Преображение Солдатова, книга 2

Преображение Солдатова, книга 2

ПРОЛОГ. Вхождение в клетку

Часть 1. Бессловесная вещь

Усадьба Вронских встретила его тишиной. Не той лесной, где ветки потрескивают да птицы перекликаются, а другой – гулкой, пустой, с отголосками шагов по каменным плитам. Солдаткин ступил на крыльцо и замер, будто скотина перед незнакомыми воротами. Барыня, шедшая впереди, обернулась, усмехнулась уголком губ:

– Не бойся, здесь не кусаются.

Он не боялся. Он вообще ничего не боялся после того, как дважды убил нечисть. Просто всё было чужое, большое, непонятное. Стены в два его роста, окна с узорами, люди в нездешних одеждах, что кланялись, но смотрели исподлобья.

В бане его парили чужие руки – сухие, быстрые, без материнской ласки. Смывали дорожную грязь, тёрли мочалом, пока кожа не зарозовела. Потом стригли – длинные космы, что мать когда-то заплетала в косицу, падали на пол, и Солдаткин смотрел на них с недоумением. Кто он без этой гривы? Просто мужик, каких много.

Одели в чистое: рубаху тонкого полотна, портки из мягкой шерсти, сапоги с высокими голенищами. Он стоял посреди горницы, опустив руки, и чувствовал себя голым, хотя одет был лучше, чем когда-либо в жизни. Всё чужое, всё не его.

Барыня вошла без стука, когда он уже думал, что его оставят в покое. В руке у неё была свеча, огонёк колебался от её дыхания, бросал тени на лицо. Солдаткин впервые разглядел её пристально, не мельком, как в избе у старосты.

Тридцать лет, говорила мать, когда пересказывала слухи. В деревне бабы в тридцать – старухи. Согнутые, с руками, как кора, с лицами, изъеденными ветром и нуждой. А эта… Он смотрел и не верил. Высокая, тонкая в талии, грудь высокая, шея длинная, белая. Волосы тёмные, уложены в затейливую причёску, какой в Зеленухе и не видывали. Лицо гладкое, без морщин, только у глаз лёгкие лучики – от смеха, наверное.

– Что уставился? – спросила она не сердито, скорее с любопытством.

Он промолчал. Язык прилип к гортани.

Она поставила свечу на стол, села в кресло у камина, жестом указала ему на пол, к своим ногам. Он не понял.

– Сядь здесь, – сказала она терпеливо. – Ближе.

Он опустился на колени, как пёс. Она провела рукой по его влажным ещё волосам, по щеке.

– Ну, рассказывай. Как звать?

– Солдаткин, – буркнул он, глядя в пол.

– Имя есть?

– Митяй.

– Хорошо, Митяй. Я – Ольга Павловна. Запомнил?

Он кивнул.

– Ты знаешь, зачем тебя привезли?

– Дело делать, – ответил он, не поднимая глаз.

– Какое дело?

– Бабье. – Он поднял глаза, встретился с её взглядом и снова уткнулся в пол. – Я бычком ходил. В деревне. Меня бабам давали, чтоб проверять. Или чтоб понесли.

Она усмехнулась, но без злости.

– Значит, бычком. Ну, посмотрим, какой ты бычок.

Она поднялась, прошлась по комнате, и он невольно следил за ней взглядом. Потом остановилась перед ним, подобрала подол и села ему на колени, лицом к лицу. Он замер. Это было не так, как в деревне. Там девки сами ложились, раздвигали ноги, а он делал дело. А тут… она была сверху, и он не знал, что делать.

– Ну? – спросила она. – Чего ждёшь?

Он потянулся к ней, как привык, грубо, сразу к делу, но она остановила его руку.

– Нет. Ты просто лежи. Я сама.

Он лёг на спину, глядя в потолок. Она расстегнула его портки, взяла в руку то, что уже начинало твердеть, и медленно, осторожно опустилась. Он чувствовал её тепло, тяжесть, слышал её дыхание, но внутри было пусто. Он делал это сотни раз, но всегда как работу: войти, двигаться, кончить. А тут работа была за него, и он не понимал, что чувствовать.

Она двигалась медленно, с закрытыми глазами, иногда постанывая. Он лежал, как бревно, и считал трещины на потолке. Раз, два, три… Когда она кончила, выдохнула и слезла с него, он так и не понял, что произошло. Только влажное пятно на животе напоминало, что дело сделано.

