Российский социум: структуры и бифуркации

Причины неожиданного поражения доколумбовой Америки, согласно К. Понтингу, заключались в том, что Новый Свет был заселён людьми приблизительно в 12000 году до н. э., и поэтому неудивительно, что темп его развития отставал от темпа Евразии. Переход к сельскому хозяйству и возникновение первых деревень произошли в Мезоамерике лишь в 2000—1500 гг. до н. э. — почти на 6000 лет позднее, чем в Юго-Западной Азии. Самое первое относительно сложное общество появилось здесь после 1000 года до н. э., первые города и государства возникли лишь к началу нашей эры. Следовательно, поздний старт явился одной из главных причин существенного отставания ацтеков и инков от европейцев и их внезапного поражения в ходе европейского колониального завоевания [299, с. 118—119].

Как утверждает К. Понтинг, Европа не была доминирующей территорией в мире даже после открытия Америки. Европейцы смогли навязать свою волю индейцам только потому, что Новый Свет обладал более низким уровнем технического развития. К тому же аборигены не имели естественного иммунитета к опасным европейским болезням, которые нанесли им чудовищный демографический урон. По оценке К. Понтинга, общее население Северной и Южной Америки уменьшилось к 1600 г. приблизительно с 70 млн. до 8 млн. человек [299, с. 524]. Напротив, влияние Европы на великие империи Азии было незначительным. В ходе соперничества в мировой торговле европейцы смогли установить лишь несколько торговых факторий вдоль побережья азиатских стран. Потребовались огромные усилия и несколько веков, чтобы ведущие европейские государства добились значительных изменений на мировой сцене. В общем, к середине XVIII века Европе все-таки удалось сравняться по богатству и могуществу с великими империями Востока [299, с. 529].

Несмотря на исторические перипетии в мировой политике, именно в Европе впервые произошёл переход от аграрного общества к индустриальному, и благодаря этому фактору промышленный Запад стал доминирующей силой в мире. С точки зрения К. Понтинга, такой переход был возможен в Китае уже в XI—XII вв., но это не случилось, потому что страна подверглась разрушительной внешней агрессии чжурчженей, а затем монголов [299, с. 682]. Он отвергает очень популярную идею об исключительности европейской цивилизации и считает, что предпосылки промышленной революции в Европе, в частности в Англии, сформировались в результате завоевания и ограбления Америки. Как он пишет, «единственным существенным преимуществом Европы было её географическое положение. Находясь на дальнем западном краю Евразии, этот регион получил возможность достигнуть Америки, обнаружив там общество, стоящее на значительно более низком уровне развития. Именно богатства, награбленные в обеих Америках, — сперва золото и серебро, затем плоды рабского труда на плантациях — позволили Европе нагнать остальные регионы Евразии. Затем западная Европа при помощи этих богатств купила себе путь к азиатским рынкам и обеспечила себе прочие преимущества» [299, с. 521]. По оценке К. Понтинга, европейское доминирование в мире продолжалось максимум с середины XIX века до начала сороковых годов XX века [299, с. 944]. Сегодня Европа представляет собой крупный экономический регион с очень высокими стандартами социального развития, но она уже не является мировой державой. Таким образом, опыт всемирной истории убедительно свидетельствует о неравномерности исторического развития стран и народов мира, и ни одна страна, даже огромная и могущественная, несмотря на её блестящие достижения в прошлом, не гарантирована от удивительных исторических взлётов и падений.

В фундаментальной работе «Почему властвует Запад… по крайней мере, пока ещё. Закономерности истории, и что они сообщают нам о будущем» [257] британский историк и археолог Иэн Моррис исследует проблему доминирования Запада в последние два столетия мировой истории. Он пытается ответить на важнейший вопрос социальных наук: почему властвует Запад? Как он пишет, в эпоху промышленного переворота «европейские революционеры, реакционеры, романтики и реалисты со страстью принялись предаваться размышлениям на тему, почему Запад взял верх. В результате было создано ошеломляющее количество предположений и теорий. Возможно, наилучшим способом начать выяснение того, почему Запад властвует, будет выделение двух основных теоретических школ, которые я буду называть теориями «давней предопределённости» (long-term lock-in) и «краткосрочной случайности» (short-term accident)» [257, с. 19—20].

Согласно И. Моррису, сторонники теорий «давней предопределённости» считают, что в далёком прошлом существовал некий важнейший фактор, который детерминировал глубокие различия между Западом и Востоком. Разногласия, однако, возникают по поводу вопроса о конкретном факторе и о начале его воздействия на западную и восточную цивилизации. Как правило, приверженцы материального фактора рассматривают давность как длительный исторический период, который существует десятки тысяч лет, в то время как сторонники культурного фактора изучают историю лишь в тысячелетней ретроспективе. Несмотря на различия в оценках временных параметров, и те и другие считают, что превосходство Запада было предопределено в любом случае.

