Сласти на рассвете

И ты киваешь с театральным шиком, а Заяц возле твоего плеча кланяется тоже, сам по себе, вызывая смех восторга и плеск аплодисментов…

О, тернии! О, сладость славы!

. .. .

Впоследствии, многие из кукловодов отсеялись, но становой костяк Детского сектора — Чепа, Куба, и я — стойко продолжали приходить.

Раиса начала пользоваться нами для кратких инсценировок про героических пацанов и взрослых времён Октябрьской революции или Гражданской войны.

Для представлений мы гримировались, наклеивали настоящие театральные усы, одевали гимнастёрки и пускали махорочный дым из самокруток. Технологию верчения газеты в «козью ножку» нам показала Раиса, но мы не затягивались, чтобы не кашлять.

С инсценировками из легендарных дней ходили мы по цехам Завода, которые покрупнее и где имелся Красный Уголок для цеховых собраний.

Там, в обеденный перерыв, на подмостках крохотных сцен, наши бесстрашные герои агитировали за власть Советов и свободу от эксплуатации. Освобождённые рабочие в спецовках жевали свою сухомятку из газетных «тормозков». Момент с верчением самокруток брал их за живое, жевание сменялось гыканьем…

~ ~ ~

Дважды в год Клуб закатывал грандиозный концерт художественной самодеятельности, на котором Директор Клуба, Павел Митрофанович, с глубоким чувством читал стихи, посвящённые Партии. Ему на смену, лучшие из учеников Анатолия Кузько, учителя игры на баяне при Клубе КПВРЗ, отыгрывали освоенные ими менуэты.

Однако украшением программы являлись, бесспорно и безоговорочно, танцевальные номера Балетной Студии, потому что их балетмейстер, Нина Александровна, пользовалась заслуженной репутацией, и к ней съезжались малолетние балетницы даже из городских районов за Переездом.

К тому же, Клуб располагал богатым гардеробом, так что Молдаванский танец Жок студийцы выплясывали в штанах с позументами, посвёркивая ухарскими блёстками жилеток, а для Украинского Гопака выходили в шароварах шириною с Чёрное море, что набегало волной необъятного прибоя на их балетные сапоги красной кожи.

Аккомпанировала им всем, включая пигалиц в снежинковых белых пачках, Аида, аккордеонистка-виртуоз, пряча за боковой кулисой сцены изящную горбинку своего династического носа.

А рядом с ней стояли и мы, в армейских гимнастёрках из костюмерной, в усах и щедрых морщинах, нарисованных гримом, в полном восхищении, как классно она шпилит с таким-то носом. Причём без всяких нот.

Красивый мужественной красотой, электрик Мурашковский читал рифмованные гуморески и пел дуэтом с лысым токарем из Механического цеха «Два ко́льори моï, два кольори́» на Украинском языке.

На правой кисти Мурашковского недоставало трёх пальцев, и этот прогал — (между большим и мизинцем) — он заполнял кружевным платочком: типа клешня краба нашла чем поживиться с очередного галеона, который Билли Бонс пустил на дно.

Пара пожилых женщин исполняла романсы, но не дуэтом, а по очереди. С каждой в отдельности, на сцену выходил Анатолий Кузько со своим баяном.

Его левый глаз даже и не косил, а неотрывно смотрел в потолок. Вот он с тобой разговаривает, а сам не здесь, а где-то. Это напрягает. Хотя начинающих баянистов, его учеников, не слишком-то, наверное, отвлекало, им ведь ещё и в ноты надо пялиться, и про себя считать «и-раз-два-три-раз-два-три…».

Для завершающего гвоздя и пика программы, упитанный блондин Аксёнов, Руководитель Эстрадного Оркестра, вёл сквозь полумрак зрительного зала свою джаз-банду к ярко освещённой сцене.

У всех инструменталистов приятный подогрето-предстартовый подъём — дай только дорваться до синкоп!

Барабаны с контрабасом тоже вожделенно изнывали за кулисами, куда их отволокли ещё до концерта, в маленькую гримёрную позади сцены. Однако свой саксофон Аксёнов приносил собственноручно.

Популярная блондинка Жанна Парасюк — тоже, между прочим, выпускница нашей школы — исполняла пару текущих шлягеров в сопровождении Эстрадного Оркестра, и концерт заканчивался общей овацией и бурными криками «Бис!»

