Я дам тебе тысячу. Принцесса Виноделия

Я поговорю с Летицией после праздников.

А пока я нахожу в телефоне нужную песню, и салон Универсала заполняется радостной рождественской мелодией Ho-ho-ho! Но голос Sia я не слышу. В моей голове звучит она.

Я закрываю глаза и устремляюсь к ней в Лондон всем своим существом.

Существом, которое ее не уберегло.

Глава 3. Туманный Альбион

Офелия. Тогда

Я знала, что он позвонит. Понимала, что разговоры с ним – это часть моего долга, и в ближайшие два года я от него не отделаюсь. Мне хотелось помочь Каетано, потому что я всю жизнь провела под одной крышей со лжецом и могла распознать ему подобного за метр. Каетано таким не был. Его обманула собственная семья.

Смотрю на входящий звонок и не решаюсь взять трубку. Я стою на руинах разрушенного королевства, невольно втянутая в чужое горе. Люция возится на маленькой кухне с видом на водосточную трубу и кусочек неба, стараясь заглушить грохотом тарелок свои рыдания. Ноэль пытается распаковать чемодан, но у нее неважно получается: она уже полчаса сидит на полу своей новой комнаты и гипнотизирует взглядом деревянный пол. Почему-то я решаю, что хуже уже не будет, и принимаю вызов.

– Привет.

– Вы добрались? Как квартира? – сразу же кидается Каетано с вопросами. Слишком явно, он сильно палится. Он и сам это понимает, быстро замолкая.

– Мы прилетели, разбираем вещи. Тебе следует быть осторожнее. Представь, что говоришь с другом или с каким-нибудь акционером, – пробую подсказать я.

– Сам знаю, прости.

– Хочешь… хочешь я дам ей трубку? – неуверенно интересуюсь я.

– Да! Да, пожалуйста, да.

– Сейчас.

Спрыгиваю с кровати, на которой лежит пока лишь матрас и моя толстовка, и направляюсь в узкий длинный коридор, откуда заворачиваю в соседнюю спальню, где так и сидит на полу Ноэль.

– Эли… – тихо зову я. Она вздрагивает, подняв на меня зареванные припухшие глаза с полопавшимися капиллярами. Я опускаюсь рядом с ней на колени и протягиваю ей телефон. – Это Каетано. Поговоришь с ним?

Карие глаза широко раскрываются. Очень медленно она тянется к телефону и прижимает его к уху.

– Каи, – только и может прошептать Ноэль.

На том конце линии плотину просто прорывает. Я сижу рядом, так что мне все отлично слышно. Каетано в потоке своего отчаяния забывает обо всем: об осторожности, о сдержанности и о том, что их с Ноэль отделяет неисправимое расстояние. Они не окажутся рядом ни сегодня, ни через год. Я успела понять, что Ноэль потеряла право на контроль над «Гарсиа Интерпрайзес» из-за того, что один из филиалов открылся в Пуэрто-Рико, где совершеннолетие наступает в двадцать один год.

Их отделяет два года в лучшем случае. Это настоящая пропасть. Слезы катятся по щекам Эли одна за другой, ее колотит от беззвучных рыданий, и я вижу, что признания в любви Каетано причиняют ей сейчас почти физическую боль.

Этот разговор погубит их обоих. Так что я выхватываю телефон из дрожащей руки Ноэль и, пока не стало слишком поздно, отключаю вызов.

Из ее груди вырывается рыдание, которое раздирает мою душу на куски. Взвыв от отчаяния, Эли утыкается лицом в ладони и плачет навзрыд. У этого горя, как будто бы и нет конца.

– Я ненавижу любить его! Ненавижу! – вскрикивает она.

– Он все исправит, обязательно, – пытаюсь успокоить ее я. Телефон снова надрывается от входящего звонка, так что я отключаю звук и отталкиваю его подальше в пыльный угол. – Каетано очень сильно тебя любит. Вот увидишь, – приговариваю я, думая, что делаю все правильно. Глажу длинные золотистые локоны Ноэль, ощущая, как она трясется под моими руками. Думаю, что от слез, но оказывается, что дело не в них.