Критикуя теории «давней предопределённости», сторонники подхода «краткосрочной случайности» утверждают, что теории в рамках подхода «давней предопределённости» совершенно неверны. Авторы теорий «краткосрочной случайности» предполагают, что развитие Запада и Востока могло пойти по иному историческому сценарию, в котором победителем вполне мог быть Восток. Предпосылки глобального доминирования Запада, по их мнению, сформировались к 1800 году, когда Восток на время уступил Европе, но даже это носило случайный характер.

Как это ни удивительно, оба подхода объединяет согласие относительно того, что в последние два века Запад явно доминирует в мире.

Британский историк полагает, что учёные допускают серьёзную ошибку, когда ограничивают изыскания лишь предысторией либо современностью. Согласно его концепции, человеческую историю следует рассматривать на всем её протяжении как единый сюжет, как общую глобальную картину. Он предпринимает грандиозное сравнительное изучение двух цивилизаций с момента их зарождения и до сегодняшнего дня, на протяжении истории человечества, вмещающей в себя тысячелетия. С этой целью он использует понятие «социальное развитие». По его определению, «…социальное развитие — способность обществ добиваться решения каких-либо задач — формировать свою физическую, экономическую, социальную и интеллектуальную среду в соответствии с их собственными целями» [257, с. 31]. Логика его исторического исследования вполне очевидна: социальному развитию необходимо дать качественную и количественную характеристику. Количественные показатели позволяют сделать сравнительный анализ исторического развития Запада и Востока ясным, точным и конкретным, что, естественно, избавит исследовательские обобщения и выводы от многих неверных спекуляций. «В конце концов, — пишет И. Моррис, — не какие-то громадные безличные силы, а именно люди „из плоти и крови“ делают в этом мире всё, что касается жизни, смерти, созидания и борьбы. Однако я утверждаю, что — вопреки всему этому „шуму и ярости“ (Yet behind all the sound fury), — прошлое тем не менее имеет свои строгие закономерности, и с помощью надлежащих инструментов историки могут увидеть, что они собой представляют, и даже объяснить их» [257, с. 33]. Он предлагает использовать такие инструменты, как биология, социология и география. Биологический подход позволяет понять, что «люди — умные шимпанзе» [257, с. 33]. Отсюда следует, что 1) мы, как часть царства животных, извлекаем из окружающей среды энергию и преобразуем её в своих интересах; 2) мы любознательные существа; 3) большие группы людей подобны друг другу [257, с. 33]. Эти теоретические аксиомы не нуждаются в дополнительных аргументах. Тем не менее третье положение особенно интересно в контексте исторической макросоциологии. Действительно, действия больших социальных групп людей, несмотря на субъективизм отдельной личности, в аналогичных обстоятельствах осуществляются аналогичным образом. Во всяком случае, в большой истории поведение преобладающего большинства людей нивелируется и становится в итоге примерно одинаковым или очень сходным, хотя, разумеется, ментальные особенности играют специфическую роль в социокультурной жизни этносов и народов.

По мнению И. Морриса, социология показывает, что вызывает социальные изменения и какие последствия эти изменения порождают. В этом социальном процессе принимают участие все члены общества, причём это участие имеет весьма специфические формы. Как он утверждает, «причинами перемен являются ленивые, жадные испуганные люди, которые ищут более лёгкие, более прибыльные и более безопасные способы что-либо делать. И они редко знают, что они делают» [257, с. 40]. Опыт истории свидетельствует, что перемены начинаются тогда, когда возникают критические обстоятельства. Люди решают с тем или иным успехом свои задачи, но в случае неудачи они обречены на трудные времена и даже полный крах социетальной системы. Успехи людей, особенно в демографическом воспроизводстве и в извлечении энергии из окружающей среды, приводят к тому, что увеличивается эксплуатация существующих в тот момент ресурсов. С точки зрения И. Морриса, механизм, с помощью которого люди добивались успеха, начинает со временем превращаться в свою противоположность. Другими словами, механизм успеха теперь начинает подрывать то, что способствовало развитию общества. В обществе развиваются силы, которые подрывает основы социального развития, что даёт основание И. Моррису назвать это «парадоксом развития» [257, с. 35]: успех порождает новые проблемы.

