Преображение Солдатова, книга 2

Наутро Дядька вывел его на плац. Солнце только вставало, роса ещё лежала на траве, а в воздухе пахло свежестью и конским потом. Буран уже стоял оседланный – огромный, нетерпеливо перебирающий ногами, с диковатым блеском в глазах.

– Подойди, – велел Дядька.

Солдаткин подошёл. Конь дёрнул головой, захрапел.

– Не бойся, он умный, зря не обидит. Но и спуску не даст. Помни: ты хозяин, а не он. Если почует слабину – заездит.

В деревне Солдаткин ездил верхом – на маленьких крестьянских лошадках, на которых и седла-то настоящего не было. Так, мешок с соломой, верёвка вместо узды. А тут… Седло тяжёлое, кожаное, со стременами, в которые надо было попадать ногами. Буран под ним казался горой – широкая спина, мощная шея, косые мышцы под лоснящейся шкурой.

– Садись, – скомандовал Дядька.

Солдаткин взялся за луку, вставил ногу в стремя, подтянулся – и Буран пошёл в сторону. Митяй повис на стремени, едва не свалившись, кое-как вскарабкался в седло. Конь затанцевал под ним, завертелся.

– Держи поводья! – крикнул Дядька. – Не отпускай!

Солдаткин схватил поводья, но Буран уже понёс. Не галопом – так, мелкой рысью, но для непривычного это была тряска, от которой зубы стучали. Митяй болтался в седле, как куль с мукой, хватался за гриву, за луку, за что придётся.

Дядька бежал рядом, орал:

– Ногами держись! Пятками в бока! Спина прямая! Не болтайся!

Буран сделал резкий поворот – и Солдаткин полетел в пыль. Ударился больно, охнул, но тут же вскочил.

– Вставай, вставай! – кричал Дядька. – Не лежи, конь ждать не будет!

Солдаткин снова полез в седло. Буран дал ему забраться, постоял смирно, а потом взбрыкнул задними ногами. Митяй вылетел из седла, как пробка из бутылки, и приземлился в кусты.

– Хорош! – заржал Дядька. – Он тебя испытывает! Слабых он не любит!

Солдаткин выбрался из кустов, весь в листьях и пыли, с разбитой губой. Подошёл к коню, посмотрел ему в глаза. Буран смотрел в ответ – нагло, вызывающе.

– Ты злой, – тихо сказал Митяй. – Я тоже злой. Посмотрим, кто кого.

Он снова влез в седло. Буран попробовал брыкаться, но Солдаткин вцепился в гриву и держался, стиснув зубы. Конь вертелся, прыгал, вставал на дыбы – Митяй держался. Не красиво, не умело, но держался.

– Молодец! – заорал Дядька. – Сиди! Не падай!

Буран успокоился не сразу. Минут через пять он остановился, тяжело дыша, и покосился на седока. Солдаткин сидел, вцепившись в луку, и чувствовал, как дрожат ноги.

– Слезай, – сказал Дядька. – На сегодня хватит.

Митяй сполз с коня, едва держась на ногах. Всё тело болело – плечи, спина, ноги, даже зубы.

– Ничего, – усмехнулся Дядька. – Завтра будет больнее. А послезавтра – ещё больнее. Но через месяц сядешь как влитой. И Буран тебя зауважает.

– Почему? – спросил Солдаткин.

– Потому что ты не сдался. Конь это ценит. Он сильных любит. Как люди.

Солдаткин посмотрел на Бурана. Тот стоял, опустив голову, и казался почти мирным.

– Завтра, – повторил он. – Я приду.

– Знаю, – сказал Дядька. – Ты упрямый. Это хорошо. Упрямство – половина науки.

Солдаткин поплёлся в каморку, смывать пыль и кровь. А в голове стучало: «Ты хозяин, а не он. Ты хозяин…

Часть 10. Конюшня

После первой выездки Солдаткин еле добрался до конюшни. Ноги гудели, спина болела, но надо было задать корм Бурану. Конь смотрел на него насмешливо, но стоял смирно, позволяя чистить себя скребницей.

