухо пушистым, невесомым полотенцем, она надела предложенную одежду. Шелк брюк приятно, почти по-ласкающему холодил кожу бедер, кашемир свитера был невесомым и нежным, как прикосновение. Эта роскошь была еще одной цепью. Она вышла в гостиную, все еще ощущая на коже следы горячей воды и прохладу шелка. И замерла, кровь стыну в жилах.

В центре комнаты, в глубоком кресле у камина, в котором уже потрескивали и стреляли искрами настоящие поленья, сидел он.

Арсений.

Он сменил свой дневной доспех – безупречный костюм – на вечерние, интимные доспехи: темные, мягкие брюки, облегающие его мощные бедра, и простую черную водолазку из тончайшей мериносовой шерсти. Ткань, как вторая кожа, обрисовывала каждый рельеф его торса – широкую грудную клетку, упругий пресс, сильные бицепсы, напоминавшие о той грубой силе, что он так легко применил в переулке. В одной руке он небрежно покручивал бокал с коньяком, золотистая жидкость которого играла в свете огня, словно расплавленный янтарь. Другая рука лежала на подлокотнике кресла, длинные пальцы расслабленно свисали, но в их неподвижности чувствовалась готовность в любой миг сжаться в кулак или вцепиться в нее. Он смотрел на пляшущие в камине языки пламени, и игра света и тени вырезала его профиль с безжалостной четкостью – высокий, почти римский нос, твердый, решительный подбородок с едва заметной ямочкой, и губы – тонкие, выразительные, которые, казалось, никогда не знали мягкой, искренней улыбки, но были созданы для приказов и, возможно, для жестоких ласк. Он был воплощением спокойной, сосредоточенной силы. Хищником, переваривающим добычу и планирующим следующую охоту.

– Нравится? – его голос был низким, расслабленным, но в нем слышалась стальная пружина. – Шелк тебе к лицу, Алиса. Он подчеркивает каждое движение твоих бедер. И скрывает ровно настолько, насколько нужно, чтобы разжечь воображение.

Он сделал небольшой глоток коньяка, его глаза скользнули по ее фигуре, от шеи, скрытой в нежном кашемире, вниз, к груди, к бедрам, обтянутым шелком, к босым ногам.

– Подойди ближе, – мягко скомандовал он. – Грех прятать такую красоту в тени. Ты теперь часть интерьера. Самая ценная его часть.

– Садись, Алиса, – сказал он, не поворачивая головы. Его голос был тихим, глубоким бархатом, но он заполнил собой все пространство комнаты, вытеснив воздух, заставив его вибрировать на одной, нужной ему частоте.

Она медленно, как по тонкому, хрустальному льду, готовому треснуть в любую секунду, подошла и опустилась на самый краешек широкого кожаного дивана напротив него. Шелк предложенных ему брюк с тихим, похожим на вздох шепотом скользил по ее коже, по внутренней стороне бедер, напоминая о ее наготой и уязвимости под этой обманчивой защитой. Кашемир свитера был невесомым, но давил на плечи тяжестью ожидания.

– Тебе нравится вид? – спросил он, его взгляд все еще был прикован к огню, как будто он спрашивал о погоде, а не о панораме ее заточения.

– Это… впечатляет, – ответила она честно, сжимая пальцы, чтобы скрыть их дрожь, не в силах назвать это холодное великолепие «домом». Это был монумент его власти.

– Безопасность не должна быть уродливой. Это первое, что ты должна усвоить. Здесь ты в безопасности. Пока выполняешь правила.

Он сделал маленький глоток коньяка, и она с болезненной четкостью представила, как теплая жидкость стекает по его горлу.

– Какие правила? – ее собственный голос прозвучал хрипло, сорвавшимся шепотом, влажным от скрытого страха и нежелательного возбуждения.

Он наконец повернул к ней голову. Его серые глаза в отсветах пляшущего пламени казались почти расплавленным серебром, жидким и тяжелым. Они изучали ее, медленно, без спешки, скользили по мокрым от душа волосам, темным и тяжелым, по лицу, лишенному косметики и поэтому казавшемуся особенно юным и беззащитным, по хрупкой фигуре, утонувшей в дорогой, но чужой, навязанной одежде. Его взгляд был физическим прикосновением, раздевающим ее более эффективно, чем любые руки.

– Правило первое, – начал он, и каждый слог падал, как отточенная сталь, – не пытаться покинуть территорию без моего сопровождения. Последствия будут… окончательными. И необратимыми.

Он сделал еще один глоток, его взгляд не отрывался от нее.

– Правило второе: не лгать мне. Ни в чем. Ни в мыслях, ни в жестах, ни в молчании. Я всегда узнаю правду. А ложь… – он чуть склонил голову, – это неуважение. Единственное, чего я не потерплю.