Люди постоянно сталкиваются с проблемами развития, и поэтому вынуждены делать трудный выбор. Поскольку люди всегда сталкиваются с проблемами и решают их более или менее успешно, то уровень социального развития продолжает расти. В истории каждого общества периодически встречаются критические ситуации, и нужны очень глубокие преобразования, чтобы преодолеть эти невероятные трудности. Если обществу не удаётся решить проблему, которая носит системный характер, то это вызывает острую социальную борьбу и даже системный кризис, который может завершиться сама настоящей катастрофой общества.

Согласно концепции И. Морриса, биология и социология объясняют большую часть картины истории. Биологические и социологические законы являются константами, которые верны в любом обществе и в любое время. Иначе говоря, эти законы говорят нам о человечестве в целом, но они не могут объяснить различие между человеческими обществами. Поэтому нужен третий инструмент — география, которая объясняет, почему Запад властвует. Разумеется, в этом не следует искать интенций географического детерминизма. Как полагает американский историк, «географические отличия оказывают долгосрочное влияние, но они никогда не приводят к „предопределённости“. То, что расценивается как географическое преимущество на первом этапе социального развития, может не иметь значения либо может быть явно неблагоприятным фактором на другом этапе. Можно сказать, что хотя география является движущей силой социального развития, однако социальное развитие, в свою очередь, определяет значение географии. Это „улица с двухсторонним движением“» [257, с. 37].

По мнению И. Морриса, развитие Запада и Востока следует рассмотреть в географическом аспекте, который позволяет выяснить различие между этими двумя основными типами человеческой цивилизации. «География не предопределяла историю, поскольку географические преимущества всегда в конечном счёте начинали работать против самих себя. Они являются движущей силой социального развития, однако в ходе этого процесса социальное развитие изменяет значение географии» [257, с. 39]. На самом деле, любой географический фактор может быть в одно время громадным преимуществом, тогда как в другое время — громадным недостатком.

В историческом процессе огромную роль играет закономерность, названная И. Моррисом «преимуществами отсталости» [257, с. 40]. Действительно, многие факторы, которые раньше способствовали поступательному развитию общества, в другое время могут тормозить его развитие. Преимущества отсталости — это своего рода механизм исторического развития, который не гарантирует абсолютного результата и избавляет историю от фаталистической предопределённости. Лидерство любого общества в области социального развития не бывает совершенно стабильным и окончательным. Поскольку другие страны обладают преимуществами отсталости, то в определённый исторический момент они могут воспользоваться этими преимуществами. Вот почему мировая история развивается неравномерно, и неравномерность исторического развития различных стран и народов обусловлена как раз преимуществами отсталости. В мировой истории эта закономерность даёт хороший исторический шанс, чтобы выйти из исторического тупика и встать на путь экономического роста и быстрого социального развития. Как считает И. Моррис, преимущества отсталости проявляются также в том, что самый развитой регион в рамках каждого центра со временем меняет своё месторасположение. В общем, преимущества отсталости открывают новые возможности для социального развития некоторых стран, чтобы преодолеть или уменьшить разрыв между развитыми и менее развитыми обществам. Преимущества отсталости придают мировой истории непредсказуемый характер, поскольку в определённый исторический момент другие страны могут воспользоваться внезапно возникшими шансами. Однако предвидеть эти шансы пока крайне трудно, практически невозможно, так как сделать достаточно точный прогноз наука ещё не в состоянии. В контексте неравномерности развития различных стран и народов мира история уже не выглядит фаталистической. Как показывает исторический опыт, экономическая отсталость страны не является абсолютной, поскольку в новой исторической ситуации всегда может появиться шанс воспользоваться преимуществами отсталости.

Сравнительное изучение Запада и Востока, с точки зрения И. Морриса, требует точных, релевантных критериев их социального развития. Без количественных показателей сравнительный анализ рискует выродиться в абстрактные спекуляции. Но что измерять? На этот вопрос не так-то просто ответить. Выбор параметров социального развития — исключительно трудная методологическая проблема, вызывающая бесконечные споры среди учёных. Несмотря на все трудности, И. Моррис предлагает следующие параметры социального развития [257, с. 155—157]: 1) количество получаемой энергии; 2) урбанизм; 3) объем обрабатываемой информации; 4) способность вести войну. Эти критерии, полагает он, далеко не совершенны, но они дают довольно точную картину долговременных закономерностей социального развития человеческих обществ.

Делая сравнительный анализ цивилизационного развития Запада и Востока, И. Моррис выдвигает весьма оригинальную идею: в состав Запада он включает Ближний Восток. В результате этой географической реконфигурации Запад получает основательное превосходство над Востоком. Согласно его концепции, основным очагом западных древних цивилизаций был регион Холмистых склонов, где впервые возникло сельское хозяйство. Люди начали заниматься земледелием, получив заметное изначальное преимущество перед древними цивилизациями Востока.

