Только для него

— Вот, — сказала она.

— Он уже внутри. Ждёт тебя.

Она развернулась и ушла. Даже не спросила, нужно ли мне что-то. Просто оставила меня одну перед чёрной дверью с золотой семёркой. Я стояла. Сердце колотилось где-то в горле. Я сжала пальцы в кулаки, заставляя себя не дрожать. Вчера я согласилась. Вчера я сказала «да». Но сейчас, когда нужно было толкнуть дверь и войти, всё моё тело кричало «беги».

Я не побежала. Я толкнула дверь.

Комната 7 оказалась непохожей на то, что я представляла. Я ожидала нечто вроде клубного вип-зала — диваны, столик, полумрак. Но это была… сцена. Маленькая, но настоящая сцена. Возвышение в центре комнаты, освещённое мягким золотистым светом. По бокам — два шеста от пола до потолка, блестящие, отполированные до зеркального блеска. Пол вокруг сцены — мягкий, тёмный, будто резиновый. Вдоль стен — низкие диваны, обтянутые чёрной кожей. Барная стойка в углу — с бутылками, стаканами, льдом. И кресло. Одно кресло.

Прямо напротив сцены.

В нём сидел Сайлас. Он был в чёрном костюме — пиджак, брюки, белая рубашка без галстука, расстегнута на две пуговицы. Волосы чуть влажные, будто он только что вышел из душа. Ноги скрещены, руки лежат на подлокотниках. Он смотрел на дверь.

Ждал.

— Ты рано, — сказал он.

— Я не люблю опаздывать.

— Это хорошо.

Он не встал. Не предложил сесть. Просто смотрел. И от этого взгляда — тяжёлого, голодного, разбирающего меня по частям — у меня пересохло в горле.

— Раздевайся, — сказал он.

Просто. Без предисловий. Я замерла.

— Что?

— Ты слышала, — его голос не изменился. Всё тот же низкий, спокойный тон.

— Раздевайся. Медленно. Я хочу смотреть.

Я стояла у двери в своих дешёвых джинсах, чёрной рубашке и кедах. И чувствовала себя так, будто меня только что окатили ледяной водой.

— Сайлас…

— Зои, — перебил он.

— Ты согласилась на условия. Ты здесь. Я плачу деньги не за то, чтобы ты стояла и смотрела на меня. Я плачу за танец. А танец начинается с одежды.

Мои пальцы дрожали. Я спрятала руки за спину, чтобы он не видел.

— Я не могу, — выдохнула я.

— Можешь, — он чуть наклонил голову.

— Ты просто боишься.

— Да! — вырвалось у меня громче, чем я хотела.

— Боюсь! Я не раздевалась перед мужчиной с восемнадцати лет. А сейчас мне двадцать восемь, и я стою в комнате с… с тобой. Которого не видела десять лет. И ты хочешь, чтобы я просто сняла одежду?

Он молчал. Тишина длилась секунду. Пять. Десять. Потом он медленно встал. Кресло скрипнуло. Он сделал шаг ко мне. Второй. Третий. Остановился в метре.

— Я не прошу тебя ложиться со мной в постель, — сказал он.

— Я не прошу тебя делать то, что ты не хочешь. Я прошу тебя танцевать. Ты умеешь танцевать?

— Умела. В школе.

— Значит, вспомнишь.

Он подошёл ещё ближе. Теперь между нами была вытянутая рука. Я чувствовала его запах — тот же, что вчера в кабинете. Древесина, кожа, виски.

— У тебя красивое тело, Зои, — сказал он.

— Я помню его. Ты не изменилась. Тонкая талия, узкие плечи, длинные ноги. Ты была красивой девочкой. Ты стала красивой женщиной.

Я не знала, что ответить. Моё лицо горело.

— Я не буду трогать тебя сегодня, — сказал он.

— Я просто буду смотреть. А ты будешь танцевать. И когда ты снимешь всю одежду, я дам тебе пять тысяч долларов. И ты уйдёшь.

— Сегодня?

— Сегодня.

Я смотрела в его глаза. Чёрные, непроницаемые. Никакой насмешки. Никакой жалости. Только обещание.

— И ты не прикоснёшься ко мне? — переспросила я.

— Сегодня — нет.

Почему-то от его «сегодня» стало страшнее, чем от всего остального. Но я кивнула.

Я сняла кеды. Носки. Пальцы ног коснулись холодного резинового пола. Я заставила себя выпрямиться.

— Музыка будет? — спросила я.

Он достал телефон. Нажал пару кнопок. Комнату наполнил медленный, тягучий бит. Не тот, что я ожидала — не попса, не клубная электроника.

— Выходи на сцену, — сказал он.

Я поднялась на возвышение. Два шага — и я в свете. Тёплом, золотистом, который обливал мою фигуру. Сайлас сел в кресло. То самое, напротив. Теперь он был ниже меня — я на сцене, он в кресле. Но я всё равно чувствовала себя маленькой. Хрупкой.

— Начинай, — сказал он.

Я закрыла глаза. Я не умела танцевать эротический танец. Я вообще не умела танцевать. В школе на дискотеках я просто двигалась под музыку, как все. Но сейчас…

Я вдохнула. Открыла глаза. Я начала двигаться. Сначала медленно. Просто покачивать бёдрами в такт. Потом подняла руки над головой и потянулась всем телом. Позвоночник хрустнул. Плечи расслабились.

Сайлас не двигался. Только смотрел.

Я взялась за край своей рубашки. Помедлила секунду. И сняла её через голову. Осталась в чёрном лифчике. Дешёвом. Не кружево, не сетка. Просто хлопок.

Но когда я бросила рубашку на пол, воздух в комнате стал другим. Горячее. Я провела руками по своей талии. По животу. По бёдрам. Я не знала, что делаю. Моё тело двигалось само — будто кто-то включил механизм, о существовании которого я не подозревала.

Я расстегнула джинсы. Медленно стянула их. Сначала до середины бедра — показывая кожу, линию талии. Потом — ниже. До колен. До пола.

Я шагнула из джинсов, отбросила их ногой в сторону. Осталась в лифчике и трусах.

Бёдра продолжали двигаться. Я обошла шест — не знаю, зачем. Моя рука коснулась холодного металла. Пальцы скользнули вверх.

Я чувствовала его взгляд каждой клеткой.

Там, где он смотрел, кожа горела. Шея. Ключицы. Живот. Бёдра. Казалось, что он гладит меня глазами. Медленно. Грубо. Так, как я не позволяла ни одному мужчине.

— Лифчик, — сказал он.

Голос сел. Стал ниже, хриплее. Я не остановилась. Мои руки потянулись за спину. Застёжка щёлкнула. Бретельки сползли с плеч. Я не спешила. Я смотрела на него, пока лифчик падал на пол.

Его дыхание изменилось. Я услышала это — короткий, резкий выдох. Его пальцы впились в подлокотники кресла.

— Танцуй дальше, — приказал он.

Я танцевала. Я обняла себя руками. Провела ладонями по груди — случайно, не специально. Вниз по животу. К трусам.

— Нет, — сказал он.

Я замерла.

— Не снимай трусы, — его голос был почти злым.

— Сегодня — не снимай.

Я опустила руки. Танцевала в чём была. Бёдра кружились. Волосы рассыпались по спине. Я забыла, что я Зои. Забыла, что должна стесняться. Я стала движением.

Музыка стихла. Я не заметила, когда.

Я стояла на сцене в одних трусах, босая, с распущенными волосами. Я тяжело дышала.

Сайлас не двигался. Он сидел в кресле, вцепившись в подлокотники. Его челюсть была сжата. Глаза — чёрные, бездонные, полные того, что я не хотела признавать.

— Спускайся, — сказал он.

Я шагнула со сцены. Пол был холодным, но я не чувствовала. Он встал. Подошёл ко мне. Остановился вплотную. Я смотрела на его грудь, потому что не могла поднять глаза.

— Посмотри на меня, — сказал он.

Он взял меня за подбородок — как вчера в кабинете. Сильно, не больно. Я не могла отвернуться.

— Ты красивая, — сказал он.

— Ты самая красивая, что я видел.

Его большой палец провёл по моей нижней губе. Я вздрогнула.

— Я хочу тебя, — сказал он.

— Но я сказал, что не прикоснусь сегодня. Я сдержу слово.

Он отпустил меня. Отошёл к столу у стены. Взял конверт — жёлтый, плотный — и протянул мне.

— Пять тысяч. Как и обещал.

Я взяла конверт. Пальцы дрожали.

— Одевайся, — сказал он.

— Эмма проводит тебя до выхода.

Я натянула джинсы, рубашку. Кеды. Всё дрожащими руками. Он стоял спиной ко мне, когда я выходила.

— Сайлас, — сказала я.

Он не обернулся.

— Спасибо.

Он не ответил. Я вышла за дверь. Прошла по коридору мимо чёрных дверей с золотыми номерами. Эмма ждала у лифта.

— Всё хорошо? — спросила она.

— Да, — сказала я.

Но внутри у меня всё горело. Не от стыда. Не от страха. От чего-то другого, чему я не хотела давать имя. Он не прикоснулся ко мне. Но я хотела, чтобы прикоснулся.

Эта мысль ударила меня, когда я вышла на улицу. Ночной Лос-Анджелес дышал жаром. Я сжимала конверт с пятью тысячами и понимала: Я в шаге от того, чтобы пропасть. И не хочу быть спасённой.

ГЛАВА 3

«Правила игры»

Зои

На следующее утро я проснулась с ощущением, что меня переехал грузовик.

Я лежала на матрасе, смотрела в серый потолок своей крошечной квартиры и прокручивала в голове вчерашнее. Танец. Сцена. Свет. Его глаза. Тяжёлые, голодные, прожигающие меня до костей. Я провела ладонями по лицу.

— Ты в порядке? — спросила я себя вслух.

Нет. Я не была в порядке. Я встала. Прошла в крошечную ванную, встала перед зеркалом. На меня смотрела женщина с растрёпанными волосами, тёмными кругами под глазами и странным выражением лица. Не испуганным. Не виноватым. Возбуждённым.

Я отвела взгляд. Конверт с деньгами лежал на кухонном столе. Я пересчитала их трижды. Пять тысяч долларов ровно. Ни больше, ни меньше. Хватило бы, чтобы закрыть долг за квартиру и дышать ещё месяц. Может, даже два, если питаться только рисом и не включать кондиционер.

Я должна была радоваться. Должна была чувствовать облегчение. Вместо этого я всё утро ходила по квартире, не находя себе места. Что-то было не так. Что-то во вчерашнем танце… оставило след. Не на теле. На чём-то внутри.

В полдень зазвонил телефон. Незнакомый номер. Я ответила после второго гудка.

— Зои, — голос Эммы, сухой и деловой.

— Босс хочет видеть тебя в четыре. Не опаздывай.

— Зачем? — спросила я.

— Обсудить детали. Контракт.

Она отключилась, не попрощавшись.

Я смотрела на телефон. Вчера он сказал, что не будет прикасаться ко мне «сегодня». Сегодня наступило. Что будет теперь?

В три часа я уже была готова. Джинсы, чёрная рубашка, кеды. Волосы собрала в хвост, чтобы выглядеть собраннее. Под глаза — тональный крем, чтобы скрыть круги. Я вышла из дома за час. Шла пешком, потому что не хотела тратить деньги на автобус. Лос-Анджелес жарил, асфальт плавился под ногами. Я думала о Сайласе. О том, каким он был раньше. О том, каким стал. В детдоме он был моим щитом. Я помнила, как он вставал между мной и старшими мальчиками, которые смеялись над моими веснушками. Как он бил их, даже когда был слабее. Как возвращался с разбитыми костяшками и говорил: «Не смотри на них, смотри на меня».

Я смотрела. Он был моим домом.

А потом пришли люди в дорогих костюмах. Они выбрали его. Сказали, что хотят усыновить — забрать из этого ада. Он стоял в дверях директорского кабинета и смотрел на меня. Я помню его глаза. В них было обещание.

«Я вернусь за тобой», — сказал он.