– А что ты скажешь мне на то, что наша встреча не была случайностью?! – севшим от злости голосом спрашивает Ноэль. Ее душат рыдания, но она перебарывает их, чтобы говорить дальше. – Каетано познакомился со мной, потому что этого хотел его отец. Он знал, где меня искать. Если бы не сеньор Дельгадо, мы могли бы никогда не встретиться с Каетано, и мой папа сейчас был бы жив. Но беда в том, что я уже бросилась ему под колеса, уже отдала ему свое сердце и продолжаю считать его любовью всей своей жизни, а мой папа лежит в могиле! И никто его оттуда уже не достанет!

Руки Ноэль дрожат от накатившей истерики, когда она стискивает кулон на своей шее.

– Я ненавижу любить Каетано! – рычит она, не обращая внимания на потоки слез, бегущие по ее пылающим щекам. – Потому что не могу перестать! Несмотря на все то, что натворила его семья! Если бы не они… мой папа сейчас был бы жив, ты понимаешь это, Офелия?! Каетано отпустил меня, чтобы они не убили и меня тоже. А он остался с ними. Там! И я ничего не могу с этим поделать! – Ноэль кричит так, что у меня звенит в ушах, а из кухни прибегает всполошившаяся Люция.

Она подлетает к Ноэль и сгребает ее в свои объятия. Уткнувшись лицом в полную грудь своей бывшей домоправительницы, Эли разражается самыми горькими слезами в моей жизни.

– Офелия, детка, думаю, нам на какое-то время стоит убрать ножи и стекло, – тихо говорит мне Люция. Зеленые глаза, изможденные болью за свою подопечную, договаривают остальное.

Нам предстоит настоящее побоище. Где-то далеко-далеко впереди. Но пока, все, что у нас есть, это кучка рассыпавшегося пепла. И я не знаю, каким чудом из него должен возродиться феникс. Снова.

Ноэль приходилось делать это дважды. И, глядя на нее сейчас, я не знаю, захочет ли она вновь восстать из пепла всем смертям назло.

Офелия. Сейчас

В разорении моего папаши не было ничего удивительного. Рано или поздно нашелся бы человек, достаточно наглый, чтобы обобрать его до нитки. Только я не думала, что им окажется Раймонд Дельгадо. Он действовал методично и регулярно, всякий раз, когда они собирались за покерным столом. Усыплял бдительность папаши довольно крупными выигрышами в течение нескольких месяцев, чтобы в один вечер забрать у него все деньги, будь они прежде выиграны, заработаны в счет спекуляций на бирже или приняты в качестве подачек от одного магната.

Мой отец испортил все сам, без посторонней помощи.

Но это никак не должно было случиться с Ноэль. С самой жизнерадостной девчонкой на всем побережье. Уверена, она не знала и половины того, чем занимался ее отец. Сколько людей в Испании и за ее пределами боготворили его.

Да за счет сеньора Гарсиа обучалась четверть студентов Академии Вергара. Он давал работу, медицинские страховки и гарантии светлого будущего. Я лично знала минимум троих, кто учился по его стипендии. Он никогда не бросал тех, кого однажды начинал опекать. Я знаю, о чем говорю. Он не оставил меня, когда выяснил, что птичников покрывал мой отец. Птичников, убивших его сына и похитивших дочь.

Я была так слепа. Столько лет по нашему дому сновали посторонние люди. Они могли заявиться поздно ночью или рано утром. Совсем необязательно в день похищения. Съесть все запасы из холодильника, перепачкать полотенца и оставить после себя батарею из пивных бутылок. Я была уверена, что это папины коллеги по карточному столу. Потому что после их ухода у нас появлялись деньги. Большие деньги. Которые заканчивались так же неожиданно, как и появлялись.

Если бы эти люди равнялись фигурам на шахматной доске, птичники были бы пешками, мой папаша – ладьей, а неизвестный, переводивший ему деньги после каждого похищения, – ферзем. Кто был этот человек? И был ли среди фигур король?

С этими вопросами на порог нашего дома заявился никто иной, как Лукас Кортес. Он размахивал пачками купюр и требовал фамилии от моего отца. Кучерявый придурок, который хвостиком бегал за близнецами Гарсиа и этой дурой с винодельни. Кто мог подумать, что именно он разоблачит моего папашу?