На нашей планете 20 000 лет назад началось потепление, которое сменялось то похолоданием, то потеплением. Только после 14 000 лет до н. э. начался устойчивый рост температуры. Потом этот процесс ускорился, и климат на планете стал почти таким же, как сегодня. Ледник таял, и огромные территории на севере освобождались от гигантского массива льда и становились пригодными для жизни первобытных охотников и собирателей. Глобальное потепление способствовало распространению растений и животных далеко на север, в широты, где ещё недавно был ледник. Таяние гигантского ледника привело к планетарным переменам: уровень Мирового океана повысился, климат стал более влажным. На новые земли, свободные от ледяного покрова, двинулись люди. Больше солнечного света означало больше растений, больше животных и, соответственно, больше изменений в жизни охотников-собирателей. Разнообразные природные условия и обильные ресурсы вызвали рост населения, и люди новокаменного века делали попытки перейти к оседлому образу жизни. Как утверждает И. Моррис, «больше всего от глобального потепления выиграли те, кто жил в полосе „Счастливых широт“, — примерно от 20° до 35° северной широты в Старом Свете и от 15° южной широты до 20° северной широты в Новом Свете. Растения и животные, сосредоточившись в этой умеренной зоне во время ледниковой эпохи, после 12 700-х годов до н. э. резко умножились в числе» [257, с. 93].

Вследствие отступления ледника климат в субтропической зоне становился все более засушливым. По мере роста населения природных ресурсов уже не хватало и нужны были новые технологические возможности, чтобы обеспечить людей пищей. В то же время на Западе и на Востоке в полосе «Счастливых широт» сложились особенно благоприятные условия для роста и развития диких злаков. Многообразный мир флоры и фауны стал главным условием зарождения земледелия и скотоводства. Первые земледельцы стали не просто использовать дикие злаки, но и выращивать культурные растения, которые давали значительный урожай. Это были сложные агрономические эксперименты, благодаря которым произошёл настоящий переворот в добывании пищи. Люди научились выращивать съедобные растения и создавать постоянные запасы пищи.

Как указывает И. Моррис, впервые земледелие и скотоводство возникли на Ближнем Востоке, на Холмистых склонах в 10 тысячелетии до н. э. Первые земледельцы возделывали пшеницу, рожь, ячмень, горох. Они сумели также одомашнить многих диких животных. Сначала в качестве скота были одомашнены овца и коза. Собака была приручена задолго до возникновения земледелия. Диких животных одомашнивали прежде всего ради мяса, но потом люди обнаружили, что скот обладает другими полезными свойствами. Он может быть тягловой силой для вспашки земли, а также давать молоко, шерсть, кожу и удобрение. Возникновение земледелия явилось эпохальным событием, переходом от присваивающего хозяйства к хозяйству производящему. Если раньше человек лишь собирал дикие растения, то теперь он их успешно культивировал в собственных целях. Земледелие оказало качественное и далекоидущее воздействие на общество, изменив не только питание людей, но и социальные отношения.

Человек, таким образом, активно приспосабливал окружающий мир к своим потребностям, и у него появились постоянные запасы пищи, что открывало путь к устойчивой оседлости и формированию нового общественного уклада. В прошлом людям приходилось следовать за пищей, постоянно перемещаясь, то теперь жизнь проходила в одном и том же месте, которое постепенно становилось их родиной. Производство продуктов питания повлекло за собой изменение всех сторон жизни, включая социальные и религиозные представления. Несмотря на болезни, человеческая популяция неуклонно росла. В результате увеличивалось число людей, освобождённых от сельскохозяйственных работ. Они могли развивать ремесленные навыки и заниматься изготовлением домашней утвари и обработкой металла. Земледельческие общины становились все более дифференцированными. Различия в благосостоянии становились все заметнее, и у людей начинало складываться представление о социальном статусе. На смену примитивному эгалитарному обществу охотников-собирателей приходило сложное иерархическое общество.

К 3800 году до н. э. мир начал становиться прохладнее. Похолодание оказало негативное воздействие на земледелие Месопотамии. Изменение климата требовала от земледельческих обществ Месопотамия правильного решения. Цена ошибки была слишком велика: бедность, голод и, возможно, голодная смерть. Земледельческие общества Месопотамии нашли ответ на эту очень плохую ситуацию в новых социальных технологиях: в централизованной администрации, городах и государствах. Это неожиданное решение позволило повысить уровень интенсификации сельского хозяйства, ремёсел, торговли и общественной жизни. Как отмечает И. Моррис, «организация превратила деревни на территории Холмистых склонов и по берегам Хуанхэ в города, государства и империи; неудачи организации приводили к их падению» [257, с. 187]. Судя по всему, ведущую роль в этих процессах играли религиозные храмы и жрецы, которые укрепили свою роль в качестве интеллектуальной элиты земледельческих обществ.