Она оделась, поправила причёску и посмотрела на него долгим, задумчивым взглядом.

– Завтра продолжим, – сказала она и вышла, забрав свечу.

Он остался в темноте. Рукой нащупал влагу, вытерся краем рубахи. Работа сделана, можно спать. Но сон не шёл. Он думал о ней, о её глазах, о том, как она двигалась сверху, и о том, что впервые в жизни не он был главным в этом деле. Это было странно, непривычно и… пусто.

Часть 2. Скука золотая

Неделя пролетела как один долгий день. Солдаткин вставал затемно, завтракал на кухне с прислугой, потом выполнял мелкие поручения: носил дрова, чистил конюшню, помогал на псарне. К нему присматривались, но не трогали – барыня велела не обижать.

Она звала его к себе каждую ночь. И каждую ночь повторялось одно и то же: она садилась сверху, двигалась, стонала, а он лежал, глядя в потолок, и терпел. Иногда она пробовала по-другому: заставляла его целовать себя, гладить, но он не знал, как это делать. Целовал грубо, неумело, и она морщилась.

– Ты как деревянный, – сказала она однажды, слезая с него. – Не чувствуешь ничего?

– Чувствую, – ответил он. – Тепло. Влажно.

– А душа? Сердце?

Он не понял. Душа тут при чём?

Днём она иногда подзывала его к себе, сажала рядом и расспрашивала. О деревне, о матери, о нечисти. Он отвечал коротко, односложно, но метко, и она задумчиво смотрела на него.

– Как ты думаешь, Митяй, зачем ты здесь?

– Работать, – пожимал он плечами.

– А ещё?

– Не знаю.

Она вздыхала и отпускала его.

Как-то раз, когда он колол дрова во дворе, она подошла и встала рядом, глядя, как взлетает топор. Солнце освещало её, и он мельком увидел, что она не в платье, как обычно, а в простой рубахе и юбке, без причёски – волосы заплетены в косу. Она была похожа на обычную бабу, только красивую, нездешнюю.

– Устал? – спросила она.

– Нет.

– А в деревне твоя мать тоже дрова колет?

– Колет. Кому ж ещё? Отчим помер, я уехал.

– Тяжело ей?

Он промолчал, опустил топор. Думать о матери было больно. Она там одна, а он здесь, в тепле и сытости.

– Ты скучаешь?

– Не знаю, – ответил он. – Работа есть работа.

Она взяла его за руку, потрогала мозоли на ладони.

– У тебя руки как у мужика, а мысли… – она не договорила. – Приходи вечером, почитаем.

Читать он не умел. Вернее, умел складывать буквы, но медленно, по слогам. Батюшка в Зеленухе учил, но немного. Когда он вечером вошёл в её комнату, она сидела с книгой в руках. Пододвинула ему стул, велела сесть рядом и начала читать вслух. Про какого-то рыцаря, про любовь, про прекрасную даму. Он слушал, не понимая половины слов, но голос её был тихий, ровный, и он вдруг поймал себя на том, что ему нравится сидеть вот так, рядом, и слушать.

– Нравится? – спросила она, закрывая книгу.

– Не знаю, – ответил он. – Слова красивые, а про что – не пойму.

– Про любовь, – сказала она. – Про то, что мужчина должен чувствовать к женщине, а женщина к мужчине.

Он подумал. В деревне мужики к бабам ничего не чувствовали. Была работа, был долг, были дети. А любовь… Это для господ, наверное.

– Я не умею так, – признался он.

– Научу, – сказала она, и в глазах её зажглась та самая искра, которую он видел в первую ночь. – Буду учить. Медленно, но научу.

В ту ночь она снова была сверху, но теперь она не просто двигалась, а говорила, шептала ему на ухо: «Чувствуешь, как хорошо? Чувствуешь, как я хочу тебя?» И он вдруг понял, что хочет ответить, но не знает, как. Тело его слушалось, но душа молчала.

Утром, проснувшись, он долго лежал, глядя в потолок, и думал о том, что она сказала. Научить любить? Разве этому можно научить? И зачем ему это? Он – бычок, работа у него простая. А она – барыня, госпожа. Между ними стена, которую ни ему, ни ей не перешагнуть.

