Тропа к тебе

Тропа к тебе

Cassandra Mor

© Cassandra Mor, 2026

ISBN 978-5-0070-5831-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ПРОЛОГ

Эмили

Я всегда думала, что самые страшные истории начинаются с громкого события.

С телефонного звонка среди ночи. С плохих новостей. С катастрофы, которую невозможно забыть.

Оказалось, всё проще. Иногда самые страшные истории начинаются с пустой страницы.

Я смотрела на экран ноутбука уже больше часа. Белый лист. Мигающий курсор.

И ни одного слова.

Снаружи шумел Нью-Йорк. Где-то за окном сигналили машины, смеялись прохожие. Город жил своей привычной жизнью, а я сидела за кухонным столом и пыталась написать хотя бы одно предложение.

Одно. Чёртово. Предложение. Но слова не приходили. Они словно покинули меня.

Я закрыла глаза и потёрла переносицу. Кофе давно остыл. На часах было почти одиннадцать вечера.

Издатель ждал рукопись через три месяца. Мои читатели ждали новую книгу. А я не могла написать даже первую главу.

Когда-то всё было иначе. Когда-то истории жили внутри меня постоянно.

Я придумывала героев в метро. Записывала диалоги на салфетках в кафе.

Просыпалась среди ночи, чтобы сохранить внезапно пришедшую идею. Мне казалось, что это никогда не закончится.

Что вдохновение — часть меня. Как цвет глаз. Как голос. Как биение сердца.

Я ошибалась. Потому что вдохновение может уйти. Так же неожиданно, как люди.

Мой взгляд невольно упал на фотографию, стоявшую на книжной полке.

Я сразу отвернулась. Но было поздно. Память уже сделала своё дело.

Мэтт.

Два назад я бы сказала, что он любовь всей моей жизни. Полгода назад он стал моим бывшим мужем. Удивительно, как быстро человек может превратиться из целого мира в воспоминание.

Я до сих пор не понимала, в какой момент всё сломалось. Мы не кричали друг на друга. Не били посуду. Не устраивали драматических сцен. Мы просто постепенно перестали быть счастливыми.

Как будто однажды утром проснулись и поняли, что стали чужими людьми.

Иногда мне казалось, что именно после развода я перестала писать. Словно вместе с браком потеряла что-то ещё. Что-то важное.

Я поднялась из-за стола и подошла к окну. На Манхэттен опускался вечер. В сотнях окон горел свет.

Тысячи людей возвращались домой. И впервые за долгое время я почувствовала себя невероятно уставшей. Не физически. Душой. Мне был тридцать один год. У меня была квартира. Карьера. Книги, которые продавались миллионными тиражами.

И всё же внутри поселилась пустота. Странная и тихая. Словно кто-то выключил музыку, под которую я жила последние годы.

Телефон завибрировал на подоконнике. Сообщение от моей редакторши.

«Эмили, как продвигается работа?»

Я горько усмехнулась. Никак. Совершенно никак. Пальцы зависли над экраном.

Потом я написала:

«Медленно. Но я справлюсь.»

Ложь. Наверное, самая распространённая ложь в мире. Я справлюсь. Иногда люди произносят эти слова только потому, что не знают, что сказать ещё.

Я выключила телефон. А затем произошло то, что изменило всё. Совершенно случайно. Я открыла электронную почту.

Среди рекламных писем и рабочих сообщений было одно непрочитанное.

Тема письма:

«Домик у озера. Монтана.»

Я нахмурилась. Письмо пришло неделю назад. Я открыла его. На экране появилась фотография. Небольшой деревянный домик.

Высокие сосны. Озеро. Горы на горизонте. Идеальная тишина. Я смотрела на снимок несколько секунд. Потом ещё несколько. Что-то внутри дрогнуло. Словно часть меня вдруг вспомнила, каково это — дышать полной грудью.

В письме говорилось, что домик сдаётся на длительный срок. Никаких соседей поблизости. Плохая мобильная связь. Лес вокруг. И абсолютное спокойствие.

Я усмехнулась. Ещё месяц назад подобная идея показалась бы мне безумием.

Мне, человеку, который всю жизнь прожил среди шума. Среди людей. Среди бесконечного движения.

Но сейчас… Сейчас мысль о тишине казалась спасением. Я снова посмотрела на фотографию. На озеро. На лес.

