Зверь внутри: остаться с тобой

— Ты хотела знать, кто я, — прошептал он ей в ухо. — Я здесь.

Она хотела ответить, но он вошёл в неё — резко, глубоко, сразу до упора. И слова кончились.

Дальше было только тело. Его член внутри неё — толстый, длинный, заполняющий целиком. Его ритм — быстрый, жёсткий, звериный. Его рычание, когда он наклонялся и кусал её за плечо — не больно, а так, чтобы пометить.

Эйва кончила почти сразу. Но он не остановился. Он продолжал двигаться, используя её влагу, её соки, её готовность.

— Ещё, — приказал он. — Я хочу ещё.

И она подчинилась.

Во сне всё было ярче, острее, реальнее. Каждое прикосновение отдавалось во всём теле, каждый толчок заставлял выгибаться, каждый его стон отзывался в ней вибрацией. Он брал её снова и снова — то сверху, то сзади, то на боку, прижимая к себе так крепко, что, казалось, они срастаются в одно целое.

В какой-то момент он перевернул её на живот, приподнял таз и вошёл сзади в тугие складки, куда уже входил той ночью. Эйва вскрикнула от неожиданности, от боли, от удовольствия, но он замер, давая привыкнуть.

— Тш-ш, — прошептал он, поглаживая её спину. — Я осторожно.

И он был осторожен. Медленные, глубокие толчки, которые постепенно ускорялись, пока боль не сменилась тем самым странным, тягучим удовольствием, которое она помнила.

Она кончила снова — на этот раз долго, судорожно, сжимаясь вокруг него, и он зарычал довольно, принимая её оргазм как должное.

А потом кончил сам — горячо, обильно, заливая её изнутри.

Эйва провалилась в темноту, но перед самым выходом из сна услышала:

— Я найду тебя. Скоро.

Она проснулась от собственного стона.

Тело горело, между ног было мокро, сердце колотилось где-то в горле. Эйва села в постели, прижимая руку к груди, и попыталась отдышаться.

Сон. Это был сон.

Но запах... она замерла, принюхиваясь. В комнате пахло им. Тем самым диким, мускусным запахом. Или ей казалось?

Эйва сползла с кровати, подошла к окну. За стеклом серел рассвет. Лес стоял тихий, спокойный, безмолвный.

Она прижалась лбом к холодному стеклу и прошептала:

— Кто ты? Чего ты хочешь?

И где-то глубоко внутри, в самой груди, отозвалось знакомое тепло. Голос низкий, вибрирующий ответил:

«Тебя».

Глава 5. Тот, кто охотится

Логан бежал.

Это было не просто движение — это было освобождение. Лапы вминали влажную лесную подстилку, мышцы перекатывались под шкурой с каждым прыжком, лёгкие раздувались кузнечными мехами, втягивая воздух, полный запахов леса.

Ночь ударила в ноздри сложной симфонией: прелая листва, хвоя, влажный мох, грибница глубоко под землёй. Где-то слева пробежала мышь. Логан уловил её страх, быстрый, как искра. Справа, метрах в двухстах, спала сова, уткнувшись клювом в перья. Впереди, за петляющим ручьём, пахло оленем. Крупным, старым, с тяжёлыми рогами.

Стая растянулась цепью, охватывая лес полумесяцем. Логан чувствовал каждого: Маркус справа, нервный, азартный, чуть вырывается вперёд; Элис слева, спокойная, расчётливая, держит ровный темп; двое молодых — Сэм и Джулс — замыкают, им пока нельзя в первые ряды, могут спугнуть добычу раньше времени.

Логан дал сигнал — короткий мысленный импульс, доступный только стае: «Заходим».

Лес взорвался движением.

Олень рванул с места, когда стая сомкнула кольцо. Крупный самец, матёрый, с шерстью, посеребрённой возрастом, и рогами, способными распороть брюхо любому, кто ошибётся. Он петлял между сосен, перепрыгивал валежник, уходил в чащу, пытаясь сбить преследователей с толку.