Мне было тринадцать. Мне сказали, что это ложь. Что богатые семьи не забирают детей из детдомов дважды. Я ждала год. Потом перестала.

И вот теперь он вернулся. Не за мной. За моим телом. Я усмехнулась своим мыслям и толкнула дверь клуба.

В «Вороне» днём было пусто, но чувствовалась жизнь. По коридорам ходили уборщики, за баром кто-то протирал стаканы. Свет горел везде — белый, холодный, безжалостно высвечивающий все недостатки. Без ночной полутьмы и музыки клуб выглядел как обычное здание. Дорогое, но бездушное. Эмма ждала меня у лестницы на второй этаж.

— Кабинет босса, — сказала она.

— Ты знаешь дорогу.

Я кивнула и пошла. Тяжёлые ступени скрипели под моими кедами. Коридор второго этажа был таким же тёмным и бархатным, как вчера. Комнаты 1—6 молчали за своими чёрными дверями. Комната 7 — тоже. Но мне нужно было не туда. Я постучала в дверь без номера. В самом конце коридора.

— Войди, — раздалось изнутри.

Я вошла. Кабинет выглядел так же, как позавчера. Чёрные стены. Тяжёлые шторы. Письменный стол из тёмного дерева. Виски в хрустале. Маска ворона. И он. Сайлас, сидящий в кресле, с ноутбуком на коленях. Сегодня он был в серой рубашке с длинными рукавами, закатанными до локтей.

Без пиджака. Я снова заметила татуировку — ворон на правом предплечье. Волосы небрежно зачёсаны назад. Он выглядел так, будто только что проснулся, но глаза были ясными и острыми.

— Садись, — сказал он, не поднимая головы.

Я села на стул напротив стола. Прямая спина, руки на коленях. Как школьница на экзамене. Он продолжал печатать ещё минуту. Я смотрела, как его пальцы бегают по клавишам. Длинные пальцы. Сильные. Я вспомнила, как вчера они сжимали подлокотники кресла, когда я танцевала.

— Ты пришла, — сказал он наконец, закрывая ноутбук.

— Ты позвал.

Он усмехнулся.

— Уже не споришь?

— Пока не с чем.

Он откинулся на спинку кресла. Скрестил руки на груди. Смотрел на меня в упор.

— Вчера ты танцевала хорошо, — сказал он.

— Лучше, чем я ожидал.

— Спасибо.

— Это не комплимент. Это оценка.

Я промолчала. Он встал. Прошёлся по кабинету. Остановился у окна, спиной ко мне.

— Теперь правила, — сказал он.

— Ты будешь танцевать для меня три раза в неделю. Вторник, четверг, суббота. Девять вечера. Комната 7.

— Хорошо.

— Каждый танец — отдельная оплата. Сумма зависит от моего настроения. Минимум — пять тысяч.

У меня перехватило дыхание.

— Это… много, — сказала я.

— Я знаю, — он повернулся ко мне.

— Я плачу не за движения, Зои. Я плачу за эксклюзивность. Ты не танцуешь ни для кого другого. Ты не спишь ни с кем другим. Ты даже не флиртуешь ни с кем другим. Понятно?

— Я не собиралась…

— Понятно? — повторил он жёстче.

— Да, — сказала я.

Он кивнул, довольный. Подошёл к столу, взял какую-то папку.

— Здесь контракт, — он положил её передо мной.

— Читай. Вопросы задавай сейчас.

Я открыла папку. Там было пять страниц мелкого текста. Я пробежала глазами.

«Танцовщица обязуется выполнять эротические танцы исключительно для Клиента в период действия контракта».

«Танцовщица обязуется не вступать в интимные отношения с третьими лицами».

«Клиент имеет право в любое время изменить условия выступлений (длительность, характер, костюмы)».

«Клиент имеет право прикасаться к Танцовщице способами, не наносящими необратимого физического вреда».

«Танцовщица имеет право отказаться от прикосновений Клиента в любой момент, но отказ влечёт за собой немедленное расторжение контракта без выплаты компенсации».

Я подняла глаза на Сайласа.

— То есть, если я скажу «нет» — ты просто вышвырнешь меня?