Но когда она вошла днём и улыбнулась ему, он почувствовал что-то странное в груди. Не боль, не радость, а что-то другое, чему он не знал названия. Может, это и было то самое, о чём она говорила? Или просто с непривычки?

А она смотрела на него и думала: «Материал есть. Глина сырая, но хорошая. Из этого можно вылепить человека. Надо только терпение и время».

Она улыбнулась своим мыслям и велела ему идти к Дядьке, на конюшню. Там его ждал первый урок верховой езды. Но это уже совсем другая история.

ЧАСТЬ I. ПЕРВЫЕ ИГРЫ

Часть 3. Игра первая: «Вещь»

После той ночи, когда барыня сидела на нём сверху, а он лежал бревном, Солдаткин думал, что всё так и будет. Работа есть работа. Но она позвала его снова, и на этот раз всё было иначе.

Когда он вошёл в спальню, она уже ждала. Не в постели, а у окна, в длинной ночной рубашке, сквозь которую просвечивало тело. Свечи горели по углам, пахло какими-то травами – не то ладаном, не то ещё чем-то сладким, от чего кружилась голова.

– Раздевайся, – сказала она тихо. – До конца. Ложись на кровать. На спину. Руки вдоль тела.

Он разделся, лёг, как велено. Тело его, привыкшее к работе, напряглось в ожидании. Но она не спешила. Подошла, села рядом на край кровати, положила руку ему на грудь.

– Сегодня ты будешь просто лежать. Не двигаться. Что бы я ни делала – не шевелись. Понял?

Он кивнул.

Она начала медленно водить рукой по его телу – по груди, по животу, по бёдрам. Пальцы её были прохладными, мягкими, и от их прикосновений по коже бежали мурашки. Он хотел дёрнуться, когда она коснулась сосков, но вспомнил приказ и замер. Она провела ладонью по внутренней стороне бедра, почти касаясь того, что уже начинало твердеть, но остановилась, перешла на другую ногу.

– Закрой глаза, – велела она.

Он закрыл. И вдруг мир исчез. Остались только её руки, её пальцы, её дыхание. Она гладила его, трогала, щипала, иногда проводила языком по коже, и каждое прикосновение отзывалось в нём дрожью. Он не понимал, что происходит, но тело само знало, как реагировать. Член встал колом, сердце заколотилось, в паху разливалось тепло.

Она долго водила руками, потом вдруг наклонилась и взяла его член в рот. Он вздрогнул, чуть не дёрнулся, но сдержался. Стало горячо, влажно, и по телу прошла волна, от которой перехватило дыхание. Она двигала головой ритмично, то убыстряя, то замедляя темп, и он чувствовал, как внутри нарастает то самое, что обычно вырывалось наружу. Но она остановилась.

– Терпи, – шепнула она, отрываясь. – Не кончай.

Она снова гладила его, целовала грудь, живот, бёдра, а он лежал, сжав зубы, и думал о навозе, о дровах, о матери – только бы не сорваться. И когда уже казалось, что сил нет, она вдруг села на него сверху, вошла в себя и задвигалась быстро, сильно. Он не выдержал, кончил, выгнувшись дугой, и долго не мог отдышаться.

Она лежала рядом, гладила его по волосам.

– Молодец, – сказала она. – Терпел. Учишься.

Он молчал, глядя в потолок. Впервые он чувствовал не пустоту после работы, а что-то другое. Усталость, но приятную, и странную благодарность к ней.

– Зачем это? – спросил он наконец.

– Чтобы ты понял, что ты не только работа, – ответила она. – Ты можешь быть просто телом. И принимать. Это тоже важно.

Он не понял, но запомнил.

– В деревне я всегда был сверху, – сказал он после долгого молчания. – Всегда работал. А тут… ты работаешь, а я лежу.

– И что ты чувствуешь?

– Не знаю. Странно. Как будто я не я.

– Ты – это не только то, что ты делаешь. Ты – это то, что ты чувствуешь. Сегодня ты чувствовал. Это и есть начало.

Он задумался. Начало чего? Он не знал. Но почему-то верил ей.

Часть 4. Осознание

После той ночи Солдаткин долго не мог уснуть. Лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал, как внутри него что-то шевелится. Не боль, не голод – что-то другое, чему он не знал названия.