Лукас не просто обвинил его в связи с птичниками. Он намекнул на то, что папаша виноват в смерти Ноя. Этот идиот даже не понял, что шквалом своих обвинений поставил меня на колени перед семьей Гарсиа. Я училась за их счет, но не имела никакого на это права. Я оказалась в вечном долгу перед Андресом Гарсиа. Конечно, мой папаша что-то сообщил Кортесу. Что, мне не было известно. Но это явно не порадовало кудряшку. Он покидал наш выставленный на продажу дом с опустошенным лицом и карманами.

В ту же ночь мы покинули Алтею, а сеньор Гарсиа разбился на вертолете.

Это был мой шанс.

Жить дальше у престарелой тетки в Бильбао вместе с пьющим неудачником, неспособным зарабатывать ни на чем, кроме собственной удачи, я не собиралась.

Мама усвистела во Францию в поисках лучшей жизни и мужчины, когда мне было только пять. Я и мой десятилетний брат Алфредо оказались перевесом в чемодане ее жизни, так что она благополучно скинула нас за борт. И мы неплохо жили втроем, пока папаша не стал играть, как черт. Алфредо убыл в Лондон, едва в его руках оказался аттестат об окончании Академии Вергара. Из нас двоих за счет отца учился только он.

Все дети, выросшие на Холмах Алтеи, имели трастовый фонд. У нас с Алфредо он тоже был, только на троих с папашей. И тот не успокоился, пока не выдоил его до последнего цента на свои отвратительные картежные вечера, которые организовывал прямо на нашей вилле.

Пока другие семьи устраивали в патио барбекю, в нашем делались ставки, а я запирала окна и двери своей спальни, чтобы никто из папашиных гостей меня не изнасиловал по пути в туалет.

Я собиралась последовать доброй семейной традиции и оставить нашего папашу разбираться с долгами в одиночку. Мне не было его жалко. Я не хотела быть, как он.

Каетано дал мне номер Люции, и мой звонок застал их с Ноэль на пересадке в аэропорту Бордо. Они собирались в Италию, Рим, к какой-то подруге Люции, но я убедила их поменять билеты и направление.

И вот уже три года мы, по моей милости, втроем гнием под проливными дождями Туманного Альбиона.

Алфредо с планами на жизнь не мелочился и открыл свой ресторан в Сохо, тусовочной артерии Лондона. «Жардин» сочетал в себе, казалось бы, несочетаемые между собой прокуренный брутальный лофт и нечто родное, солнечное и южное. Дубовая барная стойка на хромированных столбах удачно контрастировала с махровой зеленой стеной, в которой, точно светлячки, ютились крохотные лампочки. Огромное окно во всю стену днем пускало в себя все солнце, которое только было в Англии в декабре, а ночью источало жар и буйство испанского сада, заманивая к себе околевших от холода странников Сохо.

Сначала Ноэль наотрез отказалась здесь работать. О доме напоминало все: начиная с морды Алфредо и заканчивая сангрией, которую бармен Стефан мешал даже в Сочельник.

Но Люция считала иначе. Держаться за рукав Испании, пока не будет найдена дальнейшая дорога, было лучшим решением на ее взгляд. Она выучила наизусть рецепты «Жардин» и подменяла Алфредо в статусе шеф-повара, пока тот планировал открытие второго ресторана.

А в свободное от этой работы время она помогала в цветочном магазине через дорогу. Рыжеволосая испанская донна смотрелась очень забавно рядом с молоденькими продавщицами букетов для первых и последних свиданий в Сохо. Они прикладывали к цветам презерватив, она – пакетик подкормки для цветов. В перерывах они сидели в Тиндере, она – в кресле с кроссвордом из Times.

Я зову ее Пресвятая Люция.

Начнем с того, что она вообще не обязана была уезжать. К ней семейка Дельгадо никаких претензий не имела. Разумеется, с нее же нечего было взять. Но она продемонстрировала преданность, сравнимую разве что с Хатико или Бейли-Бейли-Бейли из «Собачьей жизни»2, последовав в ссылку за фамилией, которой служила больше двадцати лет и от которой осталась всего одна девчонка.

В конце концов, и эта девчонка приняла из рук моего братца фартук официантки и стала покорно выходить на смены вместе со мной. Алфредо поселил нас в своей старой квартире над «Жардин», так что мы до костей пропитались бурной жизнью Сохо.

