Тропа к тебе

— Спасибо, — повторила она. — Вы… вы очень добры.

— Я не добрый, — сказал я, возвращаясь к чайнику. — Просто не хочу, чтобы вы замёрзли насмерть в моём лесу. Потом бумаг не оберёшься.

Она не засмеялась. Но уголки её губ дрогнули. Я заметил это краем глаза.

— Вы всегда такой любезный с заблудившимися туристами? — спросила она.

— Вы не туристка, — сказал я, заливая кипяток в кружки. — Туристы обычно не арендуют домики на три месяца. И не пишут книги.

Наступила тишина. Только дождь и потрескивание дров в камине.

— Вы знаете, кто я, — сказала она. Не вопрос. Утверждение.

— Марта сказала.

— Что ещё она сказала?

Я подошёл к ней, протянул кружку с чаем. Наши пальцы не соприкоснулись — я специально держал кружку так, чтобы не касаться.

— Сказала, что вы писательница из Нью-Йорка. Что вам нужен покой. И что вы красивая.

Она взяла кружку. Пальцы дрожали.

— И вы согласны? — спросила она.

Я смотрел на неё сверху вниз — она была ниже меня почти на голову, даже в моём огромном свитере казалась маленькой. Её глаза, карие, тёплые, смотрели на меня в ожидании ответа.

— С последним — да, — сказал я. И отвернулся, потому что не хотел видеть, как она на это отреагирует.

Эмили

Он сказал, что я красивая. Сказал так, будто это был факт, а не комплимент. Будто констатировал погоду или цвет неба. И отвернулся. Просто взял свою кружку и отошёл к окну, встал спиной, глядя на дождь. А я стояла у камина, в его свитере, который пах деревом и дымом, и пыталась вспомнить, когда в последний раз мужчина говорил мне такое. Мэтт говорил. В начале. Потом перестал.

— Сколько вы здесь живёте? — спросила я, чтобы нарушить тишину. Она становилась слишком плотной.

— Всю жизнь.

— И не хотелось уехать?

Он не обернулся.

— Нет.

— Почему?

— Потому что здесь тихо. Здесь никто не врёт. Лес не умеет врать.

Я не знала, что ответить. В Нью-Йорке все врут. Я сама врала — себе, Дженне, читателям, когда писала счастливые концы, в которые уже не верила.

— А вы? — спросил он вдруг. — Почему вы здесь?

Вопрос прозвучал просто, без давления. Но я почувствовала, что он действительно хочет знать.

— Я… — начала я и запнулась. — Я не могу писать.

Он повернулся.

— Что значит «не можете»?

— Я писательница, которая не может написать ни слова. — Я горько усмехнулась. — Звучит как анекдот, да?

Он не засмеялся. Он смотрел на меня своими серо-голубыми глазами — спокойно, без жалости, но и без осуждения.

— И вы думаете, что в Монтане это пройдёт?

— Не знаю. — Я сделала глоток чая. Он был крепким, почти горьким, без сахара. — Но в Нью-Йорке точно не проходило.

Он кивнул, будто понимал. Хотя откуда ему, леснику из Монтаны, понимать творческие кризисы?

— А каким был ваш последний роман? — спросил он.

— О любви, — сказала я. — Как и все мои романы.

— Счастливый конец?

— Всегда.

— И что в этом плохого?

Я посмотрела на него внимательнее. Он не издевался. Он правда не понимал.

— Потому что в жизни не всегда бывают счастливые концы, — сказала я.

— Может, именно поэтому люди их читают, — ответил он. — Чтобы поверить, что бывают.

Я замолчала. Он был прав. Чёрт возьми, он был прав. И это разозлило меня почему-то.

Потому что он, человек, который живёт в лесу и чинит заборы, только что объяснил мне, писательнице с двадцатью опубликованными романами, зачем люди читают любовные истории.

— Вы всегда такой мудрый? — спросила я с лёгкой насмешкой.

— Нет, — сказал он. — Просто иногда легче смотреть на чужие проблемы, чем на свои.

Он сделал глоток чая, и я заметила, как движется его кадык. Заметила, как влажная рубашка прилипла к его плечам, обрисовывая мышцы. Как вода стекает по его шее за воротник. Я отвела взгляд.

— Вам нужно переодеться, — сказала я. — Вы тоже промокли.