Бесполезно.

Логан летел над землёй, почти не касаясь её. Ветки хлестали по морде, но он не замечал. Мир сузился до одного: запах оленя, его паника, его сила, которую стая вот-вот возьмёт.

Маркус вырвался вперёд, попытался атаковать сбоку, но олень резко вильнул, едва не поддев брата рогами. Логан рыкнул, предупреждая: не лезь, я первый.

Он сделал это не из жадности. Просто зверь внутри требовал — не убийства, нет, но движения, скорости, того сладкого момента, когда всё сходится в одной точке. Единственное, что могло хоть ненадолго приглушить тупую, ноющую боль в груди — ту, что оставила после себя она.

Олень вылетел на поляну.

Секунда — и Логан прыгнул.

Удар пришёлся в бок, сбивая животное с ног. Олень рухнул, подмяв под себя кусты папоротника, забился, пытаясь встать, но Логан уже вцепился клыками в горло. Всё кончилось быстро. Почти без боли. Так, как учат старые волки: уважать добычу, не заставлять её мучиться дольше, чем нужно.

Логан отошёл, насытившись ровно настолько, чтобы зверь успокоился, он поднялся на пригорок, лёг, положил тяжёлую голову на лапы.

Мысли возвращались к ней.

Он чувствовал её даже здесь, в полумиле от её дома. Тонкая ниточка тянулась от груди куда-то в темноту, к старой избушке на опушке. Она спала сейчас. Или нет? Ей снились сны? Может быть, те же, что мучили его?

Логан зарычал тихо, сам на себя. Хватит. Он пришёл сюда, чтобы забыться, чтобы выплеснуть звериную энергию и вернуться человеком. Хотя бы на время.

— Хорошая охота, — Маркус подошёл бесшумно, ткнулся носом в загривок брата. — Ты как?

Логан мотнул головой: нормально.

— Врёшь, — Маркус улёгся рядом, тоже глядя в темноту. — Я чую. Ты весь день сам не свой.

Логан молчал. Не хотелось говорить. Даже мысленно.

— Ладно, — брат вздохнул по-человечески, хотя был в волчьей шкуре. — Пошли обратно. Элис сказала, завтра совет. Надо обсудить Харрисонов.

Они поднялись, отряхнулись и потрусили назад, к дому. В человеческом облике всё чувствовалось острее.

Логан стоял под горячими струями душа, упёршись ладонями в кафельную стену, и позволял воде стегать по спине, по плечам, по затылку. Кровь смывалась легко. Розовые разводы уходили в слив, унося с собой запах леса, смерти, охоты.

Но не уносили её запах.

Тот въелся в ноздри, в кожу, в самую кровь. Логан чувствовал его даже здесь, под паром и мылом — сладкий, тёплый, сводящий с ума. Он закрыл глаза, и перед внутренним взором встала она: раскинутая на траве, с разметавшимися волосами, с запрокинутым лицом, на котором застыло выражение чистого, животного экстаза.

Член дёрнулся, наливаясь кровью.

— Твою мать, — выдохнул Логан, опуская голову под воду.

Он вышел из душа, намотал полотенце на бёдра и прошёл в спальню. Огромная комната в башне встречала его запахом старого дерева и дорогого виски. Камин уже растопили. Видимо, Маркус постарался, зная, что брат после охоты мёрзнет даже летом.

Логан рухнул в кожаное кресло у огня, налил себе виски. Жидкость обожгла горло, но мысли не прогнала. Они всё равно возвращались к ней.

В дверь постучали.

— Открыто.

Маркус ввалился в комнату с двумя бутылками пива и пакетом чипсов: его стандартный набор для «мужских разговоров». Бросил всё на столик, плюхнулся в соседнее кресло, вытянул длинные ноги к камину.

— Ну ты и рожу скорчил, — сказал он вместо приветствия. — Прямо как у папы, когда мама в командировку уезжает.

Логан промолчал. Маркус открыл пиво, сделал большой глоток, захрустел чипсами.

— Колись давай. Что с тобой? Ты сегодня на охоте вёл себя как щенок в первую течку. Носился, слюни распустил, оленю горло перегрыз с такой страстью, будто он тебе лично должен.

— Отвали.

— Не отвалю. — Маркус повернулся к нему, упёрся локтем в подлокотник. — Я твой брат, Логан. Я чую, когда ты не в себе. И чую, что дело не просто в охоте.

Логан смотрел в огонь. Языки пламени лизали поленья, выплёвывали искры. Он думал о том, как язык той ночью лизал её между ног, по животу, по губам.

— Я нашёл её в лесу, — сказал он наконец. Голос прозвучал глухо, как из бочки.

— Девушку? Ту, без сознания? — Маркус подался вперёд. — Папа сказал, ты её домой отнёс. И что?

— Я не просто отнёс.

Пауза. Маркус ждал, не дыша.

— Я потерял контроль, Марк. Полностью. Впервые в жизни. — Логан провёл рукой по лицу. — Когда я учуял её запах, мир просто... перестал существовать. Осталась только она.

— И что ты сделал?

Логан повернулся к брату. В глазах — тени той ночи.

— Всё.

Маркус присвистнул.

— В смысле — всё?

— В прямом. Я трахнул её, Марк. Дважды.

— Она сопротивлялась?

— Нет. Тело её не сопротивлялось. Но разум... она была в шоке. А я продолжал, потому что зверь внутри требовал.

Маркус молчал, не зная, что сказать.

— А потом, — Логан провёл рукой по лицу, — потом она начала отвечать. Сначала робко, потом всё сильнее. Кончала, сжималась, звала... и мне показалось, что она хочет меня. Но я не уверен. Может, это просто инстинкт. Может, я взял то, что не принадлежало мне.

— Ты её... изнасиловал? — тихо спросил Маркус.

— Не знаю. — Логан посмотрел в глава брата. — Знаю только, что теперь ненавижу себя за это.

Маркус открыл рот, закрыл, открыл снова.

— Твою мать, — выдохнул Маркус. — Логан, ты... слушай, это жесть. Даже по нашим меркам.

— Я знаю.

— И она жива? Не сошла с ума?

— Думает, что это был сон. — Логан усмехнулся одними губами. — Сидит сейчас в доме бабки, пьёт чай, считает синяки и пытается убедить себя, что оборотней не существует.

Маркус откинулся в кресле, уставился в потолок.

— Ну и дела. И что теперь?

— Ждать. Отец сказал ждать. Пока Элис сходит, познакомится, подготовит почву. Пока охотники уйдут. Пока я не перестану сходить с ума от одного её запаха.

— А ты перестанешь?

— Нет.

— Ясно. — Маркус допил пиво, открыл второе. — Слушай, брат, я, конечно, охренел от твоего рассказа. Но... она пахнет как истинная?

Логан кивнул.

— Я никогда не чувствовал ничего подобного. Это как... как будто внутри зажигается всё. Как будто я готов убивать за неё. Как будто я готов умереть за неё. И трахать её, пока она не потеряет сознание, снова и снова.

— Прямо как папа рассказывал про маму, — тихо сказал Маркус. В голосе мелькнула зависть. — Он говорил, когда встретил её, думал, что сгорит заживо, если не прикоснётся.

— Вот. — Логан допил виски. — Точно так.

Маркус помолчал, покрутил бутылку в руках.

— Повезло тебе, — сказал он наконец. — Я имею в виду, найти свою. Даже если сейчас всё через жопу. Это же... это навсегда. А я всё ищу, ищу, а они все не пахнут. Совсем. Как будто я нюхаю картон.

Логан посмотрел на брата. В глазах Маркуса стояла тоска. Младший, двадцать пять, уже перетрахал полштата, но ни одна не отозвалась тем, что должно отзываться.