В конюшне было тепло, пахло сеном, навозом и лошадиным потом. Стояли ещё несколько лошадей – гайдуцкие, ухоженные, с блестящими боками. У стойла курили трое – крепкие, обветренные мужики в одинаковых куртках. При появлении Солдаткина они замолчали и уставились на него.

Он узнал их – гайдуки, что несли службу в усадьбе. Старшего, верзилу с длинными руками и маленькими злыми глазками, звали Хорёк. Двое других – молодые, по фамилиям он не знал.

– А вот и наш бычок пожаловал, – усмехнулся Хорёк, сплёвывая на пол. – Барынин любимчик.

Солдаткин промолчал. Продолжал чистить Бурана.

– Глухой, что ли? – Хорёк подошёл ближе. – Я с тобой разговариваю.

– Слышу, – ответил Солдаткин, не поворачиваясь.

– А слышишь, так отвечай, когда старшие спрашивают.

– Ты мне не старший, – спокойно сказал Митяй. – Дядька старший. Ты – гайдук, как и я.

Хорёк за спиной Солдаткина переглянулся с товарищами, те заулыбались.

– Смотри какой смелый, – протянул он. – А ну, повернись.

Солдаткин повернулся. Хорёк стоял в двух шагах, набычившись, сжав кулаки.

– Ты думаешь, если барыня тебя в постель пускает, так ты тут главный? – тихо спросил он. – Здесь другие порядки. Понял?

Солдаткин смотрел ему в глаза. Не отводил взгляд, не хмурился, не улыбался. Просто смотрел – тем самым взглядом, от которого в деревне мужики отступали, а нечисть шарахалась.

Хорёк постоял, постоял, потом сплюнул и отошёл.

– Ладно, – буркнул он. – Работай. Но я за тобой приглядываю.

Солдаткин молча вернулся к Бурану. Внутри у него всё кипело, но он держал себя в руках. Барыня учила: иногда молчание сильнее крика. Дядька говорил: в бою главное – не горячиться, а думать.

Он запомнил Хорька. Запомнил его лицо, его походку, его манеру говорить. Всё пригодится. Когда-нибудь пригодится.

– Не боись, – вдруг услышал он за спиной. Один из молодых, круглолицый парень лет двадцати, подошёл ближе. – Хорёк на всех новеньких бросается. Проверяет, значит. Ты держись спокойно, как сейчас, – и отстанет.

– А если не отстанет? – спросил Солдаткин.

– Тогда бей, – усмехнулся парень. – Но не до смерти. Он тоже человек, хоть и сволочь.

Солдаткин кивнул.

– Меня Егором звать, – представился парень.

– Митяй.

– Знаем, кто ты. Бычок, гайдук, барынин… ну, ты понял. У нас здесь просто: кто сильнее и умнее, того и уважают. Покажешь себя – станешь своим. А пока – держись.

Солдаткин кивнул и продолжил работу. А в голове стучало: «Покажешь себя…» Он покажет. Обязательно покажет. Но не сейчас. Всему своё время.

Часть 11. Игра третья: «Госпожа»

Вечером, когда он уже думал, что сегодня отдохнёт от её игр, барыня прислала за ним. Солдаткин вошёл в спальню и замер. Она сидела в кресле, одетая не в ночную рубашку, а в строгое платье с высоким воротом, волосы убраны, на лице – никакой улыбки.

– Подойди, – сказала она тоном, не терпящим возражений.

Он подошёл, остановился перед ней.

– Сядь на пол. У моих ног.

Он опустился на колени, как тогда, в первый раз.

– Сегодня ты будешь учиться просить, – сказала она. – Хочешь ко мне прикоснуться?

Он протянул руку к её колену.

– Нет. Сначала спроси.

– Можно? – выдавил он.

– Можно.

Он коснулся. Она сидела неподвижно, глядя на него сверху вниз.

– Хочешь поцеловать мою руку?