Зал на гранд-концертах неизменно — битком. Не меньше, чем на какую-нибудь Индийскую «Зиту и Гиту» из двух серий. Сцена тонула в свете софитов с пола, на самом её краю, а также в изливавшемся с подвешенных над нею. Да ещё лучи из марсианских боевых треног вносили свою прожекторно безжалостную лепту, высясь над лепниной в балконных стенках.

В потёмках прохода вдоль стены под правым балконом, танцоры Балетной студии рысили в Костюмерную Тёти Тани, на первом этаже, переодеться к следующим номерам. Оттуда — обратно уже в переодетом образе.

Для представления героических инсценировок, Раиса научила нас правильно появляться из-за кулис, и уходить за них же, не поворачиваясь спиною к зрителям. Ещё она открыла секрет смотрения в зал — не на кого-нибудь конкретно, а так, в общем, на пятый или примерно шестой ряд. Хотя в жёстком излучении направленного в лицо прожектора даже и первые ряды сливались…

Так Клуб стал частью моей жизни, и если я долго не заявлялся домой после школы, там не переживали — торчу, как всегда, в Клубе…

~ ~ ~

В густой тьме зимних вечеров тройка морозоустойчивых мушкетеров сходилась на трамвайной остановке — для ставшей модной в роте де Тревиля забавы, c'est pour катания на «колбасе» вагона.

Технически, под этой вкусной кличкой проходила решёточка из труб, подвешенная под кабинкой водителя. Совершив обходной манёвр, мы заходили в тыл прибывшему трамваю, а при его отправлении вскакивали на «колбасу», ухватываясь за маленький выступ под окном в пустой кабинке водителя.

Своей гладкостью выступ не уступал стеклу угрюмо взирающей на нас кабинной пустоты, и не оставлял шанса стабильной уцепки, приходилось часто перехватываться и напрягать пальцы на переохлаждённой обтекаемости.

Трамвай несётся, грохоча и дрыгаясь на стыках рельс, под ногами вибрирует «колбаса» в упругих подскоках — ух-ты! клааасс!

Самый скоростной участок — между Базаром и нашей школой. Именно там трамваям заходило в голову, будто они — гонщицкая Формула 1: та-дах! та-дах! И там же мои закоченелые пальцы однажды начали сползать со скользкого выступа, но Чепа крикнул «держись!», и притиснул их сверху своей ладонью. И тут Куба проорал «капец!», потому что его пальцы сорвались, и ему пришлось прыгать с «колбасы», несущейся с первой космической.

Хорошо, что он не всадился ни в один из летящих мимо Тополей, и выбежал навстречу нам из темноты, когда от остановки мы с Чепой рванули обратно — соскребать кубинско-мушкетёрские останки с широкого древесного ствола или бетона в опорном столбе.

К счастью, трамвай не успел уехать, дожидаясь встречного с Посёлка. Мы без потерь его догнали, и продолжили в полном составе…

Этот захватывающий аттракцион не являлся частной забавой нашей ограниченно ответственной троицы, но неотчуждаемым достоянием поселковых хлопцев. Порою «колбаса», под общим весом висячей шоблы гонщиков, скребла решёткой по головкам рельс в знак протеста.

На остановочных «разминках» кондукторши спускались из вагона поразгонять шобляк.

Мы растворялись в темноте морозной ночи, трамвай трогался, и, прежде чем средство общественного транспорта успевало набрать крейсерскую скорость, «колбаса» вновь провисала под ногами пассажиров не оплативших свой проезд…

~ ~ ~

В тот день наш 7 Б после второго урока отправился на экскурсию в Завод КПВРЗ.

Первым делом нас там завели в Пожарную Команду, которая в двух шагах от Главной Проходной. Полюбовались парой «пожарок», томящихся взаперти, узницами тесного бокса без окон без дверей, однако с воротами, что тоже заперты навеки. Пожарники, со скуки, вывели в расход целый огнетушитель, демонстрируя, как далеко вылетает его пена.

Оттуда посетили цех, где заправляют кислородом высокие баллоны из железа, которые потом развозят по цехам для газосварщиков с резчиками.

В Кузнечном, ни давать, ни слушать объяснения не получилось, там постоянный гул от вентиляторов, и рёв огня в печах из кирпича. Рабочие в чёрных спецовках громадными клещами тащат раскалённые болванки из печей, чтоб небольшим подъёмным краном переложить на наковальню под какой-нибудь из гидравлических молотов.