— Найдёшь, — сказал Логан. — Отец нашёл. Я нашёл. Ты найдёшь.

— Ага. — Маркус вздохнул. — Только пока я ищу, ты тут будешь с ума сходить по своей Эйве. Слушай, а какая она?

Логан закрыл глаза. Сразу всплыл чёткий до мурашек образ.

— Маленькая. Хрупкая. Тёмные волосы, длинные, до плеч. Глаза... я не разглядел цвет, но они тёмные. Кожа бледная, почти прозрачная в лунном свете. А губы... — он сглотнул. — Губы такие, что хочется целовать вечность.

— Красивая?

— Очень. Но дело не в красоте. В ней есть что-то... родное. Как будто я знал её всегда. Как будто она часть меня, которую я потерял и наконец нашёл.

Маркус смотрел на брата с каким-то новым выражением. Смесь восхищения, зависти и лёгкой грусти.

— С ума сойти, — сказал он тихо. — Я думал, это только в сказках бывает. Чтоб вот так — раз и навсегда.

— Бывает, — Логан открыл глаза, посмотрел на огонь. — И это страшнее, чем я думал.

— Почему страшно?

— Потому что теперь у меня есть что терять. — Логан повернулся к брату. — Раньше я ничего не боялся. Охотники, конкуренты, смерть — плевать. А теперь... если с ней что-то случится, я не знаю, что сделаю.

Маркус положил руку ему на плечо.

— Ничего не случится. Мы её защитим. Стая защитит. Ты сам защитишь. А пока — терпи. И не лезь к ней, пока не позовут. Ты же знаешь, если испугаешь сейчас — всё, убежит, и не найдёшь.

— Знаю. — Логан провёл рукой по лицу. — Потому и сижу здесь.

— Молодец. — Маркус встал, хлопнул брата по плечу. — Ладно, пойду я. Завтра совет, не проспи.

— Не просплю.

Маркус дошёл до двери, обернулся.

— Логан?

— М?

— Я рад за тебя. Правда. Даже если сейчас хреново, это пройдёт. А она останется. Навсегда.

Он вышел. Логан остался один. Смотрел в огонь, допивал пиво, слушал тишину. И где-то там, за лесом, за рекой, за милями деревьев, спала Эйва. Тонкая ниточка тянулась от его груди к её, пульсировала в такт сердцу. Он лёг в постель, закрыл глаза.

Логан провалился в сон быстро, как камень в воду.

Сначала была только темнота. Густая, плотная, уютная. Темнота, в которую зверь внутри прячется, когда устаёт от реальности. Логан плыл в ней, не чувствуя тела, не различая границ, и это было хорошо. Это было отдыхом.

А потом темнота дрогнула.

Он почувствовал её раньше, чем увидел. Тонкая ниточка в груди, тянувшаяся куда-то в ночь, вдруг натянулась, зазвенела, запела. И в ту же секунду темнота начала светиться — изнутри, тёплым, золотистым светом.

Она.

Логан распахнул глаза и увидел её.

Эйва стояла в центре светящейся пустоты, растерянная, испуганная, прекрасная. Та же, что в лесу: тёмные волосы разметались по плечам, бледная кожа светится в золотом сиянии, губы приоткрыты в беззвучном крике. Она не понимала, где она, как сюда попала, что происходит.

А он понимал.

Связь истинных. Отец рассказывал об этом: как в первые недели после встречи они с матерью видели друг друга во сне. Как чувствовали боль, радость, возбуждение друг друга. Как их сны становились общими, реальнее любой яви.

Значит, это правда. Она действительно его истинная.

Логан шагнул вперёд, принимая облик. Он мог явиться ей человеком — чистым, безопасным, не пугающим, но зверь внутри требовал иного. Зверь хотел, чтобы она увидела его настоящего. И приняла.

Он позволил форме течь.