Он хотел просто взять её руку, но вспомнил правило:

– Можно?

– Можно.

Он поцеловал. Кожа её пахла духами, сладко и чуть терпко.

– Хочешь поцеловать меня в губы?

– Можно?

Она чуть наклонилась, подставила лицо. Он поцеловал – осторожно, неуверенно.

– Хочешь раздеть меня?

– Можно?

– Можно.

Он расстегнул платье, стянул с плеч, обнажил грудь. Она сидела, позволяя, но сама ничего не делала.

– Хочешь поцеловать меня здесь?

– Можно?

– Можно.

Он целовал её грудь, соски, живот. Каждый раз спрашивая. И каждый раз она отвечала: «Можно». Это было странно – не просто брать, а получать позволение. Но в этом была какая-то новая сладость.

– Хочешь войти в меня?

– Можно?

– Можно.

Он вошёл, медленно, осторожно. Она обхватила его ногами, но не двигалась, позволяя ему делать всё самому. Он двигался, смотрел ей в глаза и чувствовал, что она отдаётся ему не телом, а волей.

Когда всё кончилось, она долго лежала молча, потом сказала:

– Запомни это чувство, Митяй. Просить – не стыдно. Стыдно брать без спросу. Уважение к чужому телу начинается с вопроса.

Он кивнул, хотя не до конца понимал. Но знал одно: сегодня он был не просто исполнителем. Он был тем, кого допустили. И это дорогого стоило.

Часть 12. Первая драка

Через неделю Дядька объявил учебный бой.

– Хватит поодиночке махать, – сказал он, собрав гайдуков на плацу. – Настоящий бой – это когда против тебя живой человек. Будете учиться на деревянных саблях. Больно, но не смертельно.

Он раздал деревянные клинки, тяжёлые, окованные кожей на концах. Солдаткин повертел свой в руке – непривычно, не то что настоящая сабля.

– Первая пара: Хорёк и Митяй, – объявил Дядька.

Хорёк вышел в круг, поигрывая клинком, ухмыляясь. Солдаткин встал напротив, стараясь вспомнить, чему учил Дядька: стойка, ноги на ширине плеч, сабля вперёд.

– Начинайте, – скомандовал Дядька.

Хорёк сразу пошёл в атаку. Бил быстро, сильно, без остановки. Солдаткин отмахивался, но пропустил удар по плечу – обожгло болью. Потом по ноге – он чуть не упал. Потом по спине, когда попытался уйти в сторону.

– Двигайся! – орал Дядька. – Не стой столбом! Уходи с линии!

Солдаткин пытался, но Хорёк был быстрее, опытнее. Каждый его удар достигал цели. Митяй терпел, стиснув зубы, пробовал отвечать, но его удары либо не доставали, либо Хорёк легко их отбивал.

– Хватит! – крикнул Дядька через несколько минут. Хорёк отступил, довольно усмехаясь. Солдаткин стоял, тяжело дыша, весь в синяках, ссадинах. Деревянная сабля вывалилась из рук.

– Что понял? – спросил Дядька, подходя.

– Что слабый ещё, – ответил Митяй, глядя в землю.

– Правильно. Слабый. Но это лечится. Иди, приложи холодное к синякам. Завтра продолжим.

Хорёк проходя мимо, хлопнул его по больному плечу:

– Ничего, бычок, обвыкай. Тут тебе не барынина постель.

Солдаткин промолчал. Запомнил только.

Вечером он сидел в своей каморке, прикладывая к плечу мокрую тряпку. Всё тело ныло, но в голове было не это. Он прокручивал бой снова и снова, пытаясь понять, почему проиграл. Почему не мог ответить.

– Думаешь? – раздался голос от двери. Дядька стоял на пороге, с трубкой в зубах.

– Думаю, – ответил Солдаткин.

– И что надумал?

– Он быстрее. Опытнее. Я не успеваю.

– Ещё?

– Я злюсь. Когда злюсь – перестаю соображать.

Дядька кивнул, присел на лавку.

