Обострение справедливости

Стивен Марш

Обострение СПРАВЕДЛИВОСТИ

Глава

ЛУЧШЕ ЗВОНИТЬ РИХТЕРУ

Обострение справедливости

Пролог

Справедливость — это слово, которое я терпеть не могу. Оно звучит так, будто существует некая высшая истина, доступная каждому, кто удосужится открыть Уголовный кодекс. Но я, Аркадий Рихтер, знаю: справедливость — это не истина. Это галлюцинация, которую продают оптом и в розницу наивным душам. И чем громче о ней кричат, тем меньше её остаётся в реальности.

Однако даже у меня бывают моменты, когда это мерзкое слово всплывает, как труп утопленника, и требует внимания. Именно так случилось, когда в мою размеренную жизнь ворвался человек, которого я про себя окрестил «Адвокатом с совестью». Он был полной моей противоположностью: нервный, дёрганый, с вечно испуганными глазами и маниакальной верой в то, что закон может быть справедливым. Его звали Даниил Горецкий, и он стал моим наказанием. Или спасением — это уж как посмотреть.

Я не люблю вспоминать эту историю. Она слишком личная, слишком грязная даже по моим меркам. Но именно она показала мне, что справедливость обострена, как лезвие бритвы: чуть надавишь — и порежешься сам. И те, кого ты считал овцами, иногда в самый неожиданный момент показывают волчьи клыки.

Вот что произошло, когда я ввязался в дело, которое не принесло мне ни копейки, но едва не стоило жизни всем, кого я любил. И виной тому был он — адвокат, совершивший роковую ошибку.

Глава 1. Адвокат, который боялся

Его первое появление в моём офисе больше напоминало визит к психотерапевту, чем деловую встречу. Даниил Горецкий вошёл, сутулясь, как человек, привыкший извиняться за само своё существование. Ему было около тридцати пяти, но выглядел он старше: мешки под глазами, седина на висках, мятый костюм, купленный явно не в «Бриони». Он нервно теребил верхнюю пуговицу пиджака — как выяснилось позже, это был его неизменный тик, проявлявшийся в минуты стресса.

— Аркадий Борисович, — начал он, запинаясь, — меня зовут Даниил Горецкий. Я адвокат по уголовным делам. Точнее, был им, пока... пока не случилось то, что случилось.

Он замолчал, будто ожидая, что я начну его расспрашивать. Но я не собирался. Терпение — один из главных инструментов адвоката. Я просто откинулся в кресле и ждал, когда он сам выложит всё.

— Я совершил ошибку, — выдохнул он наконец. — Три года назад я защищал парня, который обвинялся в убийстве, которого не совершал. Я был уверен в его невиновности. Но я допустил процессуальный промах: не заявил ходатайство об исключении недопустимого доказательства. Показания свидетеля, полученные под давлением, остались в деле. Моего клиента осудили на двенадцать лет. А через полгода его убили в колонии. Зарезали в драке. И я... я с тех пор не могу войти в зал суда без того, чтобы не начать задыхаться.

Я внимательно разглядывал его. Клаустрофобия — догадался я. Суды, тюрьмы, замкнутые пространства, откуда нет выхода. Типичная травма. Его трясущиеся пальцы, бегающий взгляд, испарина на лбу — всё говорило о том, что передо мной человек, балансирующий на грани нервного срыва.

— Зачем вы пришли ко мне? — спросил я без особого интереса.

— Потому что вы — единственный, кто не задаёт лишних вопросов. Мне нужно... мне нужно снова начать практиковать. Я хочу взяться за одно дело. Небольшое. Но я не доверяю себе. Мне нужен кто-то, кто проконтролирует каждый мой шаг, кто не даст снова совершить ошибку. Я изучил вашу репутацию. Вы... вы никогда не ошибаетесь.

Я чуть не рассмеялся. «Никогда не ошибаюсь» — это звучало как комплимент, но я-то знал, что моя безошибочность была результатом тотального цинизма, а не добродетели.

— И что за дело?

— Женщина. Ольга Кравцова. Медсестра из Подмосковья. Её обвиняют в убийстве мужа, полицейского. Якобы она зарезала его ножом во время ссоры. Ей грозит до пятнадцати лет. Но я разговаривал с ней — она клянётся, что невиновна. Говорит, что мужа убили при ограблении, но следствие это проигнорировало. Улик почти нет, одни косвенные. Но прокурор нацелился на обвинительный приговор.

Я слушал и мысленно прикидывал. Никакой выгоды для себя я не видел: дело мутное, клиент нищий, перспективы туманны. Но что-то в этом несчастном адвокате вызывало у меня любопытство. Его страх, его вина, его маниакальное желание искупить прошлое — всё это делало его уязвимым. А уязвимые люди — это те самые овцы, которых можно использовать.

— Хорошо, — сказал я неожиданно для самого себя. — Я возьму вас под наблюдение. Но с условием: вы подписываете договор, по которому я получаю право вето на все ваши процессуальные решения. И полный доступ к материалам. Взамен я не беру с вас денег.

Он уставился на меня с недоверием, будто ожидал подвоха. Потом закивал, и его пальцы снова затеребили пуговицу.

— Спасибо, Аркадий Борисович! Я не подведу.

— Уже подвели, — отрезал я. — Поэтому слушайте меня и не спорьте. А теперь расскажите всё, что знаете о деле Кравцовой.

Горецкий вытащил из потрёпанного портфеля папку и начал выкладывать бумаги. И пока он говорил, я заметил ещё одну его странность: он постоянно дотрагивался до левого запястья, где, как я позже узнал, носил тонкий кожаный браслет — подарок того самого погибшего клиента. И ещё он пах лёгким запахом канифоли — Горецкий, оказывается, играл на скрипке, и это было его единственным утешением в бессонные ночи.

С этого момента наша странная коллаборация началась. Адвокат, который боялся судов, и адвокат, который презирал справедливость, объединились, чтобы защитить женщину, которая, как мне тогда казалось, была очередной овцой, попавшей в капкан системы. Но я ошибался. Эта женщина была волчицей. И она уже точила зубы.

Глава 2. Медсестра и её тайны

Свидание с Ольгой Кравцовой в СИЗО №6, что в подмосковных Мытищах, оставило у меня странное послевкусие. Женщина не производила впечатления ни убийцы, ни жертвы. Ей было около сорока, у неё было простое русское лицо, уставшие глаза, но в глубине их тлел какой-то холодный огонёк. Она говорила спокойно, почти монотонно, и ни разу не заплакала, рассказывая о гибели мужа.

— В тот вечер я вернулась с работы поздно, — говорила она, глядя не на нас, а куда-то в стену. — Дверь была открыта. В коридоре — следы крови. Сергей лежал на кухне, весь в крови. Нож валялся рядом. Я вызвала скорую, но было поздно.

— Почему вы не вызвали полицию сразу? — резко спросил Горецкий. Он сидел рядом со мной, и его колено нервно дёргалось.

— Я была в шоке. Я сначала позвонила в скорую, а потом уже в полицию. Но они всё равно приехали вместе.

Я перелистывал материалы дела. Протокол осмотра места происшествия был составлен с нарушениями: понятые — сотрудники отдела, где служил убитый, что уже давало повод для оспаривания. Орудие убийства — кухонный нож — было обнаружено без перчаток, смазанные отпечатки. Алиби Кравцовой подтверждалось лишь показаниями её коллеги-медсестры, которая, как выяснилось, была близкой подругой. Слишком много грязи для обвинения и слишком мало — для защиты.

— Ольга, — я включил свой самый вкрадчивый голос, — вы должны рассказать нам всё. У вашего мужа были враги? Долги? Любовницы?

Она впервые посмотрела мне в глаза. И я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Сергей был не простым полицейским. Он работал в отделе по борьбе с экономическими преступлениями. За месяц до смерти он сказал мне, что нарыл что-то крупное. Что-то связанное с контрабандой лекарств. Он боялся. Просил меня уехать на время. Но я не успела...

Горецкий взволнованно заёрзал.

— Почему вы не сказали это следователю?!

— Потому что мне не поверили бы. Сергей говорил, что в его отделе есть крот. Что кто-то сливает информацию. Я боюсь, Аркадий Борисович. Очень боюсь.

Страх в её голосе звучал искренне. Но я слишком хорошо знал, как легко симулировать искренность. Я отложил папку.

— Даниил, завтра у нас предварительное слушание. Готовьте ходатайство об исключении протокола осмотра места происшествия. Понятые — заинтересованные лица. Это наша первая линия атаки. А я пока наведу справки о контрабанде лекарств.

Когда мы вышли из СИЗО, Горецкий вдруг остановился и судорожно вдохнул, схватившись за ворот рубашки. Его лицо побелело.

— Что с вами? — Я не скрывал раздражения.

— Ничего... Просто... это здание. Эти решётки. Я вспомнил своего клиента. Того самого, которого... — он осёкся. — Я не могу дышать, когда вижу камеры.

Я схватил его за плечо и сильно встряхнул.

— Послушайте меня, Горецкий. Если вы собираетесь падать в обморок каждый раз, когда проходите через КПП, то вы никогда не выйдете в суд. Возьмите себя в руки. Ваш клиент мёртв, и вы ему не поможете. Но Кравцова ещё жива. И если вы хотите искупить свою вину, начните дышать ровно и работать.

Он посмотрел на меня с такой смесью ненависти и благодарности, что я чуть не рассмеялся. Потом он выпрямился и молча пошёл к машине. Я заметил, как его рука снова потянулась к левому запястью — он коснулся браслета, словно искал в нём силу.

В этот момент я ещё не знал, что в самое ближайшее время мне самому понадобится эта сила. Потому что опасность, о которой предупреждала Кравцова, была реальной. И она уже приближалась.

Глава 3. Предварительное слушание

Зал суда был пропитан запахом казённого линолеума и человеческого страха. Горецкий сидел рядом со мной за столом защиты, бледный как смерть, но держался. Кравцова находилась в клетке, и я заметил, как её пальцы нервно сжимают решётку.

Прокурор, молодая женщина с фамилией Саблина, выглядела уверенной и агрессивной. Она явно готовилась к бою. Я наклонился к Горецкому.

— Помните: говорите чётко, без эмоций. Вы просите исключить доказательство. Ваш козырь — заинтересованные понятые. Не позволяйте ей перевести разговор в другое русло.

Он кивнул и встал, когда судья предоставил ему слово.

— Ваша честь, сторона защиты ходатайствует об исключении протокола осмотра места происшествия из числа допустимых доказательств. Согласно части 1 статьи 60 УПК РФ, понятыми не могут быть лица, заинтересованные в исходе дела. В протоколе указаны двое понятых — лейтенант Васин и сержант Круглов, которые являются сотрудниками того же отдела полиции, где служил потерпевший. Более того, они находились в прямом подчинении у потерпевшего, что свидетельствует об их личной заинтересованности в обвинительном уклоне следствия.

Саблина вскочила:

— Протестую! Понятые лишь удостоверяли факт осмотра. Никакой заинтересованности следствием не установлено.

— Следствие и не пыталось её установить, — парировал я, поднимаясь. — Ваша честь, защита настаивает на том, что осмотр места происшествия был произведён с грубейшими процессуальными нарушениями, и все доказательства, полученные в ходе этого осмотра, включая отпечатки на орудии преступления, должны быть признаны недопустимыми.

Судья, пожилой мужчина с уставшим лицом, долго листал дело, а потом объявил:

— Ходатайство защиты удовлетворить. Протокол осмотра места происшествия исключается из доказательственной базы.

Горецкий выдохнул. Я видел, как его плечи распрямились, а на лбу выступила испарина. Для него это была маленькая победа, возвращение к жизни. Но я знал: главное сражение впереди.

После заседания, когда мы вышли на улицу, я заметил, что за нами наблюдают. Чёрный внедорожник с тонированными стёклами припарковался у здания суда. Я сделал вид, что не заметил, но внутри включился сигнал тревоги.

— Даниил, поезжайте домой и никуда не выходите. Я позвоню.

— Что-то случилось?

— Пока не знаю. Просто делайте, что я говорю.

Он уехал, а я подозвал Леху, который ждал в «Аурусе». Тот сразу уловил моё настроение.

— Хвост?

— Возможно. Проверь внедорожник. И узнай, кто такой Сергей Кравцов, покойный муж нашей клиентки. Меня интересует, что он копал и кому перешёл дорогу.

Леха кивнул и растворился в сумерках. Я закурил, хотя обычно не курил на улице. Воздух был влажным и тяжёлым, как перед грозой. И я понял, что эта гроза придёт быстрее, чем я рассчитывал.

На следующее утро мне позвонил Петрович. Его голос был взволнован, что бывало редко.

— Аркадий Борисович, по контрабанде лекарств — это серьёзно. Я нарыл данные: Кравцов перед смертью вёл дело о поставках фальсифицированных медикаментов через сеть аптек. В этой сети замешаны серьёзные люди из Минздрава и одна частная охранная фирма, связанная с бывшими силовиками. Его убрали. И теперь они убирают всех, кто копает.

— Отлично. Значит, мы на верном пути. Продолжай копать. И ещё: пробей чёрный внедорожник, который пасёт суд.

— Уже. Машина зарегистрирована на подставное лицо, но GPS-трекер ведёт к офису компании «МедФармГрупп». Это как раз та фирма, по которой работал Кравцов.

Вот и всё. Пазл начал складываться. Теперь я знал, кто враг. Оставалось только понять, как его нейтрализовать, не подставив при этом ни себя, ни Горецкого, ни клиентку. И да поможет мне мой цинизм.

Глава 4. Крот в мантии

После предварительного слушания я не спал почти сутки. Информация, добытая Петровичем, рисовала картину, от которой даже у меня — человека, повидавшего дно правосудия, — холодели пальцы. «МедФармГрупп» была не просто фирмой по импорту лекарств. Это был спрут, щупальца которого проникали в Минздрав, Росздравнадзор, таможню и даже в аппарат уполномоченного по правам человека. Через подставные компании они ввозили в страну просроченные препараты, перебивали даты, разбавляли дорогие лекарства физраствором и продавали в государственные больницы по полной стоимости. На этом зарабатывались сотни миллионов, а умирали — тысячи. Сергей Кравцов, муж нашей клиентки, был не просто полицейским. Он был единственным, кто в своём отделе осмелился копать в этом направлении. И он погиб. Теперь его жену пытались посадить за убийство, которого она не совершала, чтобы навсегда похоронить правду.

Горецкий сидел в моём кабинете, сжимая в руках чашку с остывшим кофе. Его пальцы теребили злополучный браслет.

— Это же заговор, — прошептал он. — Настоящий заговор. Мы не справимся.

— Справимся, — отрезал я, хотя уверенности не чувствовал. — Но нам нужно оружие. Документы, свидетели, записи. У нас есть преимущество: они не знают, что мы знаем. Пока не знают.

— А что, если они уже знают? — он указал дрожащим пальцем на окно. — Та машина, чёрный внедорожник... она снова там.

Я выглянул в окно. Действительно, у подъезда моего офиса на Таганке стоял тот самый автомобиль. Наружка. Значит, они вели нас с самого суда. Или с СИЗО. Или даже раньше. Я выругался про себя.

— Даниил, слушайте меня внимательно. Вы сейчас выйдете через чёрный ход, сядете в такси и поедете ко мне на рублёвский особняк. Там моя жена и дочь. Вы будете охранять их.

— Я?! — он вскочил. — Я не телохранитель, я адвокат! Я даже пистолет в руках не держал!

— Вы адвокат, который боится судов, — жёстко ответил я. — Хотите искупить вину перед погибшим клиентом? Докажите, что можете быть полезным не только в зале заседаний. Моя семья — это всё, что у меня есть. Если с ними что-то случится, я уничтожу каждого, кто к этому причастен. А вы поможете мне сохранить рассудок, просто оставаясь рядом с ними. Поняли?

Он замер. Я видел, как внутри него борется страх с чем-то похожим на решимость. Наконец он медленно кивнул, и я заметил, как его рука снова коснулась браслета. На этот раз жест выглядел не как мольба, а как клятва.

— Хорошо. Но у меня одно условие: если что-то пойдёт не так, вы не будете меня винить. Я не герой, Аркадий Борисович. Я просто человек, который однажды уже подвёл того, кто ему доверился.

— Люди ошибаются, — сказал я, и сам удивился, что произнёс это почти искренне. — Важно, что вы делаете после.

Он ушёл через чёрный ход, а я позвонил Лехе. Через пятнадцать минут внедорожник исчез,а ещё через час Леха доложил, что его задержали за нарушение правил парковки — старая уловка, которую мы использовали, когда нужно было на время убрать хвост. Я усмехнулся: даже в серьёзной игре мелкие трюки приносили пользу.

Тем временем Петрович продолжал копать. К утру у меня на столе лежало досье на главу «МедФармГрупп» — некого Алексея Холмогорова, бывшего полковника медицинской службы, уволенного в запас при загадочных обстоятельствах. Он был связан с десятком чиновников, имел недвижимость в Швейцарии и привычку обедать в закрытом клубе «Эскулап», где собирались сильные мира сего от медицины. Туда-то я и решил проникнуть.

Вечером, облачившись в дорогой костюм и вооружившись фальшивым удостоверением советника Минздрава (спасибо Петровичу и его таланту подделывать документы), я переступил порог «Эскулапа». Клуб располагался в старинном особняке на Остоженке, и внутри пахло дорогим деревом, кожаными креслами и безнаказанностью. Холмогоров сидел в углу за столиком с двумя мужчинами, в одном из которых я узнал заместителя начальника следственного департамента МВД — человека, который курировал дело Кравцовой. Вот так удача.

Я сел неподалёку, заказал виски и сделал вид, что изучаю бумаги. На самом деле я слушал. Холмогоров говорил негромко, но отдельные фразы долетали до меня: «...Кравцова надо было убрать тихо... а теперь этот адвокат, Рихтер, суёт нос...», «...судью мы не контролируем, но прокурора подмазали...», «...если журналисты пронюхают, нам конец...».

Этого было достаточно. Я достал телефон и, сделав вид, что отвечаю на звонок, записал разговор на диктофон. Затем быстро допил виски и покинул клуб. В машине меня ждал Леха.

— У нас гости, — мрачно сказал он, кивая на зеркало заднего вида. — Две машины. Ведут от самого клуба.

— Отрывайся, — приказал я и пристегнулся.

Следующие двадцать минут мы петляли по ночной Москве, уходя от погони. Леха был виртуозом: он знал каждый проходной двор, каждый подземный паркинг. Когда хвост наконец отстал, я выдохнул и позвонил Петровичу.

— Срочно пришли мне адреса всех конспиративных квартир. И приготовь мою семью к эвакуации. Кажется, начинается война.

Глава 5. Перекрёстный допрос

Несмотря на угрозы, процесс продолжался. Я не собирался сворачивать дело только потому, что какие-то бандиты в погонах хотели меня запугать. Наоборот, теперь у меня была мотивация, какой не было давно: не просто спасти клиентку, но и разнести эту гнилую систему в щепки. И главным оружием должен был стать перекрёстный допрос свидетеля обвинения — того самого коллеги Кравцова, лейтенанта Васина, который был понятым при осмотре и дал показания против Ольги.

Я готовил Горецкого к этому допросу три дня. Мы репетировали в моём кабинете до хрипоты. Я играл роль свидетеля, изворачиваясь, как настоящий преступник, а Даниил должен был ловить меня на противоречиях.

— Помните, — наставлял я, — ваша задача не просто запутать его. Вы должны заставить суд увидеть его истинное лицо. Он не просто лжец, он соучастник убийства. Вы должны давить на него логикой и эмоциями одновременно. И не бойтесь пауз — тишина в зале суда иногда говорит громче крика.

В день заседания зал был забит. Я сидел рядом с Горецким, готовый в любой момент прийти на помощь, но знал, что он должен справиться сам. Кравцова наблюдала из клетки с напряжённым лицом. Прокурор Саблина выглядела самоуверенно, но я заметил, как она нервно поправила причёску, когда вызывали свидетеля.

Лейтенант Васин, молодой мужчина с бегающими глазками и потными ладонями, занял место за трибуной. Он принёс присягу и приготовился к допросу. Саблина задала несколько стандартных вопросов, укрепляя его показания: да, он был понятым, да, видел нож, да, слышал, как Кравцова кричала на мужа за день до убийства. Затем настала очередь Горецкого.

Даниил поднялся, и я увидел, как его рука машинально коснулась браслета. Потом он отдёрнул её, выпрямился и подошёл к свидетелю. Его голос звучал ровно, но я знал, чего ему это стоило.

— Лейтенант Васин, вы утверждаете, что были понятым при осмотре места происшествия. Это зафиксировано в протоколе, который суд, кстати, уже признал недопустимым доказательством. Но я хочу спросить о другом. В день убийства вы находились на дежурстве?

— Да.

— И в котором часу вы прибыли на место преступления?

— Около десяти вечера. Мне позвонил дежурный и сказал, что поступил вызов.

— Однако журнал регистрации выездов, который мы запросили, показывает, что ваш экипаж выехал только в одиннадцать. Почему такая задержка?

Васин замялся.

— Я... не помню точно. Может быть, мы были на другом вызове.

— Может быть? — Горецкий повысил голос. — Или, может быть, вы ждали, пока кто-то закончит подчищать улики? Потому что, согласно тому же журналу, за час до вашего прибытия на место происшествия туда приезжал другой экипаж, в составе которого был оперуполномоченный Холмогоров — однофамилец известного вам бизнесмена, не так ли?

В зале пронёсся шум. Саблина вскочила:

— Протестую! Защита вводит в заблуждение! Свидетель не обязан комментировать домыслы!

— Это не домыслы, — спокойно ответил Горецкий, — а вопрос, основанный на документах, которые мы готовы представить. Я повторяю: лейтенант, вы знали, что в доме Кравцовых до вас побывали посторонние?

Васин покраснел и начал заикаться. Он явно не ожидал такого поворота. Я видел, как его глаза мечутся между прокурором и судьёй.

— Я... я выполнял приказ, — выдавил он наконец.

— Чей приказ? — мгновенно среагировал Горецкий, делая шаг вперёд. — Приказ оперуполномоченного Холмогорова? Или, может быть, кого-то выше? Вы понимаете, что соучастие в фальсификации доказательств — это уголовное преступление? И что ваша карьера, ваша свобода сейчас висят на волоске?

Лейтенант разрыдался. Прямо на трибуне, как ребёнок, которого поймали на лжи. Он закрыл лицо руками и пробормотал:

— Мне сказали, что так надо... Что Кравцов сам виноват... Что если я не подпишу, меня уволят...

Судья был вынужден объявить перерыв. Горецкий вернулся ко мне, бледный, но с горящими глазами.

— Я сделал это, — прошептал он. — Я вывел его на чистую воду.

— Поздравляю, — я пожал ему руку. — Но это только начало. Теперь у нас есть основания требовать переквалификации дела и привлечения к ответственности настоящих преступников.

Но я понимал, что до финала ещё далеко. Холмогоров и его покровители не сидели сложа руки. И судя по тому, что после заседания меня ждал конверт с фотографией Елены, выходящей из подъезда, они готовились нанести ответный удар.

Глава 6. Тени на Рублёвке

Фотография жгла мне руки. Я немедленно позвонил Лехе, который находился в особняке вместе с Горецким и усиленной охраной. Трубку взял Даниил.

— Аркадий Борисович, у нас всё спокойно. Елена и Алиса в гостиной, смотрят кино. Охрана на месте. Но...

— Что «но»? — мой голос прозвучал резче, чем я хотел.

— Час назад почтальон принёс посылку. Внутри — конверт без обратного адреса. Я не стал его открывать, ждал вас.

— Откройте. Включите громкую связь.

Я слышал, как он разрывает бумагу. Затем — его прерывистый вдох.

— Здесь... здесь фотографии. Ваш дом, ворота, окна спальни. И записка: «Следующая пуля — настоящая».

Меня захлестнула ярость. Они угрожали моей семье. Той самой, ради которой я построил эту империю, прошёл через Вязники, через голод, через унижения. Я закрыл глаза и досчитал до десяти. Эмоции — плохой советчик.

— Даниил, слушайте меня внимательно. Вы сейчас же отправляете Елену и Алису в аэропорт. Леха организует частный борт в Женеву — у меня там есть шале, зарегистрированное на подставное лицо. Вы летите с ними. Я остаюсь здесь и заканчиваю дело.

— Но суд...

— Суд подождёт. Завтра у нас нет заседаний. А послезавтра вы вернётесь и продолжите. Но сейчас главное — безопасность. Вы обещали мне защищать мою семью. Выполняйте.

Он замолчал, потом произнёс глухо:

— Я не подведу. Клянусь.

Я повесил трубку и уставился в окно. Где-то там, в лабиринтах Москвы, Холмогоров праздновал свою маленькую победу, думая, что запугал меня. Он не знал, что я уже не просто адвокат, защищающий клиента. Я стал лично заинтересованным лицом. А когда волк защищает свою стаю, он не останавливается ни перед чем.

Ночью я связался с Петровичем и отдал приказ, от которого у любого нормального человека волосы встали бы дыбом:

— Собери всё, что у нас есть на Холмогорова, на его связи в Минздраве, на взятки, на контрабанду. Упакуй в анонимный файл и отправь в ФСБ, в Следственный комитет и лично Соболеву. Пусть они решают, что с этим делать. Но добавь туда одну деталь: если с моей семьёй что-то случится, через час после этого компромат уйдёт во все мировые СМИ автоматически. Таймер уже запущен.