Ноэль не захотела жить по фальшивым документам, чтобы оставаться невидимкой для Дельгадо, так что официально учиться в университете она не могла, а я не захотела. Каетано оплачивал нам обеим репетиторов по выходным, чтобы мы не отставали в учебе и не шатались по клубам от рассвета до рассвета. Я пыталась выдать это за помощь Алфредо. Как и еженедельные сеансы у лучшего психотерапевта Лондона. Но Эли быстро поняла, кто за этим стоит.

Она пыталась с ним разговаривать. Но каждый телефонный звонок заканчивался слезами, истерикой и побегами в попытках себе навредить. Первые полгода в Лондоне были настоящим безумием, пока психотерапевт, доктор Литл, не взял ситуацию под свой контроль. Ноэль травила себе душу звонками, и доктор посоветовал свести их к минимуму. Потеря отца, расставание с любимым и разлука с домом и друзьями, расшатали психику бедной Эли, словно первый молочный зуб во рту ребенка.

Ей нужно было заново научиться крепко стоять на ногах. Перестать травить себе душу. Рваться к боли за облегчением. Это должно было прекратиться. Так что врач принял единственное верное, на мой взгляд, решение: сделать их разговоры частью терапии. Ноэль и Каетано могли общаться только на его сеансах. Это не травмировало их отношения, но в то же время позволяло контролировать состояние Ноэль.

Когда Каетано звонил мне, она могла сидеть рядом, слушая его голос на другом конце линии, жадно глотать каждое слово и ничего не отвечать. Я привыкла быть их связующим звеном. Это стало нашим общим сражением.

Медленно, тяжело и больно жизнь стала входить в новую для всех нас колею.

Когда-то мы были детьми тех, кто владел ресторанами, отелями и домами. Мы учились в частной академии, плавали под началом лучших тренеров страны. У нас было все и даже больше, чем просто все. И мы не собирались терять даже толику того, чего нас лишила одна единственная семья. И говоря «мы», я говорю просто так, для красоты слова. Мне не жаль потерь своего папаши. Но Эли была девчонкой, которая любила жизнь больше, чем кто-либо, кого я знаю. И дело было вовсе не в деньгах.

Теперь я это понимаю. Дело было просто в жизни. В самом факте присутствия на земле. Сегодня, завтра и вчера. Ноэль любила именно жить. И хотя жизнь лопатой лупила ее по лицу смерть за смертью, она все равно ее любила. Просто за возможность дышать.

И Глядя, как Ноэль оживает после потери отца и состояния, и разлуки со своей первой большой любовью, я понимала, что еще не придумано то, что способно сломить ее волю.

– Фео, рискуешь лишиться столика у окна! – слышу крик Ноэль из-за двери. Черт, я совсем потеряла счет времени.

Спрыгиваю с кровати своей микроскопической спальни три на три метра, хватаю черный фартук и несусь по узкому коридору к дверям. Пятки Ноэль в поношенных конверсах уже сверкают за порогом, но я в жизни не уступлю ей столик, за которым оставляют самые щедрые чаевые.

Мы пихаемся локтями, пока несемся вниз по узкой лестнице, прыгая через три ступеньки. Грохот нашей погони слышен всем соседям. Но за три года они успели привыкнуть к тому, что мы устраиваем соревнование из любой ерунды. Из бассейна нас выгнали, но дух соперничества не выветрил никто.

– Кто первый до двери, того и стол! – ору я, когда Ноэль вылетает на улицу под начавшийся снегопад. Белые пушистые хлопья вгоняют ее в секундный ступор: забывшись, она подставляет ладонь под крупную снежинку, а я проношусь мимо с победным воплем и первой врываюсь в «Жардин».

– Погода сегодня – la belleza! – радостно сообщает Ноэль всему ресторану. Говорим мы по-английски, но у нее выходит это гораздо хуже, чем у меня. Если я спрошу, где туалет, мне на него и укажут, а Ноэлите, которая упорно изобретает свой собственный язык, укажут на дверь3. Но посетители все равно ей улыбаются и провожают глазами.

Маленькая, сияющая улыбкой блондинка, готовая быть везде и всегда. Но она перестала носить голубой и бежит стричься всякий раз, когда волосы отрастают ниже плеч. Ее гонка не останавливается.

Короткий светлый хвостик, перевязанный черной ленточкой, маячит на уровне моего подбородка, пока мы друг за дружкой выносим подносы из кухни. Сразу после Рождества клиентов не очень много, в основном друзья Алфредо, так что ближе к полуночи Ноэль отправляется к Стефану за барную стойку.