Сначала зверь — огромный волк с серебристой шерстью, с горящими жёлтыми глазами, с мышцами, перекатывающимися под кожей. Он подошёл к ней медленно, давая время привыкнуть, и лёг у её ног, подставив голову под руку.

Она не отшатнулась.

Логан чувствовал её страх — тонкий, острый, как лезвие ножа. Но сквозь страх пробивалось другое: любопытство, узнавание и что-то глубже, древнее, что уже тянулось к нему навстречу.

Её пальцы коснулись его шерсти. Логан зажмурился от удовольствия. Её прикосновение во сне было таким же реальным, как наяву, даже острее, потому что здесь не было барьеров кожи и одежды. Он чувствовал каждую подушечку её пальцев, каждое движение, каждую дрожь.

Она гладила его, и он урчал — довольно, согласно, отдаваясь этому ощущению целиком.

А потом он начал меняться.

Медленно, чтобы она видела. Шерсть втягивалась, мышцы перестраивались, морда становилась человеческой. Но он оставил достаточно звериного: жёлтые глаза, когти на руках, лёгкую рябь шерсти на груди и плечах, чтобы она знала. Чтобы помнила.

— Моя, — сказал он вслух. Губами. Человеческими губами.

И шагнул к ней.

Она не отступила. Смотрела на него широко раскрытыми глазами, и в них плескался тот же голод, что жёг его изнутри. Её тело уже знало. Уже хотело. Уже текло.

Логан накрыл её собой.

Ощущение было невероятным. Во сне тела становились податливее, чувствительнее, откровеннее. Он чувствовал каждый дюйм её кожи, прижатой к его груди. Чувствовал, как твердеют соски, как учащается пульс, как между ног уже влажно и горячо.

Она хотела его. Так же сильно, как он её.

Логан вошёл резко, сразу до упора — не потому что хотел сделать больно, а потому что не мог ждать. Контроль, который он с таким трудом держал наяву, во сне ослаб. Здесь они были только он и она, без правил, без страха, без стыда.

Она вскрикнула — и застонала.

Он чувствовал, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг него, как она принимает его, как тает, растекается, отдаётся. Это было лучше, чем в ту ночь. Глубже. Честнее. Здесь она знала, кто он, и не боялась.

Логан двигался быстро, жёстко, по-звериному. Каждый толчок доставал до самого основания, до крика, до грани, за которой начинается безумие. Он кусал её за плечо — не больно, а так, чтобы пометить, оставить свой запах, свой след в самом её нутре.

Она кончила почти сразу. Первый оргазм ударил внезапно, заставляя сжиматься вокруг него с такой силой, что Логан зарычал от удовольствия.

— Ещё, — приказал он, не спрашивая. — Я хочу ещё.

И она подчинилась.

Он брал её снова и снова. Менял позы, скорости, углы, исследуя её тело, находя точки, от которых она кричала громче, сжималась сильнее, текла обильнее. Она была ненасытной. Во сне, как и наяву, её тело отвечало на каждое его движение, требовало ещё, просило глубже.

Когда он перевернул её на живот и вошёл сзади в тугие складки, куда уже входил той ночью. Она вскрикнула от неожиданности, но не попросила остановиться. Логан замер на мгновение, давая привыкнуть, гладя её спину.

Медленные, глубокие толчки, которые постепенно ускорялись, пока её тело не расслабилось, принимая его целиком, и боль не сменилась тем самым тягучим, сладким удовольствием, от которого у неё подгибались локти.

Она кончила снова — долго, судорожно, сжимаясь вокруг него ритмичными волнами. Логан зарычал довольно, принимая её оргазм как должное, как награду, как подтверждение того, что она действительно его.

А потом позволил себе кончить сам.

Он заливал её изнутри горячо, обильно, глубоко. Во сне это было так же реально, как наяву. Даже реальнее.

Она обмякла под ним, проваливаясь в темноту. Логан перевернул её на спину, убрал волосы с лица, всмотрелся в любимые черты.