– Это уже хорошо. Причина понял. А вывод?

– Учиться надо. Больше.

– Правильно. И ещё: не злись. Злость застит глаза. В бою надо холодным быть. Как лёд. Тогда и бить будешь точнее, и уходить быстрее. Понял?

– Понял.

– Завтра продолжим. С Хорьком. Опять будешь проигрывать. И послезавтра. И через неделю. А потом – выиграешь. Потому что ты упрямый и голову имеешь. Не то что некоторые.

Он ушёл, а Солдаткин остался сидеть, глядя в стену. Тело болело, но внутри росло что-то новое. Не злость, не обида – решимость. Он научится. Он догонит. Он победит.

Не потому что Хорёк плохой. А потому что он сам должен стать лучше. Ради себя. Ради барыни. Ради того, чтобы быть человеком, а не бычком.

Часть 13. Ночной разговор

После боя Солдаткин не пошёл в свою каморку. Сел во дворе, на скамью у конюшни, глядя в тёмное небо. Синяки ныли, ссадины саднили, но это было терпимо. Хуже другое – внутри свербело от обиды и злости на самого себя.

Он проиграл. И проиграл позорно. Хорёк издевался, а он даже не мог ответить. Барыня его учит, Дядька учит, а он как был мужиком, так и остался.

– Не спишь?

Он обернулся. Барыня стояла в двух шагах, закутанная в шаль, с подсвечником в руке.

– Не спится, – ответил он.

Она села рядом, поставила свечу на скамью. Огонёк освещал её лицо – бледное, усталое, но не злое.

– Дядька рассказал. Говорит, ты хорошо держался.

– Плохо я держался, – буркнул он. – Он меня как мальчишку отлупил.

– И что?

– А то. Я – гайдук. Должен уметь драться. А не умею.

Она помолчала, потом сказала тихо:

– Знаешь, Митяй, меня тоже били. Не руками – словом. Когда муж умер, все говорили: «Вдова, молодая, богатая, нагуляется». Я тогда плакала. А потом поняла: слова ранят больнее, чем кулаки. И защищаться от них труднее.

Он смотрел на неё и видел впервые не барыню, не госпожу, не учительницу – просто женщину. Уставшую, одинокую, такую же, как все.

– Вы… ты… – он запнулся, не зная, как обратиться. – Ты тоже страдала?

– Все страдают, Митяй. Только одни ломаются, а другие становятся сильнее. Ты станешь сильнее. Я знаю.

– Откуда?

– Вижу. Ты не сдаёшься. Падаешь – встаёшь. Проигрываешь – злишься. Значит, живой.

Он взял её руку – холодную, тонкую. Пожал.

– Спасибо, – сказал он просто.

– За что?

– За то, что сказала. Что поверила.

Она улыбнулась – устало, но тепло.

– Иди спать. Завтра новый бой. И послезавтра. И через месяц. Но ты выиграешь. Я знаю.

Она встала, взяла свечу и пошла к дому. А он остался сидеть, глядя в тёмное небо, и думал о том, что она сказала.

Впервые он видел в ней не барыню, не госпожу, не учительницу. Просто человека. Такого же, как он сам.

Часть 14. Игра четвёртая: «Лекарь»

На следующий день после боя Солдаткин еле ворочался. Синяки расплылись по всему телу, каждое движение отдавало болью. Он уже собирался идти на конюшню, когда в дверь постучали.

– Митяй, – раздался голос барыни. – Помоги.

Он вышел. Она стояла в коридоре, держась за поясницу, с виноватой улыбкой.

– Спину скрутило. Не знаю, с чего. Поможешь?

Он кивнул. В деревне он часто массировал матери спину после тяжёлой работы – дело привычное.

– Ложитесь, – сказал он, указывая на кровать.

Она легла на живот, разделась до пояса. Солдаткин сел рядом, положил руки ей на спину. Кожа была гладкая, тёплая, под пальцами чувствовались позвонки.