Наш класс оглушённо постоял. Посмотрели, как один рабочий, тоже клещами, но покороче, ворочает по наковальне разжаренную добела болванку, туда-сюда. Махина у него над головой пыхтит, как динозавр, гоняет молот между высоких промасленных станин, — шарахкает, выковывает нужную форму колёсного обода для большегрузного «Белаза».

Молот как ахнет, аж дрожь волнами по полу разбегается. Окалина от заготовки, словно чешуя, отслаивается, а под ней цвет всё темнее — вот уже алый, потом тёмно-вишнёвый.

Но удивительней всего — молотова чуткость. Он может постукивать совсем чуть-чуть, или встать как вкопанный на полпути, хоть и летел уже жахнуть наотмашь.

Причём управляет им женщина в платочке, всего-навсего парой рычагов, которые торчат у этой одороблины из бока.

Когда мы тянулись уже на выход, то рядом с другим, примолкше-покинутым гидравло-молотом, я увидел россыпь металлических кружочков, размер примерно с юбилейный рубль, но толще раза в три.

Цвет мне понравился, такой красиво фиолетовый. А и к тому же, как раз бы чёткий биток получился, копейки переворачивать.

Вот я и приотстал от экскурсии, наверняка ж кружки — ненужные отходы, раз на полу валяются. В общем, я — хвать один, и тут же выронил! Он пальцы мне, падла, чуть не до кости прожёг.

А тут какой-то рабочий мимо идёт, смеётся: «Шо, сильно тяжёлая?»

А в Механическом цеху я прям прибалдел от строгального станка.

Совсем такой малорослый, неспешно обстругивает зажатую в тисках заготовку. Самое удивительное в нём — это накладка типа этикетки, отлитая из чугуна. Сообщает, что станок «Сделано в Ригҍ 1904 годъ».

Так это ж ещё до революции! Ни хрена себе! До сих пор пашет!

А чуть дальше большой Советский станок, тоже строгальный. Резец раздольными прогонами туда-сюда бегает, а рабочий в сторонке стул поставил, руки на груди скрестивши — сидит, наблюдает.

А чё, — нехилая так себе работка…

. .. .

На мой рассказ дома о впечатлениях от экскурсии, мать сказала, что я бы мог ходить в душ какого-нибудь из цехов Завода, а не ездить в баню аж до Площади Конотопских Дивизий.

Она ещё спросила, известно ли мне, что мать Вадика Кубарева работает на Заводской Градирне, что может облегчить доступ в душ остужающей башни.

По ходу обсуждения её идеи с Чепой, он мне ответил, что всю жизнь по банным дням ходит в Завод мыться. Там есть, между прочим, души и покруче, чем на Градирне.

В основном, все они открыты до восьми, но в тех цехах, что работают в три смены, вообще не закрываются.

Конечно, на Главной Проходной могут и не пропустить, но кому надо переться через проходную? Вон в конце завода, откуда вагоны на ремонт загоняют, даже и ворот нету. А на Професийной, на каждом шагу, — устроены перелазы в бетонной стене, для сподручного выноса работягами их «шабашки» после рабочего дня.

(…и вновь я вынужден прервать последовательную связь времён, и скакнуть из Конотопа на речку Варанда, а иначе — как столичной женщине из третьего тысячелетия понять провинциальный говор середины прошлого века?

Порой даже Словарь Даля не помогает. Да, в нём правильно отмечено, что слово «шабаш» может служить сигналом окончания работы. Однако глубже этого В. Даль не пошёл. Великому Русскому языку пришлось прожить ещё сто лет, и притереться к условиям жизни при развитом социализме в отдельно взятой стране, чтобы произвести «шабашку» из «шабаша».

«Шабашка» — это какое-либо изделие, произведённое на рабочем месте для дальнейшего использования его по месту жительства или, по крайней мере, вязанка древесины, наломанная из досок на работе, для обогрева хаты рабочего. Швырок «шабашки» через забор — это, своего рода, точка, поставленная в завершение рабочего дня.

(Вот почему на Посёлке прогулка вдоль стены Завода издавна считается плохой приметой, особенно во второй половине дня.)

Ну, как? Заценила мои этимологические потуги? Хорошо.