— Я найду тебя, — прошептал он. — Скоро.

И почувствовал, как она уходит — из сна, из его рук, обратно в реальность, где он пока не мог за ней последовать.

Логан открыл глаза. В спальне было темно, только угли в камине тлели красным. Тело горело, член стоял колом, между пальцев всё ещё жило ощущение её кожи.

Он сел, провёл рукой по лицу. Дрожь.

Это был не просто сон. Это была связь. Настоящая, работающая, невероятная. Она была там, с ним, чувствовала то же, что и он. И она приняла его — зверя, монстра, того, кто трахал её в лесу. Логан улыбнулся в темноту впервые за долгое время.

Глава 6. Та, что просыпается

Эйва открыла глаза и поняла две вещи одновременно.

Первое: она абсолютно, полностью, всецело мокрая.

Второе: она абсолютно, полностью, всецело одна.

Это было даже как-то обидно.

Она села в постели, стянула с себя трусы — хоть выжимай, — и уставилась на них с выражением глубочайшего недоумения. Ткань была насквозь пропитана чем-то липким и пахучим, причём пахло это не только ею. Там примешивался другой запах — дикий, мускусный, до одури знакомый.

— Ну ёлки-палки, — выдохнула Эйва в потолок. — Опять двадцать пять.

Она отшвырнула трусы в угол (потом постирает, потом), откинулась на подушку и уставилась в побеленный потолок бабушкиного дома. Сердце колотилось где-то в горле, между ног всё ещё пульсировало, а в голове крутились обрывки сна.

Жёлтые глаза. Шерсть. Горячие руки с когтями, которые нежно и по-хозяйски гладили её. Он входил в неё снова и снова, доставая до самых глубин, о существовании которых она даже не подозревала.

И голос. Низкий, вибрирующий, который шептал: «Моя. Ты моя».

Эйва зажмурилась и застонала — от смущения, от удовольствия, от полного непонимания происходящего.

— Это просто сон, — сказала она вслух. Голос прозвучал хрипло, с утра всегда так. — Просто сон. Гормоны. Овуляция. Воздержание. Комбо.

Она села, обхватила колени руками и попыталась мыслить логически.

Когда у неё в последний раз был секс? Месяца два назад с Кевином. И это было... ну, никак. Кевином вообще считал, что главное в сексе — это чтобы ему было удобно, а всё остальное — «ты просто закомплексованная, расслабься». Он никогда не спрашивал, что ей нравится. Никогда не ждал, когда она кончит. Просто делал своё дело и отворачивался к стене.

А она лежала и думала: «И это всё? Это вот то, из-за чего все с ума сходят?»

А теперь — эти сны. Эти дикие, нереальные, абсолютно порнографические сны, в которых её трахает... кто? Волк? Оборотень? Полузверь с жёлтыми глазами?

И она кончает. Кончает так, как не кончала никогда в жизни. Даже просыпается мокрая, с пульсирующим клитором и ощущением, что внутри всё ещё тесно.

Эйва сползла с кровати, доковыляла до ванной, встала под душ. Горячая вода обожгла кожу, но мысли не смыла.

— Ладно, — рассуждала она, намыливая голову. — Допустим, у меня просто разыгралось воображение. Я приехала в лес, одна, в овуляцию, после двух месяцев сухого пайка. Мозг скучает, гормоны бушуют, и вот он, результат — эротические сны с участием мифических существ. Нормально. Бывает. Люди и не такое видят.

Она выключила воду, замоталась в полотенце. Выйдя из ванной, она наткнулась взглядом на подоконник. Камешек лежал на месте. Тот самый, с засохшей кровью. Она подошла, взяла его в руку, повертела.

— Если бы оборотни существовали, — сказала она камешку, — они бы не оставляли улики. Они бы всё съедали. Или заметали следы. А тут — камень. Глупость какая.

Камешек молчал. Эйва положила его обратно.