Видели бы ее сейчас мамаши из яхт-клуба! Она в совершенстве освоила шейкер и теперь готовит коктейли ничуть не хуже Стефана. Я сняла на видео, как она готовит «Джин мул» для одного из посетителей бара. Как ловко перебирает пальцами джигер, отмеряя джин и сахарный сироп, как откидывает со лба светлую прядку, давя мадлером дольки имбиря, как весело смеется над тупой шуткой Алфредо, взбивая в шейкере лед. Ставлю почку, Каетано всю ночь проворочается от возбуждения, когда это увидит.

– Это вам, сэр-сеньор! – воркует она на отвратительном английском, пододвигая хайбол широкоплечему темноволосому парню, облокотившемуся локтями о барную стойку.

– Я не стала украшать вам коктейль лаймом, а то ваше лицо и без того слишком кислое! – заявляет Ноэль. – Только un poco имбиря для профилактики гриппа!

Поражаюсь, как она вообще не сломала себе язык на такой длинной фразе. Но она еще не закончила. Когда я отправляю Каетано видео, Ноэль выдает:

– Я добавила в коктейль тот самый Лондонский джин, на который вы пялитесь весь сегодняшний вечер, сэр-сеньор!

Ноэль улыбается, как и всегда, взмахивает коротким хвостиком и возвращается к работе: двум «Голубым лагунам» для моего столика с самыми большими чаевыми.

– Весь сегодняшний вечер я пялился не на джин, – говорит незнакомец, медленно прокручивая в руке хайбол. Ноэль оборачивается на его голос, а у меня сердце катится кувырком. – А на вас.

Ноэль растерянно хлопает ресницами, а я замираю с блокнотом в руке.

– У вас отвратительная память на лица, – продолжает незнакомец за барной стойкой, – меня зовут Клето Морено. И я здесь, чтобы вернуть «Гарсиа Интерпрайзес» его истинной хозяйке.

Глава 4. Поворот не туда

Карла. Сейчас

Происходящее кажется совершенно логичным. Молодые люди, планирующие брак, начинают жить вместе. Их зубные щетки становятся в один стакан у раковины, а трусы сожительствуют в одной гардеробной. Они вместе засыпают и просыпаются, видят друг друга без лоска со всеми изъянами и недостатками. Они проводят вместе вечера и каждый день находятся в поле зрения друг друга.

Какой кошмар.

Жить под одной крышей с человеком, которого презираешь всей душой – тяжело, но еще тяжелее – жить с тем, кого ты когда-то любил больше всех на свете. До сладкой боли в сердце, до искр из глаз, до безумия, до отчаяния. С человеком, который уничтожил все, что ты когда-то любил. Два года назад, выбрав Фабиана, я потеряла Ноэль и Лукаса, лишилась авторитета у своей чирлидерской команды «Львиц». Самое главное, ничто из этого не заставило меня о своем выборе пожалеть.

Я пожалела о нем позже. Когда Дельгадо возглавили «Гарсиа Интерпрайзес». Когда я узнала, что была спланирована не только любовь Каетано и Ноэль, но и моя.

К роскошному особняку 1900-х годов на улице Пасео де Грасиа4 я подъезжаю второй. Голубые ставни на огромных частых окнах, лепнина на отреставрированном фасаде, маленькие симпатичные горгульи с фонарями, зажатыми в пастях. Я удивлена, что для своей невестки матушка Дельгадо выбрала такое знаковое для Барселоны место. Пасео де Грасиа, да и вообще сам район Эшампле5, был моим любимым местом в городе. Дом Аматльер и детище Гауди Дом Бальо – буквально в двух шагах, я смогу увидеть их из окна. А за углом – мое любимое бистро с самыми вкусными чуррос в городе. Поразительно!

Паркуюсь на выкупленном парковочном месте рядом с новеньким графитово-черным Порше Фабиана. Фургон с моими вещами дребезжит у парадного входа с распахнутыми для меня дверьми с резными решетками.

Консьерж зовет меня сеньоритой Аурелио-Лурдес и галантно придерживает створку лифта, пока мои каблуки цокают по мраморным полам просторного холла. Я остаюсь вежливой и улыбчивой ровно до того момента, когда встречаюсь с физиономией Фабиана на четвертом и последнем этаже. Меня передергивает от четного числа. Маленький пунктик.