— Если ты скажешь «нет» без уважительной причины, — поправил он.

— Если я перейду черту, которую мы обсудим заранее — я остановлюсь. Но если ты просто передумаешь в процессе… да, контракт будет расторгнут. И ты потеряешь все будущие выплаты.

— А прошлые?

— Прошлые остаются у тебя. Я не забираю то, что уже отдал.

Я посмотрела на пункт про прикосновения. В горле пересохло.

— Какие прикосновения ты планируешь?

Он усмехнулся.

— Я не планирую. Я буду делать то, что захочу. В рамках разумного.

— Что значит «разумного»?

— Я не буду калечить тебя, Зои. Не буду насиловать. Не буду делать ничего, что ты категорически запретишь. Но я буду трогать тебя. Гладить. Целовать. Кусать, если захочется.

Моё лицо горело. Я смотрела в текст, но не видела букв.

— Ты можешь сказать «нет» в любой момент, — повторил он.

— Но если ты скажешь «нет» слишком часто, я просто перестану тебя звать. И ты останешься без денег. Это честная сделка.

— Честная? — я усмехнулась.

— Ты покупаешь моё тело за деньги и называешь это честным?

— Я покупаю твоё время и движения, — поправил он.

— Тело пока остаётся твоим. Пока.

Это «пока» повисло в воздухе. Я смотрела на контракт. На пять страниц, которые превращали меня в его собственность. На пункты, которые лишали меня права на нормальную жизнь. На подпись внизу.

— У меня нет выбора, — сказала я тихо.

— Есть, — он смотрел на меня спокойно.

— Ты всегда можешь уйти.

— И стать бездомной через десять дней?

— Я не предлагал тебе лёгких путей, Зои. Я предложил тебе единственный путь, который работает для нас обоих.

— Для тебя — да. Для меня — рабство.

Он покачал головой.

— Ты не рабыня. Ты можешь уйти в любую секунду. Ты можешь сказать «нет» любому моему требованию. Ты можешь не приходить на танцы. Я не привяжу тебя к батарее, Зои. Я просто перестану платить. И ты сама решишь, что для тебя важнее.

Я ненавидела его за то, что он был прав.

Я взяла ручку.

— Подпиши здесь и здесь, — он указал на две строчки.

Я подписала. Моё имя на бумаге выглядело так же, как всегда.

Но я чувствовала, что с этого момента я уже не та Зои, что была раньше. Он забрал контракт, положил в ящик стола.

— Поздравляю, — сказал он.

— Теперь ты официально работаешь на меня.

Он открыл ноутбук и снова уткнулся в экран.

— Ты можешь идти. В субботу, девять вечера, комната 7. Без опозданий.

Я встала. Направилась к двери.

— Зои, — окликнул он.

Я обернулась.

— Если ты кому-нибудь расскажешь об условиях контракта, я уничтожу тебя. Не физически. Юридически. Ты потеряешь всё. Даже эту квартиру. Ты меня поняла?

Я смотрела в его чёрные глаза и видела в них не угрозу. Обещание.

— Поняла, — сказала я.

И вышла. В коридоре я прислонилась к стене и закрыла глаза. Я только что подписала контракт, по которому моё тело стало товаром.

Я только что согласилась на то, чтобы меня трогали. Гладили. Целовали. Кусали. Я должна была чувствовать отвращение. Вместо этого низ живота сжался в тугой узел.

— Ты больная, Зои, — прошептала я себе.

Я пошла к лифту. На первом этаже меня ждала Лиза.

— Всё в силе? — спросила она.

— Да, — ответила я.

Она кивнула. Не улыбнулась. Не сказала «удачи».

— В субботу, — сказала она.

— Будь вовремя.

Я вышла из клуба. Солнце било в глаза. Лос-Анджелес жил своей обычной жизнью — машины сигналили, люди куда-то бежали, где-то играла музыка. А я стояла на тротуаре и чувствовала себя так, будто только что продала душу. И самое страшное — мне не было жаль.

ГЛАВА 4

«Первая ночь дома»

Зои

Я не пошла домой сразу после клуба.