Он начал мять, как привык – сильно, глубоко, разминая мышцы, как учил Дядька разминать коня после скачки. Она охнула и дёрнулась.

– Больно! Тише!

– Я осторожно, – сказал он, ослабляя нажим.

– Не так. Нежнее. Представь, что я не лошадь, а… цветок.

Он не понял, но послушался. Стал гладить, растирать медленнее, легче. Пальцы скользили по коже, чувствуя тепло, слушая, как под ними расслабляются мышцы.

– Вот так, – выдохнула она. – Хорошо… Ещё…

Он массировал долго, пока рука не затекла. Спина под его пальцами становилась мягче, дыхание ровнее. Она затихла, закрыв глаза.

– Ты чувствуешь разницу? – спросила она тихо.

– Чувствую, – ответил он.

– Какую?

– Когда сильно – больно. Когда нежно – приятно.

– В этом вся наука, Митяй. Сила и нежность. Одно без другого – либо боль, либо пустота. Учись сочетать.

Он молча массировал, а сам думал. В деревне он знал только силу. Крепко держать, крепко жать, крепко делать. А тут… тут надо было по-другому.

– Ты научишь меня? – спросил он.

– Учу уже, – улыбнулась она, не открывая глаз. – Продолжай.

Он продолжал. Долго, пока не задремала. А когда проснулась, повернулась и поцеловала его.

– Спасибо, лекарь.

В ту ночь она учила его снова. Но теперь он знал: нежность – не слабость. Это другая сила.

Часть 15. Псалтырь наизусть

Отец Алексей был человеком въедливым. Он заставлял Солдаткина не просто читать, а учить наизусть целые псалмы. Митяй поначалу мучился – слова были чужие, непонятные, но он привык запоминать. В лесу он запоминал, где чей след, где ягоды поспевают, где зверь лёжку сделал. Тут то же самое – только следы буквенные.

– «Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится», – бубнил он, раскачиваясь на табурете. – «Речет Господеви: Заступник мой еси и Прибежище мое, Бог мой, и уповаю на Него»…

– Хорошо, – кивал батюшка. – А теперь своими словами?

– Это как? – не понял Солдаткин.

– Ну, как ты думаешь, о чём это?

Митяй задумался. Слова были красивые, но далёкие. «Живый в помощи»… Кто живёт в помощи? Наверное, тот, кто надеется не на себя, а на Бога. Как он сам, когда в лесу с нечистью встречался. Только он не на Бога надеялся – на себя, на саблю.

– Наверное, это про то, что если на Бога надеешься, то он тебя спасёт, – сказал он медленно. – Как отец сына.

– Грубо, но верно, – кивнул батюшка. – А дальше?

– «Не убоишися от страха нощнаго, от стрелы летящия во дни». Это про нечисть, наверное. Ночью она ходит, пугает. А если с Богом, то не страшно.

– Нечисть? – переспросил батюшка, нахмурившись.

– Ну да. Упыри, кикиморы. Они по ночам выходят. Я их видел. Чуял.

Отец Алексей долго смотрел на него, потом перекрестился.

– Чудны дела твои, Господи. Мужик, а мыслит. Ладно, иди. Завтра продолжим.

Солдаткин вышел от батюшки и задумался. Почему книжные слова так далеки от того, что он чувствует? Вроде бы про одно, а говорится по-другому. Может, и барыня учит его тому же – чтобы он научился говорить красиво, как в книгах, а чувствовать по-простому?

Вечером он спросил её об этом. Она улыбнулась:

– Ты начинаешь понимать. Книги – это не жизнь. Но они учат выражать жизнь словами. Чтобы другие поняли. Чтобы ты сам понял. Продолжай учиться.

– А вы верите в Бога? – спросил он вдруг.

Она задумалась.

– Верю. Но не так, как батюшка учит. Я верю, что есть что-то большее. Что мы не просто так живём. А как это называется – неважно.

Он кивнул. Кажется, он понимал. Батюшка говорил одно, она – другое, а чувствовали они, наверное, одинаково. Как он сам, когда смотрел на небо и думал о матери.