Он поставил бокал на стол с тихим, но весомым стуком.

– Правило третье: твое тело принадлежит мне. Ты отдаешь его, когда я этого хочу. Где я этого хочу. И как я этого хочу. Это не обсуждается. Это – аксиома твоего нового существования.

Каждое слово било по ней, как молоток по наковальне, отчеканивая ее новую реальность. Она сжала пальцы в кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы, чтобы они не дрожали. Унижение, жгучее и горькое, поднималось комом в горле, смешиваясь с чем-то темным и влажным, что сжималось низко в животе.

– Я не… я не вещь, – выдохнула она, ненавидя слабость, самый жалкий протест в своем голосе, который звучал как просьба о подтверждении.

Он медленно, с кошачьей грацией, поднялся с кресла. Его движения были плавными, но в каждой мышце чувствовалась сдерживаемая, готовящаяся к высвобождению мощь. Он подошел к ней, и его тень, огромная и всепоглощающая, накрыла ее целиком, поглотив в себе свет камина. Он пах теплым коньяком, дорогим сандаловым деревом и чистой, животной, первобытной мужской силой, от которой кружилась голова и предательски слабели колени.

– О, нет, – тихо, почти ласково прошептал он, наклоняясь к ней так близко, что его дыхание, теплое и пряное, коснулось ее губ. Его лицо оказалось в сантиметрах от нее, и она видела мельчайшие морщинки у глаз, темные, бездонные зрачки, в которых плясали отражения огня, как обещание ада и рая одновременно. – Ты не вещь. Вещь можно выбросить, когда она надоест. Ты – актив. Ценный, сложный и пока нераскрытый. И я намерен раскрыть твой потенциал. Полностью. До самой последней, потаенной дрожи.

Он протянул руку, и его пальцы, длинные, ухоженные, но с шершавыми подушечками, обхватили ее подбородок. Его прикосновение было твердым, прохладным и безоговорочно властным. Он заставил ее поднять голову, вынуждая смотреть прямо в эти серебряные глаза-бездны, от которых перехватывало дыхание и по всему телу бежали разряды запретного, стыдного тока.

– Твое сопротивление – часть твоего обаяния, Алиса. Оно придает особый вкус предстоящему… обучению. Но оно бесполезно. Ты уже моя. – Его большой палец медленно провел по ее нижней губе, заставляя ее вздрогнуть всем телом. – Твое тело знает это. Оно просто еще не сообщило об этом твоему гордому, испуганному, такому прекрасному в своем отчаянии разуму. Но сообщит. Очень скоро.

Его взгляд, тяжелый и намеренный, скользнул с ее глаз на ее губы, задерживаясь на них с таким интенсивным вниманием, словно он уже чувствовал их вкус. Она почувствовала, как по ее спине, позвонок за позвонком, пробежала не просто смесь леденящего страха и темного возбуждения, а целая буря – унизительная, предательская волна жара, которая заставила ее кожу под шелком и кашемиром покрыться мурашками. Ненависть к нему, за его власть, и к самой себе – за эту немую, позорную реакцию ее собственного тела, – закипала в груди едким, горьким комом.

– Ты ненавидишь меня сейчас, – констатировал он с ледяной, почти клинической точностью, словно читая самые постыдные записи в ее душе. Его большой палец, шершавый от древков оружия и тяжелых денежных папок, грубо, по-хозяйски провел по ее нижней губе, заставляя ее непроизвольно сомкнуть их, почувствовав навязчивое, почти болезненное давление. – Это нормально. Даже полезно. Ненависть – это просто обратная сторона страсти. Необузданной, дикой энергии. А я, – его губы изогнулись в подобие улыбки, в которой не было ни капли тепла, – предпочитаю, чтобы все вокруг меня бурлило страстями. Так ими легче управлять. Так они становятся… предсказуемыми.

Он отпустил ее подбородок, и она чуть не рухнула назад на диван, настолько все ее тело было напряжено, как струна, готовая лопнуть. Внезапная потеря его властного прикосновения ощущалась почти как физическая боль, как лишение, и это осознание вызывало новую волну ярости. Ее губы горели, будто он обжег их кислотой, и это жжение расползалось по всему телу, достигая самых сокровенных, самых темных мест.

– Отдыхай, – сказал он, уже поворачиваясь к выходу, его фигура в облегающей водолазке на мгновение заслонила свет камина, отбросив на нее новую, еще более густую тень.

– Наслаждайся тишиной. Завтра начнется твое настоящее обучение. Первый урок. Ты будешь работать на меня. Твой острый, аналитический ум, твое чутье к цифрам – все это не должно пропадать даром. Леонид был слепцом, не сумевшим разглядеть твой истинный потенциал. Я же, – он бросил на нее последний, пронзительный взгляд, – намерен выжать из тебя все до последней капли. И тебе понравится этот процесс. В этом моя уверенность.

Он вышел, и дверь закрылась за ним с тихим, но безжалостным щелчком. Он оставил ее одну в центре огромной, роскошной комнаты, с губами, которые все еще пылали от его грубого прикосновения, и с душой, разорванной на части, как тряпичная кукла. Она была унижена до самого основания. Она была в ярости. Она была в панике. Но глубоко внутри, под всеми этими слоями отчаяния и гнева, в самом темном, самом потаенном уголке ее существа, куда не доходил свет совести, тлел крошечный, порочный, живой уголек. Уголек проклятого любопытства.

«Раскрыть твой потенциал».

Что он имел в виду? Только ли работу? Или нечто большее? Нечто, что касалось не только ее ума, но и ее тела, ее нервов, ее самых скрытых реакций? И почему мысль о его абсолютной власти над ней, о том, что он будет ее «учить», заставляла ее кровь бежать по венам быстрее, а низ живота сжиматься от странного, тяжелого, влажного ожидания, от предвкушения, похожего на страх перед падением с огромной высоты?

Она подошла к огромному, от пола до потолка, окну и прижалась горящим лбом к леденяще-холодному стеклу, пытаясь остудить и тело, и разум. Дождь усиливался, заливая мир за окном сплошной, серой, безразличной пеленой, стирая границы между небом и землей, между прошлым и будущим. Она была в ловушке. В самой красивой, самой дорогой и самой прочной ловушке на свете. Но впервые за долгие месяцы бега, паники и жизни в липком, ежеминутном страхе, за ее спиной не было призраков прошлого. Не было Леонида, не было украденных миллионов, не было полиции. Перед ней, вокруг нее, над ней был лишь один-единственный, абсолютно реальный, плотью и кровью, неумолимый хищник. И эта мысль, как ни чудовищно это было, была одновременно самой страшной и самой странно успокаивающей мыслью на свете. Ее война с целым миром закончилась капитуляцией. Начиналась другая война – с ним. И она, сжимая дрожащие руки в кулаки и чувствуя, как ее предательское тело все еще помнит его прикосновение, понятия не имела, чего боится больше – того, чтобы проиграть эту войну, или того, чтобы в ней победить.

Глава 4. Гроза в стекле и стали

Прошло три дня. Три дня роскошного, оглушающего тишиной заточения. Три дня, в течение которых время растягивалось, как горячий шелк, обжигая ее своим бездействием. Арсений исчез, оставив ее на попечение безмолвной, почти призрачной прислуги и всевидящих, немых камер, чьи красные точки мерцали в потолочных панелях, как глаза демонов. Алису это не успокаивало. Это сводило с ума, доводя до исступления. Каждый час, проведенный в этой идеальной, стерильной, пахнущей кожей и деньгами ловушке, заставлял ее нервы натягиваться до предела, как струны арфы, готовые лопнуть от одного неверного прикосновения. Она изучила свое «гнездо» как загнанный зверь в клетке – безупречная сантехника из черного мрамора, гигантская кровать с бельем из египетского хлопка, вид на вечнозеленый, но безнадежно глухой лес, гардероб, ломящийся от шелков, кашемира и кожи, которые были ее новой униформой. И тишина. Всепоглощающая, давящая, звенящая тишина, которую нарушал лишь навязчивый шелест листьев за бронированным, непробиваемым стеклом.

Он появлялся лишь в ее мыслях, и это было хуже любого физического присутствия. Его образ преследовал ее днем и ночью: холодные, как зимний рассвет, серые глаза, властные, с длинными пальцами руки, которые она уже ощущала на своей коже, голос, низкий и обволакивающий, как бархатная петля, затягивающаяся на горле. Она ненавидела его. Лютой, жгучей ненавистью, от которой сводило скулы. Ненавидела за похищение, за унижение, за эту изощренную пытку неопределенностью. Но по ночам, в полудреме, когда защитные барьеры сознания ослабевали, ее собственное тело становилось предателем. Ей снились его прикосновения. Грубые. Собственнические. Исследующие. И она просыпалась с влажной от пота кожей, с тяжелым, стыдливым жаром между бедер и с горечью на губах, разъедающей ее изнутри.

На четвертый день гроза, настоящая, яростная, обрушилась на холмы. Небо потемнело до цвета синяка и расплавленного свинца, и первые тяжелые, как пули, капли дождя забарабанили по стеклянной крыше и панорамным окнам, заливая мир за стеклом стекающими потоками. Алиса стояла посреди гостиной, наблюдая, как ветер, словно невидимый великан, яростно гнет верхушки столетних сосен. Воздух в стерильном доме наэлектризовался, наполнился озоном и напряженным ожиданием. Она чувствовала это каждой клеткой своего тела, каждой оголенной нервной оконечностью – приближение чего-то неминуемого, какой-то разрядки.