По мере роста населения в земледельческих обществах Месопотамии нарастала нагрузка на землю, появлялись новые проблемы, и поэтому нужны были инновации. Одним из самых важных достижений древних цивилизаций Месопотамии была ирригация. Земледельцы рыли каналы для орошения полей и отводили воду из рек в водохранилища, чтобы запасти её на случай засухи. Когда были исчерпаны ресурсы деревни, жители Месопотамии создали первые города и государства, чтобы увеличить возможности социального развития. Торговля между городом и деревней стимулировала развитие сельского хозяйства. После этого некоторые города и государства настолько преуспели, что у них тоже возникли проблемы с ресурсами, и они трансформировались в империи. Первая империя в истории человечества была основана Саргоном I Аккадским в 2334 году до н. э. Примерно в это время Шумер разделился на две страны — Аккад и Шумер. Саргон начинал свою карьеру как придворный царя аккадского города Киш. Вероятно, совершив переворот, он провозгласил себя царём, избрав столицей государства небольшой город Аккад. Затем он начал экспансионистские завоевания, объединив под своей властью Шумер и Аккад. Таким образом, на смену меняющейся гегемонии городов-государств в Месопотамии пришло господство империй. Эти ранние империи были, как правило, неустойчивыми и недолговечными, при этом успех их зависел от силы правителей. Покорённые государства принуждали платить дань, но фактически не оккупировали, поэтому при слабом правителе они могли восстановить свою независимость.

В результате усложнения аграрных обществ и развития торговли появилась потребность в новых способах коммуникации. Письмо изобрели древние шумеры примерно в 3200 году до н. э. Это было вызвано необходимостью учитывать имущество и вести записи о торговых операциях. Писцы вели учёт на табличках из сырой глины. Знаки наносили тростниковой палочкой, которую поворачивали под углом и вдавливали во влажную глину. Получавшиеся знаки состояли из характерных клинообразных чёрточек, отсюда и название «клинопись». Писать умели только специально обученные писцы. Письменность и её развитие, несомненно, стали грандиозным достижением в интеллектуальной истории человечества.

Итак, на Ближнем Востоке были изобретены важнейшие социальные технологии — земледелие, скотоводство, деревня, город, письменность, государство, империя, — которые стали основой человеческой цивилизации и индекса социального развития. То, что цивилизация впервые возникла на территории Ближнего Востока, объясняется, по мнению И. Морриса, климатическими и географическими факторами. В конце последнего ледникового периода в этом регионе с плодородными почвами и небольшими, но регулярными осадками росли многочисленные дикорастущие злаки и бобовые. Эти весьма благоприятные условия способствовали превращению местных охотников-собирателей в первые постоянные земледельческие общины. Со временем эти общины развились в вождества, затем появились древнейшие города-государства, а в конечном счёте — империи.

Процессы одомашнивания диких животных начались на Холмистых склонах за 10 000 лет до н. э., в то время как на Востоке подобные процессы произошли через два тысячелетия позднее. Это было весьма внушительное историческое отставание Востока. Иначе говоря, Запад получил фору почти в 2000 лет, и преодолеть этот огромный разрыв было чрезвычайно трудно. Таким образом, количественные показатели социального развития свидетельствуют о том, что историческое лидерство захватил Запад. Прямолинейная логика подсказывает, что никакого шанса догнать лидера у Востока практически не было и он навсегда был обречён оставаться историческим аутсайдером в социальном развитии. Однако, как известно, в истории человечества действует закон неравномерного развития стран и народов, который И. Моррис называет «преимуществами отсталости». Благодаря этой закономерности у Востока периодически появлялись шансы ликвидировать отставание в социальном развитии.

К времени 3800 лет до н. э. сельское хозяйство едва затронуло сухие периферийные зоны Китая. Наступление более сухого и прохладного климата не привело к образованию здесь городов и государств, но в IV тысячелетии в Китае происходил устойчивый рост населения. Расчищались леса, и возникали новые деревни, а прежние деревни становились небольшими городами. Восток двигался по тому же пути, что и Запад, но с разницей по крайней мере на 20 столетий. В Китае религиозные специалисты превратились в правящую элиту в период между 2500 и 2000 годами до н. э. Во многом они действовали также, как и в Месопотамии тысячелетиями ранее, используя аналогичные идеологические технологии — храмы и музыку.