На тонкую тропу, исчезающую среди деревьев.

Странно. Очень странно. Но в тот момент я почувствовала то, чего не чувствовала уже много месяцев. Надежду. Маленькую.

Почти незаметную. Но настоящую.

Я ещё не знала, что через две недели окажусь в Монтане. Не знала, что заблужусь среди сосен. Не знала, что встречу мужчину, который изменит мою жизнь. И уж точно не знала, что тайна десятилетней давности заставит меня усомниться во всём, что я считала правдой.

В тот вечер я видела лишь фотографию старого домика у озера.

И не знала, что именно там меня ждёт история, которую я никогда не смогу забыть.

ГЛАВА 1

Эмили

Нью-Йорк, за две недели до Монтаны

Решение пришло не как озарение. Оно приползло медленно, как туман над озером, которого я ещё не видела. Три дня я ходила по квартире, перечитывала письмо про домик в Монтане, открывала и закрывала ноутбук. Белый лист. Мигающий курсор. И ни одного слова, которое не хотелось бы сразу стереть. На четвёртый день я позвонила агенту.

— Я уезжаю, — сказала без предисловий.

Дженна на другом конце провода жевала что-то хрустящее. Судя по звуку — яблоко. Дженна всегда жуёт яблоки, когда нервничает или когда ей не нравится то, что она слышит.

— Куда?

— В Монтану.

Хруст прекратился. Пауза затянулась ровно настолько, чтобы я успела мысленно подготовиться к спору.

— Монтана, — медленно повторила Дженна так, словно речь шла о высадке на Марс. — В смысле — Монтана? Где медведи? Где нет нормальных ресторанов? Где люди носят ковбойские шляпы и разговаривают с деревьями? — Ковбойские шляпы — это Техас, — поправила я, хотя сама не была уверена.

— И я не буду разговаривать с деревьями. Я буду писать.

— Ты не выезжала за пределы Манхэттена больше двух лет. Ты боишься пауков. Ты не умеешь разводить огонь.

— Научусь.

— Эмили…

— Дженна. — Я взяла твёрдый тон, хотя внутри всё дрожало.

— Я не могу здесь больше оставаться. Каждое утро я сажусь за стол и ненавижу себя за то, что не могу написать ни строчки. Я смотрю на этот чёртов курсор, и мне кажется, что из меня вынули всё, что было важно. Если я не попробую что-то изменить…

Я не договорила. Дженна вздохнула — тот самый вздох, который означал капитуляцию.

— Хорошо. Но если тебя съедят медведи, я не поеду на твои похороны. У меня нет подходящего чёрного платья.

— У тебя есть чёрное платье.

— Оно слишком откровенное для похорон. Договорились?

— Договорились.

Я положила трубку и посмотрела на фотографию домика. Деревянные стены. Озеро. Горы. И тишина, которую я уже почти могла слышать сквозь экран.

«Что я делаю?» — спросила я себя.

Ответа не было. Но что-то внутри — маленькое, настойчивое — подсказывало, что это правильно.

Сборы заняли три дня. На самом деле, если бы не моё желание всё откладывать, можно было уложиться в полдня. Я перекладывала вещи из одной сумки в другую, брала то одни ботинки, то другие, трижды меняла свитера. Мне казалось, что я готовлюсь не к поездке, а к чему-то большему. Как будто собирала не чемодан, а свою новую жизнь.

Я оставила Мэтту ключи, хотя он их не просил. Просто положила в конверт, написала короткую записку: «Если что-то понадобится — я в Монтане» — и отправила с курьером. Не потому, что ждала ответа. Потому что старые привычки умирают дольше, чем любовь.

В самолёте я сидела у окна и смотрела, как Нью-Йорк становится маленьким, потом очень маленьким, потом исчезает за облаками. Мне стало страшно. Не от высоты. От осознания: я действительно одна.

Без привычного шума, без кофейни на углу, где бармен знает мой заказ, без подруг, которые могут приехать в любую минуту.

«Ты хотела перемен», — прошептала я в иллюминатор. Иллюминатор блеснул в ответ солнечным зайчиком.