И, пока я тут, пора уже, наверное, заползать в эту мою одноместную Китайскую пагоду. Что мне в ней нравится, так это её раскладные хлысты. Складно вымудрили Поднебесники — дюжина полуметровых трубочек перераскладываются в пару гибких хлыстов, по три метра каждый. И вот уже тебе остов, чтоб натянуть палатку. А эта антикомариная сеточка на входе тоже очень хорошо работает, — молнию вжикнул и ни один комар не залетит. Снаружи вон гундосят кровососы, но фиг вам, а не в мой вигвам!

Теперь сниму рубаху и штаны, залезу в спальник «Маде ин Германия», угреюсь и — кум королю. Хорошо, когда такая древняя цивилизация Востока объединяется с такой технократической державой Запада, чтоб ты с комфортом проводил свой отдых.

Хотя, если внимательно вдуматься, они всего лишь исполнители идей, накопленных всем родом людским, сообща. Любая прибамбаса, даже самая продвинутая, даже от самой развитой державы — это общее достояние, в которое индейцы Амазонии тоже вносят лепту, одним лишь фактом своего существования. Но им, как и мне, конечно, приходится платить за эту общую собственность всего человечества…

А взять, хотя бы, тот же зиппер на входе — знаешь, кто его изобрёл? Вот то-то же… и я не знаю. Только вряд ли какой-то правитель из династии Цинь, и уж точно не кайзер Вильгельм, даже если бороду сбреет…)

~ ~ ~

Сцена — весьма сложный механизм. Кроме системы блоков манипулирующих эволюциями занавеса; не считая электрощита со множеством предохранителей, розеток, рубильников и кнопок, меняющих интенсивность и направленность световых потоков, замечаешь вдруг — там, высоко над уровнем её пола, хитросплетённую паутину металлоконструкций для подвески задника, софитов, декораций, и боковых кулис.

Во время концертов, мы не только стояли под боком прекрасноносой виртуозной Аиды, непревзойдённо вихляющей перламутровым блеском мехов её аккордеона, не только трепались с Молдавско-Украинскими павлинами из инкубатора на птицефабрике «Балетная Студия», негромко кудахтающими в ожидании, пока объявят их номер — нет! Далеко не только!

Мы неустанно исследовали таинственный мир закулисья. Любознательность привела к открытию вертикальной металлической лесенки, вмонтированной в правую сценическую стену, чьи перекладины кончались по достижении короткого балкончика, на высоте четырёх метров.

Приглядевшись, и подкрутив приклеенные усы, мы обнаруживали возможность восхождения на швеллеры под крышей, чтобы по ним перебраться на противоположный край, где над сценой тоже имеется балкончик, однако без малейшей лестницы для спуска.

Ну, так заворачивай оглобли и тарзань по швеллерам обратно, недальновидный Чунг!..

Но — чу! Что может находиться там, за той дощатой перегородкой, что протянулась высоко над сценой от стены до стены? Ага! Так это ж наверняка чердак над залом!

— Где ты лазишь весь в пылюке? Раиса тут орёт уже по полной, пошла тебя в Детсекторе искать. Щас, после снежинок, нас объявят!

. .. .

Так зародился и вызрел план бесплатного доступа к просмотру фильмов — с чердака на мостик, по лесенке на сцену, дождаться пока погаснет свет в зале, занырнул под экран, вынырнул на свободное место, сиди и смотри кино.

На первом этаже Клуба, рядом с комнатой художников, пожизненно распахнутая дверь выходила в закоулочную часть территории Завода, а рядом с ней начиналась добротная лестница, с железными ступенями и перилами, вплотную вдоль стены.

Прогулочным шагом возносишься на крышу, а там есть лаз вполне удобного окна, слухового, на чердак.

Всего-то и проблем — пробуриться через дощатую перегородку, что разделяет сцену и чердак…

Куба почему-то не подписался идти на дело. Оставил блестящую идею нам с Чепой на двоих…

Вскоре, тёмным зимним вечером с порывистым ветром, которому не хватило снега, чтобы превратиться в буран, вооружившись топором из Чепиного сараюшки, мы проникли на территорию Завода, пользуясь ближайшим перелазом.

Не мешкая и беспрепятственно, мы приблизились к тыльной части здания Клуба, поднялись на чердак и — огляделись…

Посреди обширного пространства, различился непонятный объект дискообразной формы, ориентировочно, метров до трёх в диаметре. Приблизительная высота составляла около метра над уровнем пола, вернее, над обычной для чердаков засыпкой.

Непосредственное исследование показало, что объект снабжён крышкой, также металлической. Типа случайно оставили на чердаке кастрюльку, а потом взяли и увеличили её зачем-то до 999.88%.

Частично сдвинув крышку, чтобы заглянуть под неё, мы убедились, что диск внутри — полый, а его круглое днище заметно глубже уровня нашего стояния снаружи.

Частые узкие прорези центробежно исходили от середины окружности (с отступов в 20 см от её центра) к стенкам неопознанной «кастрюли» (не доходя на те же 20 см).

Местоположение объекта относительно остального чердака, а также смутное припоминание чем-то знакомых очертаний прорезей в его дне подвели к выводу, что именно из диска свисает в зал громадная люстра с висюльками стекла молочного цвета.

Догадку тут же подтвердили длинные автоматные очереди из ППШ, заполняя диск, вперемешку с разрывами гранат, — сквозь прорези в днище. Кино про войну подельничало, по-братски, в наших не совсем законных намерениях.

Нервно скачущий по утепляющей шлакозасыпке, круг света от карманного фонарика уточнял курс крадущихся шагов наших ног.

Вскоре он упёрся в широкие доски, вертикально перегородившие весь чердак. Дедуктивно определив наиболее вероятное местоположение балкончика, — (по ту сторону толстых досок) — мы принялись расщеплять и рубить их, с целью производства, посредством топора, дыры достаточной для поочерёдного вхождения.

Древесина оказалась довольно твёрдых пород, к тому же работу замедляли затишья между боями в подчердачном пространстве.

И только прорубив одну из досок насквозь, мы осознали наличие дополнительной проблемы — преграда оказалась, фактически, двойной перегородкой (2 в 1)!

Будучи дощатой с обеих внешних сторон, она заключала в себе прослойку из листового железа.

Сэндвичная технология, которая в будущем приведёт к расцвету компании McDonald's…

Рубить сталь топором — неправильно, что и стало причиной, не позволившей нам заиметь персональную лазейку в волшебный мир киноискусства.

Строители древности знали секрет сооружения сейфообразных чердаков…

. .. .

Как оказалось, и довольно скоро, весь план с дырой в перегородке был вовсе ни к чему, потому что Раиса научила нас раскалывать Директора на контрамарки…

К шести часам вечера Павел Митрофанович пребывал, как правило, на взводе. Когда тот или иной Детсекторианец возникал у него в кабинете с челобитьем, Директор отрывал полоску от листа бумаги на своём столе и, посапывая через ноздри, чтобы держать перегар под контролем культуры, писал неразборчивее, чем врач в аптеку.

Дешифровка рецепта складывалась в «промпустить 6 (шесть) челмвк». (Или сколько уж там желающих набралось на предстоящий сеанс.) Внизу он добавлял охрененно расфигуряченную подпись, — в два раза длиннее предыдущей строки.

После того как Тётя Шура запускала в зал Поселковых киноманов, и созерцание начальных титров исподволь погружало их в предстоящие грёзы, мы подымались на второй этаж и отдавали контролёрше драгоценный клочок. Она отпирала заветную дверь на балкон, и колючим оком сверяла наше количество с иероглифами контрамарки…

. .. .

Директор Клуба сложения был короткого и плотного, но без брюха. Его слегка припухшее (а зачастую раскраснелое) лицо вполне вписывалось в такое сложение, как и серовато-волнистые волосы, которые он зачёсывал назад.

Когда работники Клуба, совместно с любителями из художественной самодеятельности, готовили полный спектакль по пьесе Островского «На бойком месте», Директор Клуба просто сделал прямой пробор на своём темени, смазал волосы вазелином, и превратился в более натурального купца Царских времён, чем когда-либо удавалось всем купеческим гильдиям вместе взятыми…

Электрик Мурашковский расхаживал по сцене в роли Помещика, в белой черкеске из костюмерной Тёти Тани, и без конца прищёлкивал нагайкой, которую держал в своей клешне вместо кружевного платочка.

Даже Заведующая Детским Сектором, Элеонора Николаевна, участвовала в полномасштабном производстве классики XIX века…

Её должность в Клубе явно превышала должность Художественного Руководителя Детского Сектора, которую занимала Раиса, потому что Элеонора являлась в Клуб намного реже, и Раиса ей подхихикивала, когда подворачивался случай.

На свои визиты, как, впрочем-то, повсюду, Элеонора прибывала в ниточно висячих серёжках с крохотными вкраплениями блестящих камушков. Эффект оттенялся девственно белой блузкой с кружевным воротником. На общий аристократизм образа работали также заторможено манерные движения рук, столь контрастные с Плебейски энергической жестикуляцией Раисы.

Единственный случай, когда в ушах Элеоноры не болтались те её размолотые блёсточки, произошёл на представлении одноактной пьесы, где она изображала коммунистку-подпольщицу, пойманную белогвардейцами.

Беляки заперли её в одной тюремной камере с блатной уголовницей из Одессы-Мамы (в исполнении Раисы), и Элеонора успела перевоспитать воровку за Советскую власть всего за один (и, к счастью, единственный) акт постановки, прежде чем Степан, Завхоз Клуба, и Руководитель Эстрадного Оркестра Аксёнов (оба в белых черкесках и балетных сапогах) увели её на расстрел.

~ ~ ~

Если Директор отсутствовал из своего кабинета, мне приходилось покупать билет, как простому смертному, в окошечке кассы, — левофланговой в одном строю со списком фильмов и запертой дверью директорского кабинета. Раз на раз не приходится.

В один из подобных случаев, я вошёл в общий зрительный зал и уселся на ряд впереди пары девочек — Ларисы и Тани, что учились в одном со мной классе, — потому что хотя кассирша чиркала в билете на какой он сеанс и место, но кто вообще заглядывал в те билеты, помимо Тёти Шуры на контроле?

Когда-то мне втайне нравилась Таня, но показалась слишком недосягаемой своим заносчивым выражением лица. Поэтому я сбросил газ, тормознул и переключился на Ларису.

После уроков, я старался догнать её на Нежинской, по которой она ходила. Однако рядом с ней всегда шагала Таня, в качестве бдительно близкой подруги, они ведь соседки.

А когда Лариса участвовала в Детском секторе, я даже один раз провожал её по Професийной до угла улицы Гоголя, но дальше она не разрешила…

В тот период Таня тоже приходила в Детсектор так что фактически по Професийной мы шли втроём. Таня всю дорогу подгоняла Ларису идти быстрей, а потом разозлилась и ушла вперёд одна.

Мы вдвоём дошли и расстались на упомянутом углу, откуда я пустился восторженно парить вдоль улицы Гоголя. В ушах моих всё ещё звенел милый девичий смех Ларисы в ответ на мой пустопорожний трёп.

Однако приблизившись к обледенелой водоразборной колонке под фонарным столбом на углу Нежинской, я не смог сохранять этот душевный подъём далее, из-за пары контрастно чёрных, на фоне белого снега, фигур.

Когда они окликнули меня подойти.

Я опознал обоих. Тот, что пониже, — парень из параллельного класса, а второй — десятиклассник Колесников из нашей же школы. Они оба жили где-то на улице Маруты.

Доверительно угрожающим тоном голоса, Колесников завёлся мне втолковывать по теме, шо если я вааще хотя бы только раз подойду к Ларисе, и если он када-нибудь услышит или ему скажут, шо я посмел, тогда, короче, в общем, я понял шО он мне за это сделает?

И эти толки об общих понятиях он повторял по кругу, малость меняя очерёдность, а меня сковал неодолимый страх, как нашкодившего пятиклашку, когда учитель на него орёт явиться завтра в школу с родителями.

И именно в этот момент я почувствовал, как что-то хапнуло меня за икру и треплет. Оглянувшись, я ожидал увидеть бродячую собаку, но там оказался совершенно пустой сугроб снега, и больше ничего. Вот когда мне абсолютно полностью дошёл смысл выражения «поджилки трясутся».

Он снова спрашивал, понял ли я его, и я бормотал, что понял. Тогда он переспрашивал, всё ли я понял, из того, шо он сказал, я мямлил, да, всё.

Но я не смотрел им в лица, а думал про себя: вот бы Дядя Толик, бывший чемпион области по штанге в полусреднем весе, пришёл сейчас за водой с вёдрами…

Нет, он так и не появился. В тот день я натаскал домой достаточный запас…

И вот теперь в публичном месте, перед лицом довольно переполненного зала, я уселся возле пары девочек, которые мне одноклассницы, а про одну из этой пары меня предупреждалось. Сурово.

Однако, целиком осознавая неосмотрительность своего поведения, иначе я, почему-то, поступить не мог. Само так получилось.

Вызывающе, не таясь, я обернулся к ним в попытке завязать, поверх спинки сиденья, разговор, сквозь гам и предсеансовый галдёж зала.