Она оделась, спустилась на кухню, сварила кофе. Села за стол, уставилась в окно. Лес стоял спокойный, зелёный, мирный. Никаких жёлтых глаз, никаких оборотней.

— Всё дело в Кевине, — решила она, отхлёбывая кофе. — Он меня так закомплековал, что теперь мой мозг компенсирует это монстрами. Потому что монстры, в отличие от Кевина, хотя бы знают, что делать с женщиной.

Она усмехнулась собственной шутке. Но внутри, где-то глубоко, шевельнулось сомнение. Слишком реально. Слишком. Она помнила запах, тепло, вес тела. Помнила, как оргазм накрывал волнами, как она кричала, как он рычал ей в ухо. Это не похоже на обычный сон.

Эйва допила кофе, поставила кружку в раковину и твёрдо сказала:

— Я нормальная. У меня просто гормоны. И богатое воображение. И давно не было мужика. Всё сходится.

Она пошла в комнату, заправила постель и вдруг замерла. Подушка пахла тем самым диким, мускусным запахом, который преследовал её со вчерашнего дня. Она прижала подушку к лицу, вдохнула глубоко. Это был не её запах.

— Так, — сказала Эйва, отбрасывая подушку. — Либо у меня в доме живёт невидимый оборотень, либо я схожу с ума. Второе вероятнее.

Она решительно вышла из спальни, закрыла дверь и отправилась пить чай. И больше не думать об этом. Вообще. Но где-то в груди, под рёбрами, странно тянуло. Как будто тонкая ниточка тянулась от неё куда-то в лес, к тому, кто ждал.

И голос — тот самый, низкий, вибрирующий — прошептал в голове:

«Моя».

Эйва вздрогнула, оглянулась. Никого.

— Надо проверить, — сказала она вслух. — Просто пойти и посмотреть. Убедиться, что там ничего нет. И тогда можно будет спать спокойно.

Она надела кроссовки, накинула ветровку — мало ли, в лесу всегда прохладнее — и вышла из дома.

Тропинку она помнила смутно. Та ночь стёрла многие детали, оставив только обрывки: мелькание деревьев, хруст веток под ногами, жёлтые глаза. Но ноги как будто сами находили дорогу, будто тело помнило путь лучше, чем разум — поворот налево, потом направо, мимо старого дуба с дуплом, через ручей по поваленному стволу.

Через полчаса она вышла на поляну. И замерла.

Это было то самое место. Она узнала его сразу — круглую прогалину, залитую солнцем, с высокой травой и одиноким валуном посередине. В тот вечер здесь было темно, только лунный свет заливал всё серебром. Сейчас солнце стояло высоко, и каждый листок, каждая травинка виднелись отчётливо.

Трава была примята. Сильно, как будто здесь боролись. Или занимались сексом. Огромный круг, в центре которого трава вмята почти до земли, а по краям — хаотичные следы, будто кто-то метался, переворачивался, выгибался.

Эйва медленно обошла поляну.

Вот здесь она лежала на спине — отпечаток тела отчётливо виднелся в примятой траве. Чуть дальше — следы коленей, глубокие, словно кто-то стоял на коленях долго. А вокруг...

Она опустилась на корточки.

Следы. Огромные, нечеловеческие. Отпечатки лап, но не совсем лап. У них слишком длинные пальцы, слишком глубокие вмятины от когтей. И рядом — следы человеческих ног. Босых. Её собственных?

Эйва провела пальцем по земле. Когти. Настоящие когти прочертили здесь глубокие борозды, оставляя за собой тёмные полосы.

И запах. Он всё ещё витал здесь — дикий, мускусный, тёплый. Тот самый запах, что преследовал её во сне. Что пропитал подушку. Что, кажется, уже въелся в её ноздри навсегда.

Эйва выпрямилась, прижимая руку к груди. Сердце колотилось где-то в горле.

— Этого не может быть, — прошептала она. — Этого просто не может быть.