Домик оказался меньше, чем на фотографиях. Я стояла на веранде, сжимая в руке ключ, и смотрела на бревенчатые стены, тёмную деревянную крышу, два плетёных кресла, глядящих на озеро. Узкий пирс уходил в воду, на конце пирса покачивалась маленькая лодка. Ни души вокруг. Только ветер, вода и шелест сосен. Тишина оглушила. Не городская тишина, наполненная дальними звуками — шумом трассы, криками детей, музыкой из соседней квартиры. Здесь тишина была абсолютной, плотной, почти осязаемой. Мне показалось, что я слышу, как падают иголки с сосен.

— Боже, — выдохнула я.

И звук собственного голоса прозвучал неестественно громко. Внутри пахло деревом и сухими травами. На столе лежала записка:

«Дрова в сарае. Вода работает. Если что-то сломается — Джексон Рид живёт в трёх милях к северу. Он знает о вашем приезде. Добро пожаловать. — Марта»

Я прочитала имя вслух:

— Джексон Рид.

Оно ничего мне не сказало. Просто имя. Как сотни других. Я обошла домик. Одна комната с большой кроватью и камином, маленькая кухня, душ в углу, отгороженный деревянной перегородкой. Всё просто, грубо, без лишних деталей. На полке — несколько старых книг, руководство по выживанию в дикой природе, сборник стихов забытого поэта. На стене висела карта местности с отмеченными тропами.

Я подошла к окну. Озеро было прямо передо мной. Небо темнело, и вода меняла цвет — с серебряного на тёмно-синий, почти чёрный.

Я достала ноутбук, поставила на стол, открыла. Белый лист. Мигающий курсор. Ничего не изменилось.

Первые три дня я почти не выходила из домика. Я просыпалась, когда солнце уже стояло высоко — около восьми. Заваривала кофе, садилась к ноутбуку и… смотрела. Часами. Иногда набирала несколько слов, тут же их стирала. Один раз написала целую страницу — и удалила всё, потому что текст казался мёртвым. Слова были правильными, грамотными, но в них не было пульса.

На третий день я заплакала. Просто сидела за столом, смотрела на экран, и слёзы потекли сами. Не от жалости. От обиды. Я чувствовала, что талант никуда не делся, он внутри, но заперт в клетке, а ключ потерян.

— Что со мной не так? — спросила я у пустой комнаты. Комната молчала.

Я вытерла лицо, надела куртку и вышла на веранду. Свежий воздух ударил в лицо, отрезвляя. Я посмотрела на озеро, на лес, на тропу, уходящую от домика вглубь.

— Завтра пойду гулять, — сказала я. — Нужно просто… отвлечься.

Я ещё не знала, что завтрашняя прогулка изменит всё.

Джексон

Пять километров к северу, то же утро

Я проснулся затемно. Старая привычка, въевшаяся в кровь за двадцать лет жизни в горах. Будильник не нужен. Тело само знает, когда начинается рассвет — ещё до того, как первые лучи тронут вершины сосен. Я лежал на спине, глядя в потолок. В доме пахло смолой, старой кожей и кофе — вчерашним, потому что я забыл выключить турку перед сном. За окном было тихо. Слишком тихо даже для Монтаны.

— Буря будет, — сказал я в пустоту. Пустота не ответила. Она никогда не отвечает.

Я сел на кровати, провёл рукой по лицу, ощутив щетину. Нужно побриться. Я говорил себе это уже три дня подряд и каждый день забывал.

Или не забывал, а просто не видел смысла. Кому какое дело до моей щетины?

Я встал, натянул джинсы, клетчатую рубашку — ту, что висела на спинке стула, — и сунул ноги в ботинки. На часах было 5:47. Старые часы отца, которые я не снимаю даже в душе. Стекло потёртое, ремешок потрескался, но механизм работает как в первый день. Отец говорил: «Швейцарцы умеют делать вещи, которые переживут своих владельцев». Отец оказался прав. Часы пережили его на двенадцать лет.

На кухне я заварил свежий кофе — крепкий, чёрный, без сахара. Выпил стоя, глядя в окно. Лес просыпался. Где-то вдалеке стучал дятел, над озером поднимался туман, белый и плотный, как молоко.

Я думал о той женщине. Та самая писательница из Нью-Йорка, которая арендовала домик Марты. Я узнал об этом неделю назад от самой Марты — она заезжала предупредить, чтобы я был наготове, если что-то сломается.

— Она одна? — спросил я тогда.

— Одна. Говорит, хочет тишины и покоя. — Марта хитро прищурилась.