В деревне после работы он всегда засыпал сразу. Пришёл, сделал, ушёл, отключился. А тут лежал, и мысли лезли в голову, как тараканы в избе. Он думал о её руках, о её губах, о том, как она смотрела на него. Не как на бычка – как на… на кого? Он не знал.

Впервые в жизни он думал о себе. Не о работе, не о том, что надо сделать завтра, а о том, кто он есть. Солдаткин. Митяй. Бычок. А теперь? Кто он теперь?

Она сказала: «Ты можешь быть просто телом». Что это значит? В деревне его тело было инструментом. Им пахали, им косили, им делали баб. А тут его тело… изучали? Ласкали? Зачем?

Он вспомнил, как она гладила его по груди, как её пальцы касались сосков, как по коже бежали мурашки. Это было странно, непривычно, но… приятно? Да, приятно. Но почему? Ведь он ничего не делал, просто лежал.

Может, она права? Может, он не только работа?

Утром он вышел во двор, сел на завалинку, глядя на солнце. Дядька, проходя мимо, остановился, прищурился.

– Чего сидишь, как сыч?

– Думаю, – ответил Солдаткин.

– О чём?

– О жизни.

Дядька хмыкнул, присел рядом, достал кисет, закурил.

– Жизнь – она штука простая, парень. Родился, жил, помер. А между этим – работа. У кого какая.

– А если не работа?

– Тогда баловство. Барыня тобой балуется, ты и рад. А она не просто так – она человек умный. Если учит, значит, надо.

– Чему учит?

Дядька посмотрел на него долгим взглядом, попыхтел трубкой.

– Тому, что ты не бычок. Ты человек. А человек должен понимать, что к чему. Не только телом, но и головой. Она тебе голову ставит, парень. Цени.

Солдаткин задумался. Голову ставит? Может, и правда. Он впервые за долгие годы почувствовал, что он не просто мясо, а что-то большее.

Вечером, когда она позвала его снова, он вошёл в комнату не как на работу, а с каким-то новым чувством. Любопытством? Ожиданием? Он сам не знал.

– Ты сегодня другой, – заметила она.

– Я думал, – ответил он.

– О чём?

– О себе. О вас. О том, что было.

– И что надумал?

– Не знаю. Но хочу понять.

Она улыбнулась, подошла, обняла его.

– Это уже много, Митяй. Очень много. Продолжим?

Он кивнул.

В ту ночь она снова учила его. Но теперь он не просто лежал – он пытался чувствовать. И впервые понял, что тело может говорить без слов.

Часть 5. Игра вторая: «Зеркало»

Прошло несколько дней после той ночи, когда он лежал, не двигаясь, и чувствовал. Солдаткин всё время думал о её словах. О том, что тело может говорить. О том, что он – не только работа.

Она позвала его снова. Когда он вошёл, она стояла посреди комнаты, голая, и смотрела на него.

– Раздевайся, – сказала она.

Он разделся. Она подошла, встала напротив, почти вплотную.

– Сегодня ты будешь моим зеркалом. Я делаю движение – ты повторяешь. Точно, как в зеркале. Понял?

– Понял.

Она подняла правую руку – он поднял левую. Она улыбнулась.

– Умница. Продолжим.

Она медленно провела ладонью по своему лицу, от лба к подбородку. Он повторил, но его рука была грубой, неуклюжей.

– Нежнее, – сказала она. – Представь, что ты гладишь не своё лицо, а моё. Чувствуешь?

Он закрыл глаза, представил. Провёл снова – медленнее, мягче.

– Хорошо. Открывай глаза.

Она коснулась своей груди – он коснулся её груди. Её кожа была тёплой, мягкой, и под пальцами он чувствовал, как бьётся сердце. Быстро, сильно.

– Чувствуешь? – шепнула она.

– Чувствую.

– Что?

– Сердце. Бьётся.

– Это оно бьётся от тебя.

Он не понял, но промолчал.

Она поворачивалась, наклонялась, тянулась, а он повторял. Каждое движение, каждый изгиб, каждый вздох. Час за часом, пока не научился ловить их без задержки.

– Хорошо, – сказала она наконец. – Теперь ты – я. Изобрази меня, когда я сержусь.

Он нахмурился, сжал губы, скрестил руки на груди. Она рассмеялась:

– Похоже! А когда радуюсь?

Он улыбнулся, широко, открыто, как улыбался в деревне, когда получал хорошую плату.