— Я сказал — я привык.

— Это не значит, что вы должны мёрзнуть.

Он посмотрел на меня с лёгким удивлением, как будто никто не беспокоился о нём очень давно. Может, так и было.

— Я потом, — сказал он. — Когда вы уйдёте. — Я не уйду, пока не перестанет лить, — напомнила я ему его же слова. — А лить будет, судя по всему, ещё долго.

Он хмыкнул. Не улыбнулся. Но хмыкнул — и это было похоже.

— Упрямая, — сказал он.

— Слышала уже.

— От кого?

— От бывшего мужа.

Слова вылетели раньше, чем я успела их остановить. Я не хотела говорить о Мэтте. Я не хотела говорить о разводе. Я приехала в Монтану, чтобы забыть, а не рассказывать. Но он не спросил. Не стал копать. Просто кивнул, поставил кружку на стол и сказал:

— Ладно. Я переоденусь. Только не смотрите на шрамы.

Он сказал это так легко, что я не поняла сначала — шутка или нет. А потом он ушёл в другую комнату, и я осталась у камина одна. Стояла и смотрела на огонь, и чувствовала, как тепло возвращается в мои замёрзшие пальцы. Но внутри было не тепло. Внутри было что-то другое. Любопытство. Опасное, неправильное любопытство.

Джексон

Я соврал про шрамы. У меня их почти не было — только старый шрам на подбородке и пара отметин на руках от работы. Я просто хотел уйти. Хотел на минуту оказаться в другой комнате, подальше от неё, потому что в моей голове творилось что-то странное. Когда я стоял у окна и смотрел на дождь, я не видел дождя. Я видел её. В моём свитере. С мокрыми волосами. С этой родинкой, которая, казалось, притягивала мой взгляд, как магнит. Я не должен был говорить, что она красивая. Но это была правда.

Я переоделся в сухую рубашку — такую же клетчатую, такую же старую, потому что другие у меня почти не водились. Провёл рукой по волосам, убрал их со лба. И замер перед маленьким зеркалом, которое висело на стене.

«Что ты делаешь, Джексон?» — спросил я себя.

«Ничего», — ответил я.

— «Помогаю человеку. Она замёрзла. Это просто… помощь». Я почти поверил.

Когда я вернулся, она стояла на коленях перед камином и подкладывала дрова. Неумело — я видел, что она делает это в первый раз в жизни. Но старательно.

— Не так, — сказал я, подходя.

— Что не так?

— Поленья слишком близко друг к другу. Им нужно пространство, чтобы гореть.

Я опустился рядом с ней на корточки. И только тогда понял, как близко. Наше плечи почти касались. Я чувствовал тепло от её тела — или мне казалось?

— Вот, — сказал я, поправляя дрова. — Смотрите. Маленький зазор между ними. И щепки снизу, чтобы разгорелось быстрее.

Она не смотрела на дрова. Она смотрела на мои руки. Я убрал руки.

— Вы научитесь, — сказал я, поднимаясь. — Вы думаете? — Она тоже встала, отряхивая колени.

— Да. Вы производите впечатление человека, который умеет учиться.

Она посмотрела на меня снова. В её глазах был тот же вызов, что и в лесу, но теперь к нему добавилось что-то ещё. Что-то, от чего мои внутренности сжались.

— Джексон, — сказала она.

— Что?

— Спасибо. За то, что нашли меня. — Я не искал, — сказал я. — Я просто шёл домой.

— Но вы могли пройти мимо.

— Нет. — Я покачал головой. — Не мог.

Вопрос «почему?» повис в воздухе, но она его не задала. И слава богу, потому что я не знал, что ответить.

Эмили

Дождь не прекращался три часа. Мы сидели у камина — он в кресле, я на полу, поджав ноги, потому что так было теплее. Разговаривали. Сначала о погоде, о лесе, о том, какие звери водятся в этих местах. Потом он спросил, о чём моя новая книга, и я сказала, что пока не знаю. Потом я спросила, почему он живёт один, и он сказал:

— Так сложилось.

— Но был кто-то? — не удержалась я.

Он посмотрел на огонь. Долго. Так долго, что я уже пожалела о вопросе.

— Была, — сказал он наконец. — Давно. — Что случилось?