— Ты бы её видел, Джексон. Красивая. Волосы длинные. Глаза умные.

— Мне-то что? — пожал я плечами. — Да ничего, — усмехнулась Марта. — Просто говорю.

Я не думал о ней. Ну, почти не думал. Иногда, когда ветер дул с юга, от озера, я ловил себя на мысли: приехала уже или нет? И тут же одёргивал себя. Какая разница? В Монтану приезжают разные люди. Кто-то ищет тишины. Кто-то бежит от прошлого. Кто-то просто ошибся поворотом на трассе. Большинство не задерживаются дольше недели. Эта, скорее всего, тоже не задержится.

Я допил кофе, поставил кружку в раковину и вышел на крыльцо. Воздух ударил в лицо — холодный, влажный, пахнущий хвоей и приближающимся дождём. Я вдохнул глубоко, как курильщик, который выкурил последнюю сигарету. Горы стояли вокруг, огромные и равнодушные.

Они видели столько людей, столько жизней, столько историй — моя собственная вряд ли была чем-то особенным.

— Сегодня нужно проверить северные тропы, — сказал я себе. — И забор у ручья.

План был простой. Как и вся моя жизнь. Я шёл лесом час, потом второй. Я знаю здесь каждое дерево, каждый камень, каждый поворот тропы.

Могу пройти эти места с закрытыми глазами — и не раз так делал, когда в молодости тренировал ориентирование. Сейчас я просто шёл, слушая лес. Лес — живой организм. Он дышит, говорит, предупреждает. Сейчас он говорит о дожде. Птицы умолкли, белки попрятались, даже ветер затих в ожидании. Воздух стал тяжёлым и влажным.

Я остановился у ручья, поправил несколько досок в заборе — работа на пять минут, но если не сделать сейчас, через месяц забор развалится совсем. Я работал медленно, без спешки, потому что спешить было некуда. В моей жизни вообще нет мест, куда нужно спешить.

Мысли вернулись к писательнице. Я не хотел о ней думать, но мозг работал сам. Ей, наверное, лет тридцать. Младше меня. Городская — это видно за километр. Привыкла к шуму, к кофе с собой, к тому, что мир вращается вокруг неё. И она выбрала Монтану. Почему? Люди не выбирают Монтану случайно. Сюда приезжают либо те, кто ищет приключений, либо те, кто бежит. От чего бежит она?

Я покачал головой, отгоняя мысли. Не моё дело. Я просто проверю, что домик в порядке, если что-то сломается — починю. И всё. Никакой личной истории. Никакого интереса.

Я поднялся с корточек, отряхнул руки, и в этот момент небо надо мной окончательно потемнело. Первые тяжёлые капли упали мне на плечо.

— Вовремя, — буркнул я. — Только дождя не хватало.

Я повернул к своему домику, ускоряя шаг. Дождь усиливался, и через десять минут я уже шёл под настоящим ливнем. Ковбойская шляпа спасала лицо, но рубашка промокла насквозь.

Я уже почти вышел к дому, когда что-то заставило меня остановиться. Звук. Не дождь. Не ветер. Что-то другое. Я замер, прислушиваясь. Шаги. Неровные, торопливые, срывающиеся. И прерывистое дыхание. Кто-то был в лесу. Я нахмурился. По такой погоде нормальный человек сидит дома. Только турист мог забрести так далеко. Или… Я вспомнил о писательнице.

— Чёрт, — выругался я тихо.

Я свернул с тропы и пошёл на звук. Дождь хлестал по лицу, но я почти не замечал. Мои шаги быстрые, но осторожные — не хочу напугать того, кто там блуждает.

И вдруг я увидел её.

Эмили

Лес, четыре часа спустя

Я шла по тропе уже больше часа, когда поняла, что не помню дорогу назад. Это случилось не вдруг. Сначала я просто перестала узнавать деревья.

Потом тропа раздвоилась, и я выбрала левую — хотя где-то глубоко внутри знала, что левая неправильная. Но моё упрямство.

— Ничего страшного, — сказала я вслух. — Тропа петляет. Скоро выйду к озеру.

Я не вышла. Через полчаса я остановилась посреди сосен и поняла, что лес сомкнулся вокруг меня со всех сторон. Одинаковые стволы, одинаковый мох, одинаковый серый свет сквозь ветки. Я достала телефон. Нет сигнала. Конечно, нет сигнала. Я в чёртовой Монтане, в чёртовом лесу, без карты, без компаса, без единой мысли о том, как отсюда выбраться.

— Ты умная женщина, Эмили, — прошептала я себе под нос. — Ты пишешь книги про умных женщин. Придумай что-нибудь.

Умная женщина придумала бы взять с собой карту. Умная женщина не пошла бы в незнакомый лес одна. Умная женщина осталась бы дома и писала свой чёртов роман. Но я была не умной женщиной.

Я была женщиной, которая сбежала от своей жизни и понятия не имела, как её собирать заново.

Небо темнело. Не потому, что наступал вечер — вечер должен был прийти через несколько часов. Темнело потому, что тучи сгустились, тяжёлые и низкие, и воздух вдруг стал холодным, как перед грозой.

И тут пошёл дождь. Сначала редкие капли. Я подняла воротник куртки. Потом чаще. Потом — стена воды. Я побежала, но бежать по мокрой тропе в ботинках без подходящей подошвы было глупо. Я споткнулась, упала, больно ударив колено, поднялась, чувствуя, как грязь затекает в ботинки.

— Нет-нет-нет, — забормотала я. — Только не это. Только не здесь.

Промокшая до нитки, я стояла посреди леса, не понимая, где нахожусь, и чувствовала, как страх поднимается откуда-то из живота, сжимая горло. Я хотела закричать, но поняла, что это глупо — кто меня услышит?

И вдруг, сквозь шум дождя, я услышала шаги. Кто-то шёл по лесу. Не бежал. Именно шёл — спокойно, размеренно, как будто дождь был для него обычным делом. Я замерла, всматриваясь в серую мглу.

Между деревьями появился силуэт.

Высокий. Широкий в плечах. Он нёс в руке фонарь, и жёлтый свет вырезал из темноты его фигуру: ковбойская шляпа, мокрая клетчатая рубашка, прилипшая к плечам. Лицо было в тени, но я уже не смотрела на лицо — я смотрела на то, как он идёт. Уверенно. Спокойно. Как человек, который знает этот лес лучше, чем свою ладонь.

Он остановился в трёх метрах от меня, поднял фонарь, осветил моё лицо и… нахмурился.

— Вы хоть представляете, насколько далеко ушли от тропы?

Голос низкий. Сухой. Без паники, но и без тепла. Я нервно сглотнула. Я вся дрожала от холода и страха, но внутри вдруг включилось что-то упрямое — то самое, за что Мэтт называл меня «невыносимой».

— Представляла, — сказала я. Голос дрожал, но я старалась говорить твёрдо. — Минут сорок назад.

Он чуть склонил голову. Фонарь осветил его лицо — резкие скулы, щетина, серо-голубые глаза. И шрам на подбородке.

— И что изменилось?

— Я поняла, что представляла неправильно.

Несколько секунд он просто смотрел на меня. Я не отвела взгляд, хотя очень хотелось — от холода, от страха, от странного ощущения, что этот человек видит больше, чем я показываю. Потом уголок его губ дрогнул. Не улыбка. Что-то другое — может быть, одобрение. Может быть, удивление.

Джексон

Она стояла передо мной — промокшая, дрожащая, с грязью на джинсах и этим дурацким вызовом в глазах. Я ожидал истерики. Или слёз. Или хотя бы обычного в таких случаях «пожалуйста, помогите мне».

Вместо этого она спорила. В лесу. Под дождём. В трёх милях от ближайшего жилья.

— Идёмте, — сказал я, разворачиваясь. — Тут до моего дома ближе, чем до вашего.

Я сделал несколько шагов, потом остановился, обернулся. Она не двинулась с места. Стояла и смотрела на меня так, будто я был приманкой в мышеловке.

— Вы идёте? — спросил я.

Она посмотрела на меня, на дождь, на темнеющий лес. И шагнула вперёд. Я двинулся к дому, но она заговорила снова:

— Вы Джексон Рид?

— А вы та самая писательница из Нью-Йорка. — Откуда вы знаете?

Я чуть замедлил шаг, чтобы она могла идти рядом. Слева от меня, почти касаясь плечом моего локтя, шла женщина, о которой я говорил себе, что она меня не интересует.

— В Монтане маленькие города, — сказал я. — И длинные зимы. Слухи распространяются быстрее, чем пожар в сухом лесу.

Она ничего не ответила. Но я заметил краешек её губ. Она улыбалась. Под дождём. Промокшая до костей. Потерявшаяся в чужом лесу. Она улыбалась. Я отвернулся и ускорил шаг, делая вид, что ничего не заметил. Но заметил. И это засело где-то глубоко, под рёбрами, там, где я привык ничего не чувствовать.

Мы вышли к моему дому через пятнадцать минут. Дождь всё ещё лил, но теперь мы шли по знакомой тропе, и я уже видел свет в окне — я всегда оставлял лампу на веранде, когда уходил.

— Заходите, — сказал я, открывая дверь. — Переоденьтесь. Я разведу огонь.

Она остановилась на пороге, сомневаясь.

— Я не хочу…

— Замёрзнуть насмерть? — закончил я за неё. — Это плохая идея. Поверьте.

Она посмотрела на меня, потом на тёплый свет внутри, потом снова на меня.

— Ладно, — сказала она. — Но только пока не перестанет лить.

Я ничего не ответил. Просто шагнул в сторону, пропуская её внутрь. Она вошла в мой дом. В мою жизнь. И я понял — уже тогда, в ту секунду, — что это ошибка. Что надо было отвести её к её домику, развернуться и уйти. Что ничего хорошего из этого не выйдет. Но я ничего не сделал.

Я стоял в дверях, смотрел, как она отряхивает мокрые волосы, и чувствовал то, чего не чувствовал очень давно. Интерес. Чистый, животный, опасный интерес.

ГЛАВА 2

Джексон

Дом встретил меня привычным запахом — деревом, старой кожей и хвоей, которую я принёс на ботинках ещё неделю назад и так и не вытер. Но сейчас к этим запахам добавился новый. Её. Влажная шерсть. Мокрые волосы. Что-то сладкое — возможно, шампунь. Или просто она сама.

— Проходите, — сказал я, закрывая дверь. Сразу стало тише. Дождь за окном превратился в глухой барабанный бой по крыше, но внутри его почти не было слышно. — Садитесь к огню. Я сейчас принесу полотенца.

Она стояла у порога, не решаясь сделать шаг. Вода стекала с её пальто на деревянный пол, образуя маленькую лужу. Её трясло. Не сильно — она старалась это скрыть, но я видел, как дрожат её руки.

— Я накапаю вам на пол, — сказала она. Голос сел. От холода или от страха — не понял.

— Пол не жалко.

Я ушёл в ванную, достал чистое полотенце — единственное, которое было, надо признать, — и нашёл старый флисовый свитер. Шерстяные носки. Всё это я положил на стул рядом с камином.

— Вот, — сказал я, возвращаясь. — Переоденьтесь. Свитер большой, но сухой. Носки тоже.

Она посмотрела на вещи, потом на меня.

— А вы?

— Я привыкший.

Это было не совсем правдой. Моя рубашка промокла насквозь, холод пробирал до костей. Но я мог потерпеть. А она — городская, изнеженная — могла и вовсе свалиться с воспалением лёгких. Марта мне потом не простит.

— Я… — начала она и замолчала. — Что?

— Ничего. Спасибо.

Она взяла свитер, но не двинулась с места. Я понял не сразу. А когда понял, усмехнулся про себя.

— Я буду на кухне, — сказал я. — Поставлю чайник. Можете закрыться.

Я отвернулся и пошёл к кухонной стойке. Спиной я чувствовал, как она снимает пальто, как мокрая ткань шуршит. Я заставил себя не оборачиваться. Чайник поставил на плиту. Достал две кружки — глиняные, грубые, которые сам слепил много лет назад в какой-то безумной попытке занять руки. Одну расписал отец перед смертью. На ней были горы и надпись: «Дом там, где тебя ждут». Эту кружку я никому не давал.

— Можете поворачиваться, — сказала она тихо.

Я обернулся. Она стояла у камина в моём свитере, который доходил ей почти до колен. Волосы влажные, тяжёлые, она откинула их на одну сторону, и я увидел линию шеи — тонкую, светлую, с родинкой возле ключицы.

Родинкой, которую я уже заметил в лесу, когда свет фонаря упал на неё. Она была босиком. Её ботинки стояли у двери, мокрые и грязные. Носки она ещё не надела, и её ступни были бледными, почти белыми на тёмном дереве пола.