– Привет, дорогая! – приветствует Фабиан, потрясающе точно копируя интонацию своей матери.

– Пошел к черту, финансовая подстилка! – отзываюсь я, переступая порог потрясающей, просто великолепной, квартиры.

Мы молча обходим свои владения, купленные на чужие деньги. Как я и предполагала, вид на город открывается впечатляющий: через окна в пол, пробиваясь сквозь утреннюю дымку, льется мягкий солнечный свет. Благодаря высоченным потолкам складывается ощущение, что мы поднялись минимум на шестой этаж.

Квартира очень светлая, что странно при любви Клеопатры Дельгадо к черно-белому. Полы из настоящего дуба приятно поскрипывают под ногами, пока я обхожу кухню и прилегающую к ней столовую. Только самая современная техника и убийственная кофемашина, совладать с которой я не смогу никогда в жизни. Цветы в горшках, которые я не собираюсь поливать. В гостиной – виниловый проигрыватель, который я не планирую слушать, и большой пустой книжный шкаф, где вряд ли найдется место для моих любовных романов в красочных обложках. Я выстелила ими дно чемодана, чтобы мама не заметила, когда мы паковали вещи.

По красивой светлой лестнице, словно парящей в воздухе без единого перила и закручивающейся к потолку, мы поднимаемся на второй этаж. Он явно претерпел перепланировку. Первой меня встречает просторная гардеробная с системой открытого хранения. Из нее в разные стороны уходят запертые двери.

– Если я сейчас обнаружу спальню с одной кроватью, я придушу тебя подушкой прямо сейчас, – сообщаю я, шагнув к ближайшей двери. За ней меня действительно ожидает одна кровать. Но это очень красивая кровать. С мягким светлым пологом и муслиновым покрывалом. Здесь есть балкончик, через высокие стеклянные двери я вижу на нем плетеное кресло. У окна – туалетный столик, пушистый ковер, чтобы бродить босиком, винтажная ширма, кушетка и огромное зеркало.

– Как тебе твоя комната? – звучит вопрос Фабиана поверх моей головы.

– Приличная камера. Но кровать одна, так что приготовься умереть.

– Я пошел к себе, – усмехается Фабиан. Провожаю его озадаченным взглядом через всю гардеробную, прежде чем понимаю, что он имеет в виду.

– Стой! Я имею право выбрать лучшую комнату!

Оттеснив его от прохода бедром, шагаю во вторую спальню. Она зеркальна моей, кровать стоит у противоположной стены. Полога нет, но есть симпатичный плед, напоминающий шкуру снежного барса. Обивка у мебели – теплого орехового оттенка, уютно контрастирует с гладкими досками пола. У окна стоит рабочий стол на тонких ножках, уже заваленный бумагами, над кроватью вместо панно висит огромный ловец снов.

Я никогда не жила с Фабианом, никогда не ночевала с ним в его доме на Холмах Алтеи. И сейчас у меня чувство, будто я нахожусь на вражеской территории. Здесь любую вещь можно будет использовать против него в наших словесных турнирах.

– Джейкоб6 подарил? – киваю я на ловца снов.

– Мне же нужно как-то защищаться от темных сил через стенку, – парирует Фабиан. Руки в карманах, дорожки из вен проступают на руках: ему некомфортно.

Идеально.

Я оборачиваюсь и замечаю странную вещь: белая стена между гардеробной и моей спальней мягкая и неровная. Подхожу ближе, чтобы понять, что это поролон, как в звукозаписывающих студиях. Им же обита и дверь изнутри.

– Ты поставил себе шумоизоляцию, сеньор Контракт? – удивленно спрашиваю я. – Чем ты планируешь тут заниматься, черт возьми черт?

– Смотреть порно на полную громкость, – отвечает Фабиан, берясь за мою талию и подталкивая в сторону двери, – давай-ка, тебе пора.

– Смотри, смотри, своего-то секса у тебя нет, – фыркаю я.

– Не завидуй. У тебя тоже его нет.

– Подарю тебе пачку салфеток.

На этой ноте мы расходимся до завтрака. Из-за перепланировки спальня не оборудована отдельной ванной комнатой, и это довольно печально: все же моя зубная щетка хотела бы сохранить некоторую приватность.