Я бродила по городу часа два — без цели, без маршрута, просто ставила ногу за ногой и смотрела на огни. Лос-Анджелес жил своей ночной жизнью. Мимо проплывали витрины дорогих магазинов, фасады ресторанов, в которых я никогда не была, лица людей, которые никогда не узнают моего имени.

В какой-то момент я оказалась на скамейке в небольшом сквере. Деревья шумели над головой — не сосны, конечно. Пальмы. Чужие для меня деревья. Как и весь этот город. Я сжала в руке ключи от квартиры и подумала о том, что могла бы сейчас быть где угодно. В любом другом месте. С любой другой жизнью.

Но я здесь. И он здесь.

Сайлас. Имя отдавалось в груди чем-то тяжёлым и горячим одновременно.

Я закрыла глаза — и провалилась.

Одиннадцать лет назад. Детдом «Сосновая роща». Орегон. Мне было пятнадцать. Ему — семнадцать. Мы уже не были детьми. Но всё ещё были никем.

Детдом стоял на отшибе, посреди леса, который летом пах смолой, а зимой заваливало снегом по крышу. Сосны вокруг — высокие, вечные, равнодушные. Я ненавидела этот лес. Но ещё больше ненавидела то, что он был единственным, что я знала.

Меня привезли сюда в пять лет. Мать оставила у ворот с запиской: «Меня зовут Зои. Мне пять. Пожалуйста, покормите меня». Я не помнила её лица. Только руки — холодные, когда она отцепляла мои пальцы от своей куртки.

Я выросла в «Сосновой роще». Я знала каждый угол этого серого здания, каждую трещину на асфальте во дворе, каждое лицо воспитательницы, которая менялась каждый год. Но только одно лицо оставалось неизменным.

Сайлас. Его привезли, когда мне было семь, а ему — девять. Я помнила тот день. Он стоял в коридоре, грязный, худой, с глазами старого человека. Я сидела на полу у стены, обхватив колени, и смотрела на него. Он посмотрел на меня. И всё.

Мы не разговаривали первую неделю. Просто существовали в одном пространстве — столовая, спальня, двор. Он ни с кем не общался. Я — тоже. Мы были двумя тенями.

А потом случилось то, что случалось в детдомах всегда. Старшие мальчишки решили, что я — лёгкая цель. Мне было семь. Они отобрали мою тарелку в столовой. Смеялись над моими веснушками. Толкнули так, что я ударилась головой о батарею. Я не плакала. Я замерла, как зверёк, который понял, что бежать некуда.

А потом Сайлас встал между мной и ними.

Он был худым и невысоким для своих девяти. Но в его глазах было что-то, что заставило их остановиться.

— Отойдите, — сказал он. Тихо. Спокойно. Страшно.

Они не отошли. Он ударил первого. Потом второго. Получил сам — в нос, в живот, в челюсть. Но не упал. Не отступил.

Они ушли. Оставили нас вдвоём в пустой столовой. Сайлас повернулся ко мне. Кровь капала с его губы.

— Ты в порядке? — спросил он.

Я кивнула.

— Не бойся их, — сказал он.

— Бойся меня. Я буду тебя защищать.

С того дня мы стали неразлучны.

Я провела с ним десять лет. Десять лет он был моей семьёй. Моим братом. Моим домом. Он научил меня не бояться темноты — сказал, что монстры живут только в головах у тех, кто один. Он приносил мне книги из библиотеки, читал вслух по вечерам, когда другие дети спали. Сказал однажды: «Ты будешь писательницей, Зои. Ты будешь рассказывать истории. А я их буду читать».

Я не стала писательницей. Я стала никем.

Но он — стал всем. В пятнадцать он уже был высоким и широкоплечим. Другие мальчишки его боялись. Девочки засматривались. Но он смотрел только на меня. Я чувствовала это. И не знала, что с этим делать.

Когда мне было шестнадцать, я впервые подумала о том, что мои чувства к нему — не братские. Я смотрела на его руки, на его шею, на его губы, и внутри всё переворачивалось. Я не говорила ему. Я боялась. Боялась, что он оттолкнёт. Боялась, что не оттолкнёт.