– Нет, – остановила она. – Радость должна быть нежной. Как утром, когда солнце встаёт.

Он попробовал снова – чуть прикрыл глаза, расслабил губы, улыбнулся едва заметно. У неё на глазах выступили слёзы.

– Хорошо, – прошептала она. – Ты учишься.

Ночью, когда они лежали в постели, она сказала:

– Запомни, Митяй. Ты не просто тело. Ты можешь быть кем угодно. Мужиком, воином, дворянином. Всё зависит от того, как ты себя ведёшь, как говоришь, как чувствуешь. Я учу тебя этому.

– Зачем? – спросил он.

– Потому что ты можешь стать больше, чем ты есть. А я хочу посмотреть, что из этого выйдет.

Она улыбнулась и поцеловала его в губы. Впервые поцеловала по-настоящему, не как учитель ученика, а как женщина мужчину. И он ответил.

Впервые он не просто выполнял работу, а участвовал. Впервые его тело и его чувства были вместе. И это было странно, ново, но почему-то правильно.

Часть 6. Батюшка

Утром барыня сказала:

– Сегодня к тебе придёт отец Алексей. Будешь учиться грамоте.

– Зачем? – спросил Солдаткин.

– Затем, что дворянин должен уметь читать и писать. Иначе какой ты дворянин?

Он не стал спорить. Если надо – значит надо.

Отец Алексей появился после обеда – невысокий, плотный, с окладистой бородой и маленькими хитрыми глазками. Он оглядел Солдаткина с ног до головы, крякнул.

– Ну, показывай, что знаешь.

– Буквы знаю, – ответил Митяй. – Мать учила немного. Батюшка в Зеленухе показывал.

– Читать умеешь?

– По слогам.

– Ну-ка, прочти.

Отец Алексей раскрыл часослов, ткнул пальцем в страницу. Солдаткин начал читать – медленно, запинаясь, но слово за словом складывал. Батюшка слушал, кивал.

– Годится. Не совсем безграмотный. Но язык у тебя – как помелом скребёт. Будешь учиться говорить правильно.

Он уселся за стол, раскрыл букварь.

– Аз, буки, веди, глаголь, добро… Повторяй.

Солдаткин повторял. Буквы он знал, но батюшка заставлял произносить их по-особенному, на церковный лад.

– Не «буки», а «бу́ки»! С ударением! И не мычи, говори ясно.

– Бу́ки, – старался Митяй.

– Лучше. Теперь складывай: буки-аз – ба, веди-аз – ва…

Так они просидели до вечера. Солдаткин потел, но дело шло.

– Устал? – спросил батюшка.

– Нет.

– Врёшь. По глазам вижу. Ладно, на сегодня хватит. Завтра продолжим.

Он собрал книги, задержался в дверях, обернулся.

– Ты, парень, не думай, что я тебя задаром учу. Барыня платит – я учу. А ты старайся. Грамота – она любому пригодится. Даже мужику.

– Я не мужик, – вдруг сказал Солдаткин. – Я гайдук.

Батюшка усмехнулся в бороду.

– Гайдук… Ну-ну. Гайдук тоже грамоте учиться должен. Кабы знать, где упасть – соломки бы подстелил.

И вышел.

А Солдаткин остался сидеть за столом, глядя на буквы. Аз, буки, веди… Он повторял их про себя, пока не заснул прямо за столом, уронив голову на раскрытую книгу.

Часть 7. Буквы и слоги

После уроков с батюшкой голова шла кругом. Солдаткин сидел вечерами в своей каморке, при свече, и водил пальцем по страницам часослова. Аз, буки, веди… Он шевелил губами, повторяя буквы, и чувствовал себя маленьким, как в детстве, когда учился различать следы зверей в лесу. Только следы эти были чужие, непонятные.

Первую свечу он сжёг за полночь. Потом вторую. Пальцы уставали держать книгу, глаза слипались, но он гнал сон. В деревне он никогда не учился – не до того было. А тут появилось время. И он хотел понять.

На третью ночь дверь скрипнула. Он поднял голову – на пороге стояла барыня. В длинной ночной рубашке, с распущенными волосами, с подсвечником в руке.

– Не спишь? – спросила она тихо.

– Учусь, – ответил он.

Она подошла, села рядом, заглянула через плечо. На листе были нацарапаны корявые буквы – он пробовал писать.

– Молодец, – сказала она. – А зачем?

– Вы сказали, надо.

– Я сказала – надо. Но ты сам-то зачем учишься?

Он задумался. Вопрос был простой, а ответа не находилось. Зачем? В деревне грамота не нужна. Мужик должен пахать, косить, баб ублажать. А тут… Тут всё по-другому.

– Хочу понять, – ответил он наконец. – Что в книгах написано. Что вы говорите. Кто я есть.

Она долго смотрела на него, потом положила голову ему на плечо.

– Ты есть тот, кем себя сделаешь. А я помогу.

Они сидели молча, глядя на огонёк свечи. За окном шумел ветер, где-то вдалеке лаяли собаки. А в комнате было тихо, тепло и спокойно.

– Ты очень стараешься, Митяй, – сказала она наконец. – Я это вижу. И это хорошо.

– А что плохо?

– Плохо, если стараешься только для меня. Ты должен хотеть этого сам.

Он помолчал, потом ответил:

– Хочу. Сам.

Она улыбнулась, поцеловала его в щёку и ушла. А он остался сидеть над книгой, глядя на буквы. Аз, буки, веди… Теперь они значили больше, чем просто значки. Они значили путь. Куда – он ещё не знал, но уже хотел идти.

Часть 8. Дядька

Наутро после разговора с барыней Солдаткина вызвали во двор. Там уже стоял незнакомый мужик – сухой, жилистый, с лицом, изрезанным морщинами и глубоким шрамом на левой щеке. Одет просто, но по-военному: сапоги с высокими голенищами, куртка из толстой кожи, на поясе сабля.

– Это Дядька, – сказала барыня, стоявшая тут же. – Он будет учить тебя военному делу. Слушайся его во всём.

Дядька оглядел Солдаткина с ног до головы – цепко, оценивающе, как лошадь на ярмарке. Подошёл, пощупал плечо, заставил повернуться, похлопал по спине.

– Материал добрый, – сказал он наконец. – Сила есть. Руки длинные, спина прямая. В седле сидеть умеешь?

– В деревне ездил, – ответил Митяй. – На крестьянских лошадках. Без седла больше.

Дядька усмехнулся:

– Без седла – это не верховая езда. Это баловство. Здесь кони боевые, тяжёлые. На них с голой задницей не усидишь. Буду учить с самого начала.

Он махнул рукой, приказывая следовать за собой. Пошли на конюшню. В стойле стоял огромный жеребец – гнедой, с широкой грудью и дикими глазами.

– Буран, – представил Дядька. – Твой конь, если сумеешь с ним сладить. Он злой, умный и хитрый. Прощает только тех, кто сильнее.

Солдаткин подошёл к коню. Тот прядал ушами, косил глазом. Митяй протянул руку – Буран дёрнул головой, клацнул зубами, но не укусил.

– Смелый, – кивнул Дядька. – Это хорошо. Трус на коне не воин. Теперь смотри: это седло, это стремена, это узда. Запомнил?

– Запомнил.

– Повтори.

Солдаткин повторил. Дядька хмыкнул:

– Память хорошая. Это тоже пригодится. Ладно, садись.

Первый раз Буран сбросил его через минуту. Солдаткин встал, отряхнулся и полез снова. Сбросил через две минуты. И снова. К вечеру он уже держался в седле, но тело гудело от боли и усталости.

Дядька сидел на скамейке, курил трубку, наблюдал.

– Завтра продолжим, – сказал он, когда стемнело. – И послезавтра. И через месяц. Пока не научишься держаться как влитой. Ты теперь гайдук, парень. Гайдуки барыню берегут и усадьбу охраняют. А для этого надо уметь всё: саблей махать, пистолетом стрелять, в строю ходить. Научишься – будешь человеком. Не научишься – пойдёшь назад, в хлев.

Солдаткин кивнул. Слово «человек» снова зацепило его. Он не знал, что значит быть человеком, но очень хотел узнать.

Ночью, лежа в каморке, он чувствовал каждую мышцу – они ныли, болели, но в этой боли была странная гордость. Он учился. Он становился кем-то другим.

– Дядька, – прошептал он в темноту, пробуя имя на вкус. – Дядька…

И заснул, не договорив.

Часть 9. Новый мир верховой езды