Обострение справедливости

Глава 16. Смотрящий

После ареста Алины и разгрома сети Холмогорова я надеялся на передышку. Напрасно. Война, которую я считал законченной, лишь перешла в новую фазу. Из Берлина пришло сообщение от неизвестного абонента, и Петрович, взломав цепочку прокси-серверов, обнаружил адресата — человека, называвшего себя Смотрящим. Это имя ничего мне не говорило, но его действия говорили о многом: он знал о моих офшорах, о деле Драгана, о связях с Кремлём. Он знал обо мне всё.

Я сидел в своём кабинете, просматривая распечатки, когда вошёл Горецкий. Он выглядел лучше, чем месяц назад: исчезли мешки под глазами, спина выпрямилась, и даже пиджак сидел как влитой — видимо, первый крупный гонорар позволил обновить гардероб. Но его пальцы всё ещё теребили пуговицу, а левое запястье по-прежнему обхватывал кожаный браслет.

— Аркадий Борисович, у меня новое дело, — начал он, кладя на стол папку. — Врач-онколог из областной больницы. Его обвиняют в смерти пациента из-за халатности. Якобы он назначил неправильное лечение. Ему грозит до пяти лет.

Я лениво пролистал бумаги. Дело выглядело стандартным: экспертиза, показания коллег, жалоба родственников. Но было в нём что-то, что сразу насторожило.

— Вы уверены, что он невиновен? — спросил я, не поднимая глаз.

Горецкий замялся.

— Он... он сказал, что да. Но когда я изучал историю болезни, то заметил странности. Дозировка препарата была превышена. Пациент был пожилой, с ослабленным организмом. Врач должен был это учесть.

— Иными словами, — я отложил папку, — ваш клиент, скорее всего, виновен.

В комнате повисла тишина. Горецкий смотрел в пол, его кадык дёргался.

— Я думал... я думал, что смогу ему помочь. Что если я выиграю это дело, то докажу себе, что та ошибка, из-за которой погиб мой клиент, больше не повторится. Что я стал лучше.

— Стать лучше, защищая виновного? — я усмехнулся. — Даниил, вы путаете профессию с искуплением. Адвокат не священник. Мы не отпускаем грехи, мы их переупаковываем. Если врач виновен, наша задача — не сделать его святым, а добиться справедливого приговора. Справедливого — не значит оправдательного.

— Но как же презумпция невиновности? — в его голосе прозвучала почти детская обида.

— Презумпция — это процессуальный инструмент, а не моральный компас. Запомните это.

Он кивнул, но я видел: внутри него борются ангел и дьявол. Дьявол, которого я сам в него вложил, и ангел, который когда-то привёл его в профессию. Я знал, чем кончается такая борьба. Однажды ангел проиграет — или уничтожит Горецкого изнутри.

— Ладно, — сказал я, смягчаясь, — давайте разберём дело вместе. Но предупреждаю: мы будем защищать его по закону, а не по совести. Совесть оставьте для воскресных проповедей.

Он благодарно улыбнулся и сел за стол. Мы работали до глубокой ночи, разбирая медицинские термины и прецеденты. А в это время где-то в Берлине Смотрящий готовил свой следующий ход.

Глава 17. Врачебная этика

Судебное заседание по делу онколога Кузнецова проходило в районном суде, где пахло хлоркой и безысходностью. Горецкий нервничал, но держался — за последние недели он провёл уже несколько процессов, и страх перед залом суда почти исчез. Почти.

Прокурор, немолодой мужчина с фамилией Звягинцев, начал с обвинительной речи, полной пафоса и статистики. Затем вызвали первого свидетеля — заведующего отделением, где работал Кузнецов.

— Вы подтверждаете, что доктор Кузнецов нарушил протокол лечения? — спросил Звягинцев.

— Да, — свидетель кивнул. — Он назначил дозу, превышающую рекомендованную в три раза. Это привело к токсическому шоку и смерти пациента.

Горецкий встал для перекрёстного допроса. Я сидел на скамье за его спиной, готовый подсказать, но он справлялся сам.

— Скажите, — начал он, — вы присутствовали при назначении лечения?

— Нет, но я видел записи в карте.

— Записи, — Горецкий подошёл ближе. — А вам известно, что доктор Кузнецов в тот день консультировался с федеральным центром онкологии по поводу данного пациента? И что рекомендация превысить дозу была дана именно оттуда?

Свидетель замялся.

— Я... я не знал об этом.

— Не знали или не хотели знать? — Горецкий повысил голос. — Может быть, вам было удобно свалить всю вину на моего подзащитного, чтобы скрыть системные проблемы в вашем отделении? Отсутствие нужных препаратов, устаревшее оборудование, перегрузка врачей?

— Протестую! — вскочил прокурор. — Защита задаёт вопросы, не имеющие отношения к делу!

— Протест отклонён, — судья поправила очки. — Свидетель, ответьте.

Заведующий покраснел и начал путаться в показаниях. Горецкий методично разбивал его аргументы, пока тот не признал, что больница действительно испытывала дефицит лекарств, и Кузнецов был вынужден импровизировать в экстренной ситуации. Я смотрел и вспоминал себя в начале карьеры — ту же смесь азарта и страха, ту же готовность идти до конца. Только у Горецкого было то, чего у меня никогда не водилось: он верил в то, что делал.

После заседания, когда мы вышли в коридор, Горецкий вдруг остановился и прижал руку к груди.

— Мне показалось... я снова почувствовал тот же страх. Как тогда. Но я справился.

— Справились, — подтвердил я. — Однако не расслабляйтесь. Прокурор вызовет других свидетелей. И главный из них — дочь покойного. Она будет давить на эмоции. Вот где вам понадобится выдержка.

— Я готов, — ответил он, и на этот раз я ему поверил.

Вечером я вернулся в офис, где меня ждало сообщение от Петровича. Смотрящий переместился в Москву. Его след вёл к человеку, которого я знал много лет назад. К тому, кого давно считал мёртвым. К моему отцу.

Глава 18. Отцовские тени

Мой отец. Человек, которого я помнил только по смутным обрывкам: запах перегара, грохот опрокинутого стула, мамины всхлипывания за стеной. Он ушёл, когда мне было три, и с тех пор я ни разу не пытался его найти. Он был для меня призраком, символом всего того дерьма, из которого я выбрался. И теперь этот призрак вернулся.

Петрович прислал досье: Виктор Рихтер, бывший следователь прокуратуры, уволенный в девяностых за фальсификацию доказательств. После увольнения сменил фамилию, связался с криминалом, потом исчез. И вот теперь объявился в Берлине под псевдонимом «Смотрящий». Это он собирал компромат. Это он стоял за спиной Алины и, возможно, даже Шелеста.

Я сидел в тёмном кабинете и крутил в руках старую фотографию — единственную, где мы были вместе: отец в милицейской форме, мама с вымученной улыбкой и я, крошечный, на руках. Неужели этот человек, бросивший нас, теперь пытается меня уничтожить? За что? За то, что я стал успешным? За то, что не повторил его судьбу?

На следующий день я поделился новостью с Горецким. Он слушал молча, и я видел, как его пальцы сжимаются в кулаки.

— Ваш отец — Смотрящий? — переспросил он. — Но зачем ему это?

— Понятия не имею, — честно ответил я. — Возможно, он затаил обиду. Возможно, кто-то ему платит. А возможно, он просто маньяк, возомнивший себя вершителем судеб. Так или иначе, он опасен.

— Что вы собираетесь делать?

— Найти его первым. Поговорить. А если не получится — уничтожить. Как любого другого врага.

Горецкий вздрогнул от моих слов. Его вера в мою моральную непогрешимость явно дала трещину.

— Аркадий Борисович, это ваш отец... Может быть, он раскаивается? Может, он хочет примирения, а вы сразу — «уничтожить»?

— Даниил, — я посмотрел на него в упор, — вы хороший человек. Слишком хороший для этой профессии. Но запомните: не все заслуживают прощения. Иногда милосердие — это просто отсрочка удара. Мой отец сделал свой выбор тридцать лет назад. И если теперь он встал у меня на пути, он ответит за всё.

Горецкий опустил глаза и ничего не сказал. Его браслет тускло блеснул под светом лампы, и я вдруг подумал: а что, если он прав? Что, если старик действительно хочет просто поговорить? Я отогнал эту мысль. Сентиментальность — удел овец. Волк не имеет права на слабость.

Тем временем расследование Петровича принесло новые плоды. Смотрящий арендовал квартиру на окраине Москвы и встречался с людьми, связанными с бывшим руководством «МедФармГрупп». Похоже, он собирал остатки разгромленной сети, чтобы нанести последний удар. Медлить было нельзя.

Глава 19. Концерт для скрипки и пистолета

Я решил нанести визит Смотрящему без предупреждения. Но прежде чем ехать, заглянул к Горецкому домой. Он жил в скромной квартире на Юго-Западе, заставленной книжными шкафами и пахнущей канифолью. В углу комнаты, на специальной подставке, лежала скрипка — та самая, на которой он играл долгими бессонными ночами.

— Вы играете? — спросил я, разглядывая инструмент.

— Иногда, — смутился он. — Когда нужно успокоиться. Это... это помогает думать.

— Сыграйте что-нибудь.

Он удивлённо посмотрел на меня, но взял скрипку, поправил смычок и заиграл. Мелодия была грустной, но светлой — что-то из Баха, кажется. Я слушал и чувствовал, как напряжение последних дней понемногу отпускает. Этот человек, нервный, дёрганый, вечно сомневающийся, обладал даром, которого у меня никогда не было: он мог создавать красоту. А я — только разрушать.

Когда он закончил, я неожиданно для себя сказал:

— Спасибо.

— За что?

— За то, что напомнили мне, что в мире есть не только суды, деньги и враги.

Он улыбнулся — впервые за долгое время без тени тревоги. И в этот момент я понял, что Горецкий перестал быть просто коллегой. Он стал чем-то вроде друга — странного, неудобного, но друга.

На следующий вечер я выехал по адресу, который дал Петрович. Леха, как всегда, сопровождал меня, но перед подъездом я велел ему ждать.

— Если через пятнадцать минут я не выйду, вызывай подкрепление.

— Аркадий Борисович, это опасно.

— Я знаю.

Я поднялся на третий этаж и позвонил. Дверь открылась почти сразу, будто меня ждали. На пороге стоял пожилой мужчина с седыми волосами и глазами, в которых я узнал собственное отражение. Виктор Рихтер. Мой отец.

— Здравствуй, Аркадий, — произнёс он хрипло. — Проходи. Нам нужно поговорить.

Я вошёл, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Внутри всё кричало: это ловушка, беги. Но любопытство пересилило. Я должен был узнать, зачем он вернулся.

Квартира была обставлена скудно, но чисто. На столе — открытая бутылка водки и два стакана. Мы сели друг напротив друга.

— Зачем ты здесь? — спросил я без предисловий.

— Чтобы предупредить тебя, — ответил он, наливая водку. — Ты в опасности, сын. Те, кто стоял за Холмогоровым, не простили тебе его падения. Они заказали тебя. Моя задача — передать тебе информацию и предложить сделку.

— Сделку? — я горько усмехнулся. — Ты бросил нас с матерью, а теперь предлагаешь сделку?

— Я был плохим отцом, — признал он. — Но я не желаю тебе зла. Я работал на этих людей много лет, собирал досье. Когда они узнали, что ты — мой сын, они использовали меня. Но я хочу выйти из игры. Помоги мне исчезнуть, и я отдам тебе все архивы. Тогда ты сможешь их уничтожить.

Я смотрел на него и пытался понять: он искренен или играет? Его лицо было измождённым, руки дрожали, и в глазах стоял страх — настоящий, животный страх. Похоже, он действительно был загнан в угол.

— Допустим, я поверю тебе, — медленно произнёс я. — Кто заказчики?

— Северин, которого ты посадил, был только ширмой. Настоящий главарь — человек из Администрации Президента. Его фамилия... — он осёкся и побледнел. — О боже...

Я обернулся и увидел, как в окне мелькнула красная точка лазерного прицела. Инстинкты сработали быстрее разума: я бросился на пол, увлекая отца за собой. Пуля разбила стекло и впилась в стену там, где секунду назад была его голова.

— Леха, снайпер! — крикнул я в рацию. — Задержи его!

С улицы донеслись выстрелы, крики, визг шин. Мы лежали на полу, тяжело дыша. Отец смотрел на меня с ужасом и благодарностью одновременно.

— Ты спас меня, — прошептал он.

— Я спасал информацию, — отрезал я, хотя внутри что-то дрогнуло. — А теперь рассказывай. Всё. Иначе следующая пуля будет точнее.

Глава 20. Последний патрон

Снайпера задержать не удалось. Леха с бойцами прочесали район, но стрелок растворился в лабиринтах московских дворов. Зато мы взяли его винтовку, брошенную в панике, и по серийному номеру Петрович выяснил, что она принадлежала расформированному спецподразделению МВД. След вёл к людям, близким к бывшему замминистра Северину. Круг сужался.

Отец, оглушённый пережитым, согласился сотрудничать. Он передал мне флешку с архивами — ту самую, которую собирал годами. На ней были записи разговоров, фотографии, финансовые документы, компрометирующие не только Северина и Холмогорова, но и нескольких высокопоставленных чиновников. Среди фамилий мелькала одна, которую я никак не ожидал увидеть: Соболев.

Соболев. Мой союзник, мой покровитель в Кремле. Тот самый, с кем мы пили коньяк и обсуждали будущее страны. Он тоже был в доле. Он знал о контрабанде лекарств. Знал о заказных убийствах. И молчал.

Я сидел в кабинете и перебирал бумаги, чувствуя, как внутри рушится последний бастион цинизма. Я привык, что мир грязен. Привык, что правосудие продаётся, а дружба покупается. Но предательство Соболева стало ударом, которого я не ожидал. Не потому, что он был честным. А потому, что я считал его своим.

В этот момент вошёл Горецкий. Он был взволнован — процесс по делу врача подходил к концу, и завтра должны были огласить приговор.

— Аркадий Борисович, я хочу попросить вас присутствовать в суде. Мне нужно, чтобы кто-то был рядом. Кто-то, кому я доверяю.

Я поднял на него глаза.

— Вы доверяете мне? После всего, что видели?

— Вы спасли мою жизнь. Вы научили меня бороться. Каким бы вы ни были циником, я верю, что внутри вы — хороший человек. Просто очень хорошо это скрываете.

Я усмехнулся. Если бы он знал, что я сейчас думаю о Соболеве. Если бы знал, что я планирую сделать с теми, кто угрожал моей семье. Но вместо этого я сказал:

— Хорошо. Я приду. А теперь идите спать. Завтра важный день.

Он ушёл, а я остался. За окном занимался рассвет, и я думал о том, что завтрашний день может стать последним для многих. Война подходила к развязке. Справедливость, острая как бритва, уже была занесена над головой. Оставалось только понять, кто первым нанесёт удар. Я или они.

Глава 21. Приговор

Зал суда был переполнен. Я сидел в первом ряду, наблюдая, как Горецкий произносит последнее слово защиты. Он говорил о врачебном долге, о несовершенстве системы, о том, что его подзащитный — не преступник, а жертва обстоятельств. Его голос звучал твёрдо, и я впервые не слышал в нём страха.

Прокурор Звягинцев, напротив, выглядел растерянным. После того как мы представили доказательства системных нарушений в больнице, его обвинение рассыпалось на глазах. Присяжные совещались недолго. Вердикт: невиновен.

Кузнецов плакал, обнимая Горецкого. Журналисты щёлкали фотоаппаратами. А я смотрел на своего протеже и думал: он справился. Он не просто выиграл дело — он победил свой страх. И это, пожалуй, стоило больше, чем любые гонорары.

После заседания мы ехали в машине, и Горецкий вдруг сказал:

— Я решил. Я больше не буду брать сомнительные дела. Если я чувствую, что клиент виновен, я отказываюсь. Даже если это стоит мне денег. Я хочу спать спокойно.

Я хотел возразить, сказать, что адвокат не судья, что наша работа — защищать, а не осуждать. Но промолчал. Потому что понял: он прав. Не для всех. Но для себя — прав.

— Делайте, как знаете, — ответил я. — Но помните: если вам понадобится помощь, звоните. Лучше звонить Рихтеру. Сработает безотказно.

Он улыбнулся. И в этой улыбке было больше силы, чем во всех моих циничных афоризмах.

Глава 22. Последняя встреча

Вечером я отправился к Соболеву. Один, без охраны, без диктофонов. Я знал, что рискую. Но я должен был увидеть его лицо, когда он поймёт, что я всё знаю.

Он принял меня в своём кабинете, как обычно — с распростёртыми объятиями и коньяком.

— Аркадий, рад тебя видеть! Как семья? Как дела?

— Дела отлично, — ответил я, усаживаясь в кресло. — Настолько отлично, что я узнал много интересного. Например, о твоей роли в схеме Холмогорова.

Его лицо застыло. Улыбка исчезла, как стёртая ластиком.

— О чём ты? — его голос стал глухим.

— О том, что ты крышевал контрабанду лекарств. О том, что знал об убийстве Кравцова и Миронова. О том, что заказал меня своему снайперу. Не отпирайся, у меня есть все доказательства.

Он долго молчал. Потом откинулся в кресле и холодно произнёс:

— Чего ты хочешь?

— Справедливости, — сказал я, и слово это прозвучало как никогда серьёзно. — Ты уйдёшь в отставку. Сегодня же. И уедешь из страны. Если ты когда-нибудь вернёшься или попытаешься мстить, твоё досье уйдёт в прессу. Ты станешь изгоем. Но ты останешься жив. Это моё последнее предложение.

Он смотрел на меня с ненавистью и ужасом.

— А если я откажусь?

— Тогда я позвоню журналистам прямо сейчас. И через час вся страна узнает, кто на самом деле стоит за смертью тысяч пациентов. Выбирай.

Соболев побледнел, потом встал и подошёл к окну. Минуту он стоял, глядя на вечерний Кремль, потом тихо произнёс:

— Хорошо. Я согласен.

Я покинул кабинет, чувствуя странную смесь торжества и пустоты. Я победил. Но победа не принесла радости. Только усталость. И понимание, что эта война — не последняя. Система, которую я презирал, рано или поздно попытается взять реванш. И тогда мне снова придётся встать на защиту. Себя, своей семьи, тех немногих, кто мне дорог.

Но это будет завтра. А сегодня я просто сел в машину и поехал домой. К Елене. К Алисе. К тишине и покою, который заслужил.

Глава 23. Женевский покой

Женева встретила меня запахом альпийских трав и тишиной, которая казалась почти неестественной после московской какофонии. Я прилетел один, оставив дела на Горецкого и Леху. Мне нужно было увидеть семью. Нужно было вспомнить, ради чего я вообще веду эту бесконечную войну.

Елена, увидев меня на пороге шале, сначала замерла, потом бросилась в объятия. Её живот уже заметно округлился, и она светилась тем мягким светом, который бывает только у беременных женщин. Алиса стояла рядом и улыбалась — повзрослевшая, серьёзная, с какой-то новой мудростью во взгляде.

— Папа, ты всё-таки выбрался, — сказала она, обнимая меня крепко-крепко. — Мы думали, ты опять пришлёшь Даниила.

— Даниил теперь сам ведёт дела, — ответил я, улыбаясь. — Он больше не нуждается в няньке.

Мы провели вечер у камина, пили горячий шоколад и говорили о пустяках — о погоде, о будущем ребёнке, о том, куда Алиса хочет поступать после родов. Я смотрел на них и чувствовал, как отпускает хватка вечного напряжения. Впервые за долгие месяцы я не думал о врагах, о процессах, о деньгах. Я просто был мужем и отцом. И это было самое лучшее чувство, которое может испытать человек.

Но ночью, когда все уснули, я вышел на балкон и закурил. Вдалеке, над тёмной гладью озера, мигали огни какого-то катера. И где-то там, в тени, прятался Смотрящий. Мой отец. Человек, который бросил меня, а теперь утверждал, что хочет помочь. Я не верил ему до конца. Но что-то в его словах засело занозой. Что, если он действительно раскаивается? Что, если у него есть шанс на искупление?

Я затушил сигарету и вернулся в дом. Завтра я должен был вернуться в Москву. Но сегодня я принадлежал только семье. И это было моей маленькой победой над самим собой.

Утром, прощаясь, я обнял Елену особенно крепко.

— Потерпи ещё немного, — прошептал я. — Скоро всё закончится. Я обещаю.

— Ты каждый раз обещаешь, — улыбнулась она. — Но я верю. Возвращайся быстрее.

Алиса сунула мне в карман маленький амулет — серебряного волка на цепочке.

— Это на удачу. Ты же у нас волк, папа. Будь осторожен.

Я поцеловал её в лоб и уехал. В самолёте я думал о том, что в моей жизни есть вещи, которые невозможно купить. И одна из них — любовь. Но ещё есть справедливость. И её, как ни странно, иногда можно вершить без денег. Просто потому, что так правильно.

Глава 24. Новое дело Горецкого

Вернувшись в Москву, я сразу попал в водоворот событий. Горецкий ждал меня в офисе с новой папкой и выражением лица, которое я у него ещё не видел: смесь азарта и священного гнева.

— Аркадий Борисович, это дело... оно особенное. Я не могу от него отказаться.

Я взял папку. На обложке значилось: «Иван Сотников, 15 лет. Обвиняется в краже со взломом». Ниже — фотография худого мальчишки с испуганными глазами.

— Подросток, — я пролистал бумаги. — Обвиняется в том, что проник в квартиру бизнесмена Грачёва и украл ноутбук с документами. Ущерб оценён в миллион рублей. Ему грозит до шести лет воспитательной колонии. И что здесь особенного?

— Мальчик из неблагополучной семьи, — горячо заговорил Горецкий. — Мать пьёт, отец в тюрьме. Он не вор, он просто взял ноутбук, чтобы продать и купить еды младшей сестре. Но главное не это. Главное, что на украденном ноутбуке были документы, из которых следует, что бизнесмен Грачёв связан с той самой сетью по контрабанде лекарств. Той, что мы разгромили. Это остатки паутины. И мальчик — случайный свидетель.

Я нахмурился. Совпадение или провокация?

— Вы уверены, что это не ловушка?

— Даже если ловушка, я должен его защищать, — твёрдо ответил Горецкий. — Ему пятнадцать. У него нет никого. Я помню, каково это — быть одиноким и напуганным.

Я посмотрел на Даниила и впервые увидел перед собой не того запуганного невротика, что пришёл ко мне год назад. Это был настоящий адвокат. С принципами. С сердцем. Возможно, лучший из тех, кого я встречал.

— Хорошо, — сказал я. — Берите дело. Но я подключусь. Если там действительно замешаны остатки сети, это может быть опасно.

— Спасибо, Аркадий Борисович.

Он ушёл, а я задумался. Остатки паутины Холмогорова, подросток-вор, бизнесмен Грачёв... Всё это напоминало начало какой-то сложной партии, где пешки расставлены так, что я не вижу ферзя. И это мне не нравилось.

Глава 25. Суд над Иваном

Заседание по делу Сотникова проходило в ювенальном суде — особом учреждении, где даже стены были выкрашены не в казённый серый, а в пастельный голубой, чтобы не травмировать детскую психику. Но суть оставалась той же: за столом сидел прокурор, на скамье — подсудимый, а за решёткой, пусть и замаскированной под декоративную перегородку, маячила судьба пятнадцатилетнего пацана.

Иван был щуплым, с цыплячьей шеей и глазами, которые метались от страха к надежде и обратно. Его мать сидела в зале, нетрезвая и безучастная, и это зрелище, кажется, угнетало мальчика больше, чем сам процесс.

Горецкий встал для вступительного слова. Он говорил недолго, но каждое его слово било в цель.

— Уважаемый суд, перед вами не преступник. Перед вами — ребёнок, который совершил ошибку. Но разве можно судить его со всей строгостью закона, если общество само бросило его на произвол судьбы? У него не было еды, не было родителей, которые могли бы помочь. Он взял чужое — это правда. Но он сделал это, чтобы прокормить сестру. И он раскаивается.

Прокурор — молодая женщина с фамилией Ярцева — возражала:

— Закон един для всех, независимо от возраста и обстоятельств. Кража есть кража. А смягчающие обстоятельства могут лишь уменьшить наказание, но не отменить его.

Горецкий вызвал свидетеля — учительницу мальчика, которая рассказала, что Иван всегда был тихим и старательным, но голод и нужда толкнули его на отчаянный шаг. Затем — соседку, подтвердившую, что мальчик действительно заботился о младшей сестре. И наконец, самого Ивана.

— Ты понимаешь, что поступил плохо? — спросил Горецкий мягко.

— Да... — голос мальчика дрожал. — Я не хотел... Я просто думал продать ноутбук, купить хлеба и молока. Я не знал, что там важные документы. Я даже не открывал его.

— Ты сожалеешь?

— Очень.

После перекрёстного допроса прокурора, который пытался выставить мальчика закоренелым воришкой, ссылаясь на его прежние приводы (все — за бродяжничество, а не за кражи), Горецкий произнёс последнее слово.

— Ваша честь, я прошу вас о снисхождении. Не ради меня, не ради его матери. Ради справедливости. Ведь справедливость — это не только наказание, но и милосердие.

Судья, пожилая женщина с добрыми глазами, удалилась для вынесения решения. Я сидел в заднем ряду, и внутри меня что-то переворачивалось. Я вспомнил себя в Вязниках. Голодного, злого, готового на всё ради копейки. Если бы меня тогда поймали на краже, кто бы за меня заступился? Никто. Может, именно поэтому я стал тем, кем стал. А Горецкий — он стал тем, кого самому мне не хватило.