Часть 16. Военная наука: выездка

Неделя прошла в бесконечных падениях и подъёмах. Солдаткин уже не считал синяки – они покрывали всё тело, но он перестал обращать на них внимание. Буран больше не пытался сбросить его сразу – теперь он испытывал седока иначе, заставляя искать равновесие, подстраиваться под каждый шаг.

– Хватит просто сидеть, – сказал Дядька, наблюдая, как Митяй в очередной раз съезжает на сторону на повороте. – Ты как куль с овсом болтаешься. Конь должен чувствовать тебя, а ты – его.

– Как это? – спросил Солдаткин, вытирая пот со лба.

– А вот так. Закрой глаза.

Солдаткин закрыл.

– Чувствуешь, как Буран дышит?

– Чувствую.

– Слушай его дыхание. Оно ускоряется, когда он волнуется, замедляется, когда спокоен. Ты должен дышать с ним в такт. Тогда вы станете одним целым.

Солдаткин прислушался. Буран фыркал, перебирал ногами, вздыхал глубоко, шумно. Митяй попробовал подстроиться – вдох, выдох, вдох, выдох.

– Теперь пошли его шагом, – велел Дядька. – Не поводьями – ногами. Чуть сдави бока – и он поймёт.

Солдаткин сжал коленями бока Бурана. Конь шагнул вперёд.

– Хорошо. Теперь вправо. Чуть натяни левый повод и перенеси вес на правую сторону.

Он сделал – Буран послушно повернул.

– Влево. Снова. Круг. Ещё.

Они ездили по плацу час, другой. Дядька не давал остановиться, заставлял повторять снова и снова. К вечеру Солдаткин чувствовал коня почти как часть себя – каждое движение мышц, каждый вздох, каждое желание.

– Молодец, – сказал Дядька, когда стемнело. – Сегодня ты не просто сидел. Ты ехал. Разницу чувствуешь?

– Чувствую, – ответил Солдаткин. – Раньше я был на нём. А сегодня – с ним.

Дядька усмехнулся в усы.

– Правильно. В бою вы должны быть одним целым. Тогда и сабля будет рубить, и пуля мимо лететь. Иди отдыхай. Завтра продолжим.

Солдаткин спешился, похлопал Бурана по шее. Конь ткнулся мордой ему в плечо – впервые по-дружески.

– Ничего, брат, – шепнул Митяй. – Научимся. Вместе.

Часть 17. Успех

Прошло два месяца с того дня, как Хорёк впервые избил его на плацу. Два месяца бесконечных тренировок, падений, синяков и боли. Солдаткин выходил на плац каждое утро, отрабатывал удары по чучелам, учился уходить с линии атаки, держать равновесие на Буране. А по вечерам Дядька гонял его одного, ставя удар, оттачивая каждое движение.

– Хватит, – сказал однажды Дядька. – Сегодня будешь биться с Хорьком. По-настоящему.

Гайдуки собрались в круг, предвкушая зрелище. Хорёк вышел, поигрывая деревянной саблей, усмехаясь:

– Опять хочешь, бычок? Синяков мало?

Солдаткин молча встал напротив. Взял саблю, примерился. Внутри было пусто и холодно. Ни злости, ни страха. Только спокойная решимость.

– Начинайте, – скомандовал Дядька.

Хорёк сразу пошёл в атаку, как в первый раз – быстро, напористо, рассчитывая на испуг. Но Солдаткин не отшатнулся. Он ушёл в сторону, пропуская удар мимо, и тут же ответил – хлёстко, точно, по руке. Хорёк охнул, выронил саблю, но тут же подхватил её левой.

– Ах ты…

Он бросился снова, злой, неаккуратный. Солдаткин парировал, отступил, заставил противника раскрыться – и ударил снова. Сабля Хорька отлетела в сторону.

В кругу стало тихо. Хорёк стоял, тяжело дыша, сжимая пустые руки. Солдаткин замер, опустив клинок.