Генезис. Том 2

— Мне нужны сигареты, — раздался голос Эммы из заднего ряда. Она не спала — слушала их разговор, лёжа на спине и глядя в потолок, на грязный пластик, по которому бежали тени от фар встречных машин.

— Ты бросила, — бросил Макс.

— Я не бросала. Я пытаюсь.

— Не ври.

— Сам не ври.

Макс замолчал. Лиза, сидевшая через проход, протянула Эмме свой блокнот.

— Нарисуй, — сказала она.

— Что?

— Что угодно. Помогает.

Эмма взяла блокнот, повертела в руках, пролистнула несколько страниц с меловыми кругами и уроборосом. Потом взяла карандаш и нарисовала квадрат — ровный, с прямыми линиями, без единого наклона, будто по линейке. Внутри квадрата — точку, чёткую, жирную.

— Что это? — Лиза заглянула через плечо.

— Мы. Точка в квадрате. Заперты.

— Или защищены, — сказала Лиза.

— Одно и то же.

Она вернула блокнот и снова легла, закинув руки за голову, глядя в потолок.

Макс закрыл глаза. Под веками плыли круги — белые меловые линии на сером бетоне. Он видел их даже сейчас, сквозь усталость и нервную дрёму, как они переплетаются, замыкаются, защищают или ловят. Круги, подковы, пересекающиеся дуги. Защита. Ловушка. И то и другое сразу.

«Протокол нарушен, — повторил он про себя, и слова отдались эхом в голове. — За периметром следят».

Кто следит? Где этот периметр? И почему Элиас им ничего не сказал?

Он открыл глаза. Артур спал, уронив голову на свёрнутый свитер, прижатый к окну, и его дыхание было ровным, как у человека, который наконец-то позволил себе отключиться. Дженни смотрела в окно на огни, бегущие мимо — жёлтые, редкие, как свечи. Лиза рисовала, выводя на бумаге какие-то новые символы. Эмма лежала, глядя в потолок.

Автобус катил в ночь.

Нью-Йорк был впереди. Где-то там, в бетонных джунглях, за мостами и тоннелями, их ждал кинжал. Кинжал, ради которого они ехали через полстраны, не зная, вернутся ли. Кинжал, который мог запечатать Маэстро. Кинжал, который давал им шанс.

Маленький шанс. Но другого не было.

Макс закрыл глаза и впервые за двое суток провалился в сон — тяжёлый, без сновидений, как обморок, как провал в чёрную яму. Только тиканье часов в рюкзаке Артура ещё долго отдавалось где-то на грани слуха, смешиваясь с гулом колёс и шёпотом ветра за окном.

Когда он проснулся, за окнами горел свет — целое море огней, далёких и близких, как рассыпанные угли, которые кто-то небрежно разбросал по бархату. Нью-Йорк приближался. Запахло выхлопными газами и рекой — сыростью, машинным маслом и чем-то ещё, электрическим, как озон перед грозой.

Он приоткрыл глаза и увидел, как город вырастает из темноты, как огромный зверь, который ждал их в конце пути.

ГЛАВА 8.

7 октября 1986 года. Нью-Йорк. Порт-Аторити. Вечер.

Эмма вышла из автобуса последней.

Она задержалась в проходе нарочно — дала остальным высыпаться наружу, вдохнуть чужого воздуха, осмотреться, а сама возилась с лямкой рюкзака, перетягивала ремешок, который и так сидел плотно. Просто тянула время. Ей требовалось подготовиться — собрать мысли в кулак, притушить ту дрожь, что поднималась откуда-то из живота. Ладони вспотели ещё в салоне, и она вытерла их о джинсы, чувствуя, как грубая ткань царапает кожу. Пальцы всё ещё пахли ржавчиной из Детройта — въелось, не отмыть.

Нью-Йорк не походил ни на Брукфилд, ни на Детройт, ни на сонный Кливленд. Он гудел. Гул этот шёл отовсюду сразу — от машин, которые ревели в пробках, от подземки, которая ухала где-то под ногами, от толпы, от неона, уже загоравшегося над крышами, хотя солнце только начало оседать за Гудзон. Гул пробирался в грудную клетку и вибрировал там, как бас-гитара, которую перегрузили. У Эммы заложило уши, и она потрясла головой, чтобы их прочистить.

— Оглохнуть можно, — бросила она, спускаясь по железным ступенькам на асфальт. Подошвы кроссовок чавкнули в какой-то луже — то ли вода, то ли что похуже.

— Это ты ещё на Таймс-сквер не была, — усмехнулся Макс. Он уже стоял в стороне, привалившись к ржавому ограждению, и выглядел паршиво: глаза красные, волосы всклокочены, а руку он держал в кармане, где лежал нож. От него всё ещё пахло автобусным сиденьем и усталостью — запах, который въедается в кожу за долгую дорогу.

— Мы туда не пойдём, — отрезал Артур.

— Пойдём, если цирк рядом.

— Цирк в Бруклине. Другой конец города.

— Значит, увидим его завтра.

Они постояли немного, переваривая пространство. Порт-Аторити был огромным, грязным, и вонял он бензином, мочой и жареным луком — запахи смешивались в такой коктейль, что от него першило в горле. Стены серые, в потеках, кое-где заклеенные афишами с облезлыми краями, на которых уже нельзя было разобрать ни названий, ни дат. Люди текли сплошным потоком: бизнесмены с портфелями, матери с орущими детьми, подростки с бумбоксами на плечах, бомжи, толкающие тележки с горой тряпья. Никто ни на кого не смотрел. Никто не останавливался. Каждый шёл в своём направлении с такой сосредоточенностью, будто от этого зависела его жизнь.

— Детройт хотя бы замечал нас, — сказала Дженни, щурясь от яркого света. — Здесь мы просто... пятна.

— Здесь все пятна, — Эмма вытащила из кармана мятую пачку сигарет, повертела в пальцах. Пачка хрустнула, и табак высыпался на ладонь. Курить хотелось до зубного скрежета, но она смяла её и сунула обратно. Сейчас нужна ясная голова. Вместо сигареты она сжала в кулаке свой жетон — старый, медный, с выцветшим гербом города, который она носила на шее с тех пор, как отец ушёл из дома.

— Где хостел? — спросил Макс, переминаясь с ноги на ногу.

Артур выудил из рюкзака карту, которую им дала Клэр — потёртую, сложенную вчетверо, с пометками красной ручкой. Кончик её был обкусан, и на сгибах бумага почти протёрлась до дыр.

— Два квартала пешком. Гранд-стрит.

— Тогда идём.

Они двинулись к выходу. У самых дверей стоял коп — молодой, с усами, в тёмно-синей форме, и лениво провожал глазами прохожих. Его взгляд скользнул по Лизе, задержался на Дженни, потом на Эмме, и он отвернулся. Слишком быстро. Слишком равнодушно.

— Люди в форме, — прошептал Макс.

— Я помню, — сказал Артур.

Эмма тоже помнила. Конверт с фото кузнеца и записка: «НЕ ДОВЕРЯЙТЕ ЛЮДЯМ В ФОРМЕ». Относилось ли это к нью-йоркским копам? Проверять не хотелось. Она невольно коснулась своего запястья с красной ниткой — та была холодной, как и весь этот город, но под пальцами чувствовалась тонкая пульсация.

Они вышли на улицу.

Нью-Йорк ударил в лицо.

Даже не светом — звуком. Гудