Этаж 41. Заперта с боссом

Этаж 41. Заперта с боссом

Алиса Ветрова

© Алиса Ветрова, 2026

ISBN 978-5-0070-7485-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Алиса Вертова

ЭТАЖ 41

Заперта с боссом

Башня «Вертикаль». Книга 1

18+

Глава 1. «Вы уволены, Соколова»

Серая картонная коробка стояла на моём столе раньше, чем там оказалась я.

Обычная коробка из-под бумаги для принтера, с уже отогнутыми крышками, поставленная ровно по центру стола — будто кто-то заранее прикинул на глаз, сколько в неё влезет восемь лет человеческой жизни, и решил, что вполне влезет, ещё и место останется. Остановилась в проходе между боксами и какое-то время просто смотрела на неё, не понимая. Так смотришь утром на чужой зонт в своей прихожей: вещь знакомая, а откуда взялась и зачем — не складывается.

В правой руке у меня был стакан кофе, который взяла внизу, в кафе на втором, и который успел остыть, пока поднималась и пробиралась через опенспейс, здороваясь с теми, кто здоровался первым. Стакан был тёплый только с одного бока. Зачем-то отметила это — что тёплый с одного бока, — прежде чем заметила Гену.

Гена из службы безопасности стоял у моего стола и переминался с ноги на ногу, как мальчишка под дверью директора. Большой, неловкий, в форменной рубашке, которая на нём всегда выглядела на размер меньше нужного. Рядом, чуть позади, топтался охранник помоложе, незнакомый, и этот молодой очень внимательно изучал что-то за окном — серое июньское небо, кран на стройке через дорогу, голубей, — всё что угодно, лишь бы не смотреть в мою сторону. Так отводят глаза люди, которым неловко за то, что сейчас при них покажут.

В другой руке была распечатка. Четыре листа, ещё тёплые от принтера внизу, я их полночи собирала, чтобы сегодня с утра, пока начальник отдела не утонул в совещаниях, положить ему на стол и сказать: Игорь Семёнович, тут странность, и странность некрасивая. Цифры по «Меридиану», нашему дочернему девелоперскому подразделению. Цифры, которые не складывались, как ни верти. Нашла это случайно, в пятницу вечером, листала выгрузку уже одной ногой за дверью, в пальто, и зацепилась взглядом за то, мимо чего проходила сто раз, — и потом всё выходные оно не давало мне покоя, как заусенец, к которому возвращаешься языком.

— Соколова. — Гена смотрел не мне в глаза, а куда-то в подбородок. — Тебя на тридцать первый ждут. Велели проводить.

— И тебе доброе утро.

Поставила стакан на край стола. Не на свой угол, где у меня всегда стоял кофе, а на самый край, у прохода, — поставила и тут же отдёрнула руку, будто стол стал горячий.

За спиной опенспейс делал вид, что работает. Маринка из соседнего бокса так сосредоточенно читала почту, что я отсюда видела, как она не двигает мышкой. Двое стажёров застыли у кулера с таким выражением, словно кулер вот-вот заговорит и скажет что-то важное про их карьеру. Я знаю этот эффект. Когда у чьего-то стола появляется картонная коробка и человек из безопасности, все вокруг моментально, всем телом, вспоминают, как они страшно заняты и как их совершенно, ну вот совершенно не касается то, что происходит в трёх метрах.

— Гена. — Я кивнула на коробку. — Это зачем?

— Сказали, личные вещи. Чтоб собрать.

Посмотрела на коробку. Потом снова на распечатку у себя в руке. И вот тут под рёбрами стало очень тихо и холодно — тем особенным холодом, который приходит, когда ты уже всё поняла, но тебе ещё ничего не объяснили, и есть пара секунд, чтобы притвориться, будто не поняла.

Вещи собирать не стала. Пусть собирает тот, кто принёс коробку.

На тридцать первом меня завели не к руководству департамента, как я почему-то ещё надеялась всю дорогу в лифте, а в стеклянный аквариум отдела персонала в конце коридора. Прозрачные стены, прозрачная дверь, жалюзи, которые здесь предусмотрительно опустили. За столом сидела Лариса Петровна — наш директор по персоналу, женщина, которая на новогодних корпоративах поёт про рябину кудрявую с настоящей слезой в голосе, а в рабочее время умеет уволить человека так мягко и так насмерть, что он на выходе ещё извиняется за отнятое у неё время. Рядом с ней — мужчина, которого я не знала. Молодой, гладкий, в костюме, который был ощутимо дороже, чем носят юристы кадровой службы. Это тоже отметила. У меня профессиональная деформация: вижу, когда цифры не сходятся, в том числе цифры на ценнике чужого пиджака.

— Вероника Андреевна, проходите, присаживайтесь.

— Я постою, спасибо.

— Как вам удобнее. — Она развернула ко мне монитор плавным, отрепетированным жестом, каким стюардессы показывают, где выход. — Боюсь, разговор у нас будет неприятный.

На экране была переписка.

Мой рабочий мессенджер. Моя фотография в кружочке аватара — та самая, неудачная, с прошлогоднего пропуска. Моё имя. И диалог с внешним контактом, подписанным как сотрудник «Аркады» — это наш прямой конкурент в премиальном сегменте, мы с ними бодаемся за каждый крупный объект. В диалоге я — то есть кто-то, у кого моё имя и моё лицо, — пересылала наружу выгрузку по закрытым сделкам холдинга. «Как договаривались». И смайлик. Жёлтый, улыбающийся.

Смотрела на этот смайлик и думала о том, что у меня за всю жизнь не было привычки ставить смайлики в рабочих чатах. Я человек, который пишет «ок» без точки и считает это уже избыточно тёплым.

— Это не я.

— Вероника Андреевна…

— Нет, послушайте. — Я наклонилась к экрану, и в ту же секунду голос у меня предательски качнулся, поехал куда-то вбок, и я, чтобы выровняться, вцепилась взглядом в дату вверху диалога. В цифры. Цифры — это моё, на цифрах я стою твёрдо, когда подо мной всё остальное ходит ходуном. — Вот. Двенадцатое марта, четырнадцать ноль три. Двенадцатого марта в два часа дня я была на квартальной сверке. Двадцать второй этаж, большая переговорная, двенадцать человек, я докладывала по портфелю. У нас на сверке железное правило: вся техника закрыта, ноутбуки выключены, телефоны в ящик. — Я выдохнула, медленно, как учат, когда хочется сорваться. — Поднимите журнал бронирования переговорной. Поднимите логи моего входа в систему за тот день. В четырнадцать ноль три я физически не могла ничего никому переслать, я стояла у экрана с указкой.

Лариса Петровна и дорогой юрист переглянулись. Коротко, на полсекунды, почти незаметно — но я ловлю чужие взгляды так же, как чужие цифры, и этот взгляд поймала и прочла целиком. В нём было «ну вот, началось». Они не разбирались в моём деле и не собирались — они его исполняли, как исполняют постановление, спущенное сверху, не вникая, виноват ли тот, чью фамилию вписали в графу.

— Все необходимые проверки проведены службой безопасности, — ровно сказал юрист. У него был приятный, ничей голос, голос для зачитывания условий договора мелким шрифтом. — Факт передачи конфиденциальной информации конкуренту установлен и задокументирован. Трудовой договор с вами расторгается по соответствующей статье. Разглашение коммерческой тайны, утрата доверия.

Утрата доверия.

Слушала эти два слова и понимала, что кто-то над ними работал. Сидел и подбирал. Потому что эта формулировка в трудовой книжке означает ровно одно: аналитиком меня после неё не возьмут больше никуда. Ни в один приличный банк, ни в один фонд, ни в одну консалтинговую контору этого города, где все всех знают и звонят друг другу «навести справки». Меня не просто убирали с дороги — меня закапывали так, чтобы наверняка, чтобы я уже не отряхнулась и не вернулась.

— Я хочу копию.

Голос держался. Я даже почти удивилась, что он держится, — где-то отстранённо, как будто наблюдала за собой со стороны и ставила себе осторожную галочку: молодец, не сорвалась.

— Копию переписки. Копию заключения службы безопасности. Копию приказа. Всё, что вы мне сейчас предъявляете в качестве оснований.

— Внутренние материалы расследования передаче третьим лицам не подлежат, — сказал юрист тем же мелким шрифтом.

— Я не третье лицо. Я — лицо, на котором стоит весь ваш приказ.

Он чуть улыбнулся, одними глазами, без рта. Терпеливо.

— Тогда, — сказала я, — я подам в суд. И там они подлежат передаче по запросу. Все до единого.

Лариса Петровна вздохнула. Так вздыхают над человеком, который зачем-то усложняет жизнь и себе, и хорошим людям, и портит всем настроение прямо перед обедом, хотя можно было по-человечески. Она пододвинула ко мне через стол один-единственный лист. Приказ.

Взяла его и прочла так, как читаю отчётность, — не по словам, а сразу пятном, выхватывая, где зарыто. Преамбула, основание, ссылка на статью, «расторгнуть», «считать», «аннулировать». А внизу, в графе для подписи, стояла фамилия. И это была не фамилия Ларисы Петровны, и не фамилия директора нашего департамента, и вообще не та фамилия, которой полагается стоять под увольнением рядового аналитика с двадцать второго этажа.

*Д. Корнев.*

Смотрела на эти буквы дольше, чем нужно.

Дамир Корнев. Совладелец холдинга, человек, которого за глаза называют просто «хозяином», и все понимают, о ком речь. Видела его в жизни дважды, и оба раза издалека, с галёрки, на годовом собрании. Он выходил на сцену под точечный свет, говорил минуты три, негромко, ровно, без единой бумажки в руках, — и зал на тысячу человек переставал дышать, как один. Я помню это ощущение зала: будто всем одновременно убавили звук. Я ещё подумала тогда, сидя где-то под потолком, что хотела бы однажды так уметь — входить и гасить шум одним тем, что вошла.

И вот его подпись стоит на бумажке, которая меня стирает.

Зачем, спрашивала я себя, глядя на эти две буквы и точку. Зачем человеку, который ворочает холдингом на двадцать с лишним миллиардов, лично, своей рукой подписывать увольнение аналитика, о существовании которого наверху никто и слыхом не слыхивал? Я для тридцать девятого этажа — пустое место, строчка в штатном расписании, фамилия без лица. И вдруг — его росчерк, персонально, на моём приговоре.

— Корнев. — Я подняла глаза на Ларису Петровну. — Он это читал? Он сам смотрел на даты? Он вообще в курсе, кого увольняет?

— Приказ подписан в установленном порядке, Вероника Андреевна.

— Это не ответ на мой вопрос.

— Вероника Андреевна. — Она сложила руки на столе, одна поверх другой, и в её голосе наконец прорезалось то, ради чего, в сущности, и держат таких людей на таких местах: усталое, тысячу раз отрепетированное милосердие палача, который и правда тебе немного сочувствует. — Не усложняйте себе. Я по-хорошему говорю. Уйдёте спокойно, без шума — я лично прослежу, чтобы в трудовой была нейтральная запись, по соглашению сторон. Пойдёте воевать — пойдёт статья, и я уже ничем не помогу. Подумайте о своём будущем.

И вот тут, на слове «будущее», у меня внутри отчётливо, как включённое радио, заговорила мать.

Она говорила это всю мою жизнь, пока тянула меня одна, на две работы, в съёмной однушке у кольцевой: рассчитывай только на себя, Ника. Только на себя. Потому что в тот самый момент, когда тебе действительно понадобится рука, рядом не окажется никого, и хорошо ещё, если просто никого, а не того, кто этой рукой тебя и толкнёт. Я ненавидела эту фразу всем своим подростковым существом. Выросла на ней, как другие дети растут на сказках про принца, — и вот стою в стеклянном аквариуме, и фраза оказывается права, в который уже раз, и от этой её правоты тошнее всего.

— Я подумаю о своём будущем, — сказала я и забрала лист с приказом со стола.

— Это не ваш экземпляр.

— Я уже прочитала.

Положила лист обратно. Можно было не забирать — то, что мне с него нужно, уже лежало у меня в голове, в той её части, которая не умеет забывать цифры, даже когда очень бы хотела.

Меня вывели. Гена нёс коробку, в которой к тому моменту уже лежало всё, что составляло мои восемь лет: кружка с отколотым краем, из которой я пила, потому что отколотый край мой и удобный; зарядка, чужая, я так и не вспомнила чья; фотография мамы в деревянной рамке; и кактус. Маленький, кривой, в горшке размером с напёрсток, переживший трёх моих начальников и одну реорганизацию, и поливала я его примерно раз в месяц, по большим праздникам. Восемь лет. Я пришла сюда испуганной стажёркой, которая не решалась заговорить в лифте, научилась читать чужие балансы как чужие письма, вытаскивала из отчётов то, мимо чего спокойно проходили люди вдвое меня старше и вдвое дороже, — а в итоге меня заметили ровно настолько, чтобы аккуратно, вместе с кактусом, вынести за дверь.

В лифте я наконец осталась одна.

Створки сошлись, отрезали коридор, и аквариум, и всю башню с её девизом, который тут светится белым над каждой кнопкой и в каждом холле: *Только вверх.* Кабина мягко пошла вниз. Смотрела на своё отражение в тёмных полированных дверях — спина прямая, подбородок поднят, лицо как на собеседовании в день, когда очень нужна работа. Хорошая девочка. Сильная девочка. Девочка, которая не плачет при свидетелях.

И только здесь, в этих восьми квадратных метрах между этажами, где меня не видела ни одна живая душа и ни одна камера — я знаю, где они тут висят, а в лифте их нет, проверяла когда-то от скуки, — я позволила себе.

Не рыдания. На рыдания не было ни сил, ни, честно говоря, времени. Просто две горячие дорожки скатились по лицу, быстрые, злые, и я тут же стёрла их тыльной стороной ладони, размазав тушь к виску. Шмыгнула носом. Цифры на табло над дверью убывали: тридцать, двадцать девять, двадцать восемь. Кружка тихонько стукалась о рамку в коробке у меня в руках при каждом замедлении.

Меня обокрали. Во второй раз в жизни.

Первый был четыре года назад — другой человек, другая история, он называл меня умницей и приносил мне кофе, а потом тихо взял мой анализ, поставил на титул своё имя, ушёл на повышение и улыбнулся мне на лестнице так, будто мы оба знаем какую-то общую милую тайну. С тех пор я кое-что усвоила, и сегодня оно подтвердилось вторично: доверишься — обворуют. Выборка из двух наблюдений, и оба легли в одну точку.

Вдохнула, медленно, считая про себя, как учат на тренингах, которым я никогда не верила. Слёзы можно потом. Сначала надо подумать.

Меня подставили чисто. Дорого и чисто, и на таком уровне, что подпись поставил человек с тридцать девятого этажа. Кто-то заказал не просто мою голову — мою репутацию, чтобы я уж точно не отмылась и не вернулась. И единственная во всём мире причина, по которой кому-то наверху это вдруг понадобилось, лежала тут же, в коробке, между кружкой и кактусом — четыре тёплых листа про «Меридиан». В пятницу вечером, от скуки и въедливости, я приподняла камень, под который кто-то очень не хотел, чтобы заглядывали. А под камнем оказалось столько, что меня решили убрать одним росчерком сверху, не размениваясь.

Значит, нужны доказательства. Не слова, не «честное слово, это не я» — доказательства. Оригинал той переписки. И логи доступа: кто и с какого устройства входил в систему под моим именем и лепил эту фальшивку, пока я с указкой стояла в переговорной. Без них я — истеричка с волчьим билетом, которая кричит «меня подставили», и таких в любом HR видели сотню. С ними — у меня появляется шанс.

Кабина замедлилась плавнее. Девять, восемь, семь. И ровно в этот момент, словно дождавшись, пока я перестану плакать и начну считать, всплыла строчка из приказа — та, которую я выхватила пятном вместе со всем остальным и отложила, не разглядывая, в дальний ящик.

*Доступ электронного пропуска №22—0417 аннулировать в 23:59 текущей даты.*

Сегодня. Не завтра, не «по факту сдачи дел», не в течение трёх рабочих дней. Сегодня, без одной минуты полночь, моя карта станет куском мёртвого пластика. А до тех пор — до тех пор у меня в кармане лежит действующий пропуск и почти пятнадцать часов, в течение которых вся система этой башни официально, на голубом глазу, продолжает считать меня своей.

И где-то полгода назад мне об этом проболтался Серёжка из айти.

Мы сидели с пивом после какого-то унылого тимбилдинга, и он, размякнув, костерил архитектуру их хранилища — идиотскую, как он выражался, наследие нулевых, всё свалено в одну кучу. Вся закрытая переписка холдинга, все логи доступа, все оригиналы — не на двадцать втором, не в обычной серверной внизу, а сведено в один большой архив. Наверху. Там, куда в обычном лифте просто нет кнопки. Куда, по слухам, поднимаются по отпечатку пальца три с половиной человека на весь холдинг.

На сорок первом.

И вот тут до меня дошло. Медленно, по нарастающей, тем самым холодком, с каким доходит сумма, которая не сходится в чужом отчёте, — когда ты уже видишь ошибку, но ещё не веришь, что её и правда никто до тебя не заметил.

Сорок первый — это ведь не просто «архив».

Сорок первый — это его этаж. Кабинет за дверью без таблички, лифт без кнопки, отпечаток пальца вместо ключа. Файлы, которые меня оправдают, лежат в нескольких метрах от человека, который не глядя подписал мне приговор. Чтобы доказать, что я не воровка, мне нужно стать ею — на одну ночь, в его башне, у него прямо над головой.

Двери разъехались, и в лицо мне дохнуло холодом и простором лобби. Мрамор под ногами, мрамор на стенах, ресепшн с девочками в одинаковых блузках цвета пыльной розы, мягкий свет, и над линией турникетов, ровным благородным золотом, опять оно: *Только вверх.* Гена донёс коробку до стойки охраны, поставил и посмотрел на меня снизу вверх, виновато, как большая собака, которой велели сделать гадость.

— Ника, ты это… не держи зла, а? Работа такая. Сказали — я выполнил.

Я взяла коробку. Тяжелее, чем казалась. Кактус качнулся в своём напёрстке, но устоял.

— Не держу, Гена.

Пошла к турникету. Приложила пропуск. Створка коротко пискнула, мигнула зелёным и пропустила меня наружу — туда, на улицу, к остановке, к тому, что начиналось теперь и чему я ещё не придумала названия. Турникет ещё ничего не знал. Для него я была своя.

И на этом зелёном «пик» я отчётливо поняла, что никуда не уеду. Не сегодня. Сегодня постою на остановке, доеду до дома, поставлю коробку в прихожей, переоденусь в человеческое — а вечером вернусь. Вернусь в эту башню, пока её турникеты и её система всё ещё, по доброте и нерасторопности, держат меня за свою. Поднимусь на сорок первый, туда, наверх, где меня заперли одним росчерком. И встречусь с Дамиром Корневым на его этаже, в его глухой ночной час, на моих, а не на его условиях.

Один раз я уже видела, как от трёх его негромких слов перестаёт дышать зал на тысячу человек.

Теперь мне до зуда хочется посмотреть, как дышит он сам, когда напротив, на его этаже, в его час, стою одна я.

Глава 2. «Один день пропуска»

Дверь служебного туалета на двадцать втором закрылась за мной с тем же мягким пневматическим вздохом, что и всегда. И вот от этой обычности — оттого что дверь не знала, что я тут больше не работаю, и вздыхала мне в спину ровно так же, как вздыхала восемь лет подряд, — на секунду подогнулось что-то под коленями, и я схватилась свободной рукой за дверной косяк, как будто пол под кафелем вдруг пошёл под уклон.

Коробку я поставила на широкий бортик у раковин. Не на пол — на полу её сразу видно из-под двери, а мне не нужно было, чтобы кто-нибудь, заглянув по нужде, узнал мой кривой кактус в напёрстке и пошёл по этажу разносить, что Соколову, говорят, вынесли, вон и вещи её в дамской комнате брошены. Коробку эту я зачем-то притащила обратно наверх, и логики в этом было ровно ноль: уволенного человека, которого только что под локоток вывели из здания вместе с цветком, в это здание уже не возвращают, а я приложила пропуск на турникете внизу и поднялась — потому что куда мне ещё. Домой, с коробкой на коленях, в полупустом дневном автобусе, мимо рекламных щитов с детским питанием, реветь в холодное стекло? Нет. Сначала надо было подумать. А думать я умела только в движении и только там, где меня ещё вчера держали за человека.

В зеркале — я.

Тушь уже подправила в лифте, размазанное к виску стёрла послюнявленным пальцем, и теперь видно было только, что глаза подведены чуть гуще обычного да что под ними рано для моих лет залегла тень. Открыла кран и набрала в ладони воды — холодной, такой, что ломило косточки, — но в лицо не плеснула, макияж было жалко, на второй слой меня сегодня не хватило бы. Просто держала руки под струёй, долго, бессмысленно, пока пальцы не начали ныть, а ломота не дошла до запястий, до локтей. И где-то в этой ломоте, как ни странно, голова и прояснилась.

Так. Кто.

Закрыла кран, вытерла руки бумажным полотенцем — оно тут жёсткое, дешёвое, рвалось не там, где надо, я все восемь лет тихо ненавидела эти полотенца, а сейчас вдруг поймала себя на какой-то глупой нежности к ним, к этой их шершавой казённой надёжности, — и начала раскладывать по полочкам то, что весь вчерашний вечер крутилось во мне бесформенным комом и не давало уснуть.

В пятницу я наткнулась на «Меридиан». Наше девелоперское, премиум, гордость холдинга, объекты на первых полосах деловых изданий. В выгрузке по межкомпанийным расчётам у них сходился оборот, но не сходился смысл: деньги под видом оплаты подрядных работ уходили в три конторы, которых я в жизни не видела ни в одном нашем тендере, а от них утекали дальше, и след растворялся в управляющих компаниях с именами вроде «Капитал-Резерв» и «Профинвест-Групп» — в именах, специально придуманных так, чтобы взгляд об них не зацепился и заскользил мимо. Суммы по отдельности — копейки на их-то фоне, мелочь, которую и проверять никто не станет. А вместе, за полтора года, накапливалось больше, чем «Меридиан» заработал на двух своих главных стройках. Кто-то аккуратно, по чайной ложке, по капельке, вычерпывал целое подразделение изнутри. И делал это давно, и делал спокойно, как человек, твёрдо уверенный, что под этот камень никто не сунется.

Я сунулась. В пятницу, уже в пальто, одной ногой за дверью.

А в понедельник, прежде чем нести всё это начальнику отдела, я — умная, осторожная, всё на три хода вперёд просчитывающая Соколова — пошла посоветоваться.

Вот тут, в зеркале, я с собой и встретилась глазами.

Я ведь не пошла прямо к Игорю Семёновичу. Рассудила, что сперва прощупаю наверху, по-тихому, по-умному: дело пахло не ошибкой замотанного бухгалтера, дело пахло кем-то с весом, и мне совсем не хотелось орать о своей находке на весь департамент, пока я не пойму, на чью мозоль наступаю. И отнесла свои четыре листа — не Игорю Семёновичу. Отнесла их выше. Человеку, который однажды, на отраслевой конференции, в перерыве между секциями подошёл ко мне сам, запомнил мою фамилию с бейджа и сказал, что у меня редкий нюх на грязные сделки и что если когда-нибудь понадобится умный собеседник наверху — его дверь для меня открыта.

И я, дура, постучала.

Имя пока не стала называть даже про себя. Назвать — значит поверить до конца, а если поверю до конца, то от одного осознания, какая это высота, у меня прямо сейчас откажут ноги, а мне ещё отсюда выходить, и выходить ровной походкой, мимо ресепшна, мимо охраны, мимо всех. Но факт ложился на факт с той тошнотворной аккуратностью, с какой сходится в столбик хорошо сделанная мошенническая отчётность: в среду я показала ему бумаги. В пятницу следующей недели меня уволили с волчьим билетом, по статье, которую за неделю фабрикуют только если очень торопятся и если на это выделен бюджет. И между этими двумя датами не помещалось ровным счётом ничего, кроме одного-единственного вывода: человек, которому я доверчиво принесла свою находку, и есть тот самый человек, под которого я копнула.

Я оперлась обеими руками о край раковины и какое-то время просто стояла и дышала, глядя, как капля срывается с крана и беззвучно уходит в слив.

В сумке у бедра вздрогнул телефон. Я знала, кто это, ещё до того как полезла за ним, — по короткой нетерпеливой дроби вибрации, так звонил только один человек на свете.

— Никуся! — Голос Майи ворвался мне в ухо вместе с уличным гулом, она вечно звонила на ходу, на бегу, на эскалаторе, в очереди, и голос у неё всегда был такой, будто она минуту назад увидела что-то невозможно прекрасное и просто не могла дотерпеть, чтобы не рассказать. — Слушай, я тут в твоём районе случайно оказалась, давай я к тебе вечером завалюсь, с вином и наглостью? У меня заказ сорвался, мне позарез надо тебе пожаловаться на всё человечество разом, и ещё я нарисовала тебе кое-что, ты упадёшь, честно.