— Она уехала. Не захотела жить здесь.

Я хотела спросить почему, но потом посмотрела вокруг. Маленький дом. Лес. Тишина. Отсутствие нормального интернета и доставки еды. Поняла почему.

— Вам не одиноко? — спросила я. — Иногда, — сказал он. — Но это лучше, чем жить с кем-то, кому с тобой плохо.

Я замолчала. Потому что это было слишком похоже на правду.

В какой-то момент я почувствовала, что мои глаза закрываются. Тепло камина, сытый желудок, усталость после всего — всё это тянуло меня в сон.

— Ложитесь, — сказал он вдруг.

— Что?

— Вы засыпаете. Ложитесь. Я на полу посплю. — Нет, — сказала я.

— Это ваш дом. Я не могу…

— Эмили. — Он произнёс моё имя впервые. Оно прозвучало… по-другому. Не так, как произносили его другие. — Ложитесь. Мы оба устали. Завтра разберёмся.

Я хотела спорить. Но сил не было.

— Ладно, — сказала я.

— Но только если вы тоже ляжете. На кровать.

— Эмили…

— Я серьёзно. — Я посмотрела на него. — Кровать большая. Мы можем лечь по разные стороны. И вы не будете спать на холодном полу.

Он смотрел на меня несколько секунд. Я не знала, о чём он думает. Но потом он кивнул.

— Хорошо. Но я не раздеваюсь.

— Я тоже, — соврала я.

Мы легли в темноте. Дождь всё ещё шёл, но теперь его звук был далёким, почти колыбельным.

Я лежала на правом боку, спиной к нему. Он — на левом, тоже спиной ко мне. Между нами было пространство — достаточное, чтобы не касаться. Но я чувствовала его тепло. И слышала его дыхание.

— Джексон? — прошептала я в темноту. — Что?

— Вы спите?

— Уже нет.

Я улыбнулась в подушку. Она пахла им. Деревом и дымом.

— Почему вы не поправили меня, когда я сказала, что не раздеваюсь? — спросила я.

Тишина. Такая долгая, что я подумала — он уснул.

— Потому что вы соврали, — сказал он наконец. — И я не хотел вас смущать.

Я замерла. Он знал. Он знал, что я сняла его свитер и спала в одной футболке. Что я лежала под его одеялом, пахнущим им, и чувствовала себя так, будто делала что-то запретное.

— Спокойной ночи, Эмили, — сказал он. — Спокойной ночи, Джексон.

Я закрыла глаза. И впервые за долгое время — может быть, за несколько лет — я засыпала не с пустотой в груди, а с чем-то тёплым. Я не знала, что это было. Я боялась дать этому имя. Но оно уже росло.

ГЛАВА 3

Эмили

Я проснулась от света. Он был другим — не жёстким нью-йоркским солнцем, бьющим в окна с пяти утра, а мягким, серебристым, каким бывает только в горах после дождя. Он просачивался сквозь тонкие занавески, ложился на деревянные стены, на старое одеяло, на его спину. Джексон спал.

Я не сразу поняла, что смотрю на него. Просто открыла глаза, и он оказался там — в полуметре от меня, на том же краю кровати, куда мы заползли ночью, умирая от усталости. Он лежал на животе, лицом в другую сторону, и я видела только его спину — широкие плечи, тёмно-русые волосы, спутанные после сна, линию позвоночника, которую обрисовывала тонкая ткань футболки. Он не разделся, как и обещал. Но футболка задралась чуть-чуть вверх, и я видела полоску загорелой кожи на пояснице. Я смотрела слишком долго. Я знала, что смотрю слишком долго, но не могла оторваться. Что-то в его позе — расслабленной, беззащитной — делало его не просто мужчиной, который спас меня в лесу. Делало его… другим. «Ты писательница, Эмили, — сказала я себе. — Ты придумываешь героев. Не придумывай его».

Но мозг уже работал. Я лежала и смотрела на его руки — большие, с чёткими венами, с мозолями на ладонях. Руки, которые поправляли дрова в камине. Руки, которые протянули мне кружку с чаем и сделали это так, чтобы не коснуться. Руки, которые знали эту землю, этот лес, эту жизнь.

«Вот он, — прошептал внутренний голос. — Вот твой герой».

Я закрыла глаза, но видение не исчезло. Я видела его на страницах. Высокий, молчаливый, с тяжёлым прошлым, которое он не любит обсуждать. Мужчина, который не говорит лишних слов, но каждое его действие — поступок.

Который спас незнакомку в лесу, отдал ей свой свитер, свой чай, свою кровать. Который заставил её почувствовать себя в безопасности. «Молчаливый лесник. Идеальный главный герой для романа о второй попытке».

— Ты спишь? — его голос разорвал тишину.

Я дёрнулась. Открыла глаза. Он повернулся — лежал теперь на боку, лицом ко мне, и смотрел. Серо-голубые глаза были ясными, как будто он не спал вовсе.

— Нет, — сказала я. Голос прозвучал хрипло. — Проснулась.

— Давно?

— Не очень.

Он смотрел на меня ещё несколько секунд. Потом сел, провёл рукой по лицу, и я заметила, как щетина стала длиннее — вчера она была короче.

— Дождь кончился, — сказал он, глядя в окно. — Я отведу вас к вашему домику. — Да, — кивнула я. — Конечно.

Я должна была обрадоваться. Вместо этого внутри шевельнулось что-то похожее на сожаление.

Мы шли по мокрому лесу молча. Он — впереди, я — за ним, по узкой тропе, где нельзя было идти рядом. Я смотрела на его спину, на то, как он уверенно ступает по размокшей земле, как избегает луж, как иногда оглядывается — проверить, не отстала ли я. И в моей голове уже складывались предложения.

«Он двигался так, будто лес был его домом — не потому, что он здесь жил, а потому, что лес признавал его своим».

— Вы говорите себе под нос, — сказал он, не оборачиваясь.

— Что?

— Я слышу. Вы что-то бормочете. Я покраснела. Хорошо, что он не видел моего лица.

— Я… просто думаю вслух.

— О чём?

— О книге.

Он остановился. Обернулся. Посмотрел на меня с тем самым выражением — спокойным, изучающим, от которого мурашки бежали по коже.

— Начали писать?

— Нет, — призналась я. — Но… появилась идея. — Какая?

Я хотела сказать «вы». Хотела сказать, что он, его руки, его дом, его молчание — всё это сложилось в моей голове в образ, который я искала годами. Образ мужчины, ради которого стоит написать роман. Но я не сказала.

— Пока не знаю, — соврала я. — Просто чувствую.

Он кивнул, повернулся и пошёл дальше. А я смотрела ему в спину и думала о том, что сделаю это. Я напишу его.

Джексон

Она всё утро смотрела на меня. Я чувствовал этот взгляд.

Даже когда шёл впереди, спиной чувствовал, как её карие глаза скользят по моим плечам, по шее, по рукам. И это сводило с ума. Не потому, что я не привык к женскому вниманию. Просто… её взгляд был другим. Не оценивающим — изучающим. Как будто она разбирала меня на части, чтобы собрать заново.

— Вы остановились, — сказала она сзади.

Я и правда остановился. Мы вышли к её домику. Он стоял на берегу озера, такой же маленький и уютный, каким был вчера. Вода в озере успокоилась, туман поднимался над поверхностью, и утки плавали у самого пирса.

— Всё в порядке, — сказал я. — Просто смотрю. — На что?

— На ваше озеро.

Она подошла ко мне. Встала рядом — теперь мы смотрели на озеро вместе. Я чувствовал запах её волос. Вчера от них пахло дождём. Сегодня — чем-то сладким.

— Вы можете зайти? — спросила она. — Зачем?

— Хочу вас кое о чём попросить.

Я посмотрел на неё. Она не отвела взгляд.

— О чём?

— Сначала зайдите.

Я должен был отказаться. Должен был сказать, что у меня дела, что нужно проверить северные тропы, что я не могу торчать здесь весь день. Но я посмотрел в её глаза — и не смог.

— Хорошо, — сказал я. — Пять минут.

Её домик был холодным. Камин не топили всю ночь, и внутри пахло сыростью. Она поёжилась, и я заметил, что на ней всё ещё мой свитер — она не сняла его.

— Простите, — сказала она. — Я сейчас разожгу огонь.

— Давайте я, — сказал я, направляясь к камину. — Нет, — остановила она. — Вы вчера показали. Я запомнила.

Я отошёл в сторону и смотрел, как она неумело, но старательно складывает дрова, оставляя между ними зазор, кладёт щепки снизу, подносит спичку. Огонь зажегся не сразу. Она чиркнула второй раз, третий. На четвёртый — затрещало, и пламя побежало по щепкам.

— Получилось, — сказала она с улыбкой. И эта улыбка ударила меня под дых.

Я не видел её улыбки вчера. Только тот намёк, тот дрожащий уголок губ. Сейчас она улыбалась по-настоящему — широко, открыто, и в глазах зажглось что-то такое, от чего захотелось улыбнуться в ответ. Я не улыбнулся. Но внутри что-то дрогнуло.

— Вы хотели меня о чём-то попросить, — напомнил я.

Она встала с колен, отряхнула руки. Улыбка исчезла, сменившись серьёзным, почти деловым выражением.

— Джексон, — сказала она.

— Я писательница. Я приехала сюда, чтобы написать книгу. И вчера… вчера я поняла, что не могу её написать, потому что не знаю, о ком писать.

Я ждал. Она смотрела на меня.

— А сегодня утром я проснулась и поняла. — Что именно?

— Что вы — мой герой.

Я не сразу понял, что она сказала.

— Простите?

— Вы, — повторила она. — Ваш образ. Ваш дом, ваша жизнь, ваше… молчание. Я хочу написать книгу о таком мужчине.

О леснике, который живёт в горах, который никому не нужен, но который — настоящий. Который спасает женщину в лесу.

Она говорила быстро, как будто боялась, что я перебью. Или боялась, что не успеет сказать всё, что накопилось.

— Я не прошу у вас разрешения использовать ваш образ — это моё дело как писательницы, я могу придумать персонажа, не похожего на вас, но вдохновлённого вами. Я прошу… я прошу о помощи.

— О какой помощи? — спросил я. Голос звучал ровно, хотя внутри всё клокотало. Она хочет написать обо мне? Она смотрела на меня, разбирала на части, потому что собирала персонажа?

— Помогите мне понять, — сказала она. — Как живёт такой мужчина. Что он чувствует. О чём думает. Я хочу сделать книгу настоящей. А для этого мне нужно… — Она замолчала, подбирая слова.

— Что вам нужно? — спросил я.

— Мне нужно, чтобы вы делали то, что делаете. А я буду наблюдать. Записывать. Учиться.

Я смотрел на неё и не верил своим ушам.

— Вы хотите, чтобы я стал вашим подопытным кроликом?

— Нет! — Она даже отшатнулась.

— Я хочу, чтобы вы стали моим… источником. Вдохновением. Я не буду описывать вас — я буду создавать героя на основе того, что увижу. И если вы согласитесь… может быть, мы могли бы иногда… встречаться. Разговаривать. Я буду задавать вопросы, а вы — отвечать. Или не отвечать. Всё, что захотите.

Я молчал. Она смотрела на меня с надеждой, и эта надежда была такой искренней, такой отчаянной, что я почувствовал себя так, будто от меня сейчас зависит вся её жизнь.

— Вы вчера сказали, что не можете писать, — наконец сказал я. — Что слова не приходят. — Да.

— И сейчас они придут, если я соглашусь? — Я не знаю, — честно ответила она. — Но я никогда не чувствовала такого… такого импульса. Я проснулась сегодня утром и впервые за много месяцев захотела сесть за ноутбук.

Я смотрел в её карие глаза и видел там то, что она, кажется, сама не замечала. Страх. Страх, что я откажу. Страх, что она снова останется одна со своей пустой страницей.

— Я подумаю, — сказал я.

— Что?

— Я подумаю, — повторил я. — Это не то, на что можно ответить сразу. Она кивнула, но я видел разочарование.

— Конечно, — сказала она. — Конечно. Я понимаю.

— Мне нужно идти, — сказал я, направляясь к двери. — Северные тропы.

— Джексон.

Я остановился, не оборачиваясь.

— Спасибо. За вчера. И за… за то, что слушаете.

Я ничего не ответил. Вышел на крыльцо, сделал несколько шагов, остановился.

Обернулся. Она стояла в дверях — в моём свитере, с влажными волосами, с этой своей улыбкой, которую я уже видел.

— Эмили, — сказал я.

— Да?

— Я подумаю. Честно.

И ушёл, не дожидаясь ответа.

Эмили

Я смотрела, как он уходит. Высокий, широкоплечий, в клетчатой рубашке. Он шёл так же, как в лесу — уверенно, неторопливо, как будто весь мир принадлежал ему. Я прислонилась к дверному косяку и выдохнула.

— Что я только что сделала? — прошептала я.

Я попросила незнакомого мужчину стать моим вдохновением. Я сказала ему, что хочу писать о нём. Я, по сути, призналась, что увидела в нём то, чего не видела ни в ком другом.

«Ты сошла с ума, Эмили», — сказала я себе. «Нет, — ответил внутренний голос. — Ты просто нашла героя. Теперь нужно его удержать».

Я вернулась в домик, села за стол, открыла ноутбук. Белый лист. Мигающий курсор. Но теперь я смотрела на них иначе. Потому что внутри меня уже звучали слова.

«Он появился из леса, как будто родился среди этих сосен. Высокий, молчаливый, с глазами цвета горного озера. Он не говорил лишнего. Он просто делал — спасал, вёл за собой, отдавал последнее. И она смотрела на него и понимала, что такого мужчину нельзя придумать. Его можно только встретить. Один раз в жизни. Если повезёт».

Я написала это. Не глядя, не думая, просто позволила пальцам бежать по клавишам. Когда я остановилась, на экране было полстраницы. Я заплакала. Впервые от счастья.

Он вернулся через два дня. Я сидела на веранде, смотрела на озеро и пила кофе.

Дни без него тянулись медленно — я работала над книгой, но всё время думала о нём. О том, сказал ли он «да». О том, захочет ли вообще когда-нибудь меня видеть. А потом он появился на тропе.

Те же клетчатая рубашка и джинсы. Та же ковбойская шляпа. Те же уверенные шаги.

— Джексон? — я встала.

Он подошёл к веранде, остановился у ступенек, посмотрел на меня снизу вверх.

— Я подумал, — сказал он.

— И?

Он помолчал. Достал из кармана куртки маленький блокнот и ручку. Протянул мне.

— Что это? — спросила я.

— Если я соглашусь, — сказал он. — То вы будете писать в этом блокноте. Не в телефоне, не в ноутбуке. В нём. Чтобы я видел.

Я взяла блокнот. Обычный, дешёвый, с обложкой в клетку.

— Вы согласны? — спросила я, боясь поверить. — Да, — сказал он. — Но с условиями. — С какими?

Он поднялся на веранду. Встал так близко, что мне пришлось запрокинуть голову, чтобы видеть его лицо.

— Первое: вы не описываете меня. Вы описываете героя. Если я пойму, что это я — я уйду.

— Хорошо, — кивнула я.

— Второе: никаких записей без моего ведома. Если я с вами разговариваю — вы не пишете.

Мы просто разговариваем. Писательство — отдельно.

— Договорились.

— Третье… — он помолчал. — Вы не спрашиваете о прошлом. Я сам скажу, если захочу.

— Хорошо.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул.

— Тогда — договорились.

Я хотела сказать что-то ещё, но он уже отвернулся, спустился с веранды и пошёл обратно к тропе.

— Джексон! — крикнула я.

Он обернулся.

— Спасибо!

Он ничего не ответил. Просто поднял руку в знак того, что услышал, и ушёл в лес.

Я смотрела ему вслед, сжимая в руке блокнот, и чувствовала, как внутри разгорается огонь. Не только творческий.

Но об этом я не хотела думать.

Джексон

Я врал себе, когда говорил, что согласился ради неё. Я согласился ради себя. Два дня я не мог выкинуть её из головы. Её голос. Её улыбка. Её глаза, когда она просила о помощи. Она смотрела на меня так, будто я был чем-то большим, чем просто лесник из Монтаны. Будто я был… героем. Никто никогда не смотрел на меня так.

Я знал, что это неправильно. Знал, что она использует меня для своей книги. Знал, что не должен соглашаться. Но когда я увидел её на веранде — одну, с кружкой кофе, с этим своим задумчивым взглядом, — всё моё «нет» рассыпалось в прах.

«Ты влипаешь, Джексон», — сказал я себе, когда уходил по тропе.

«Знаю», — ответил я.

«Она уедет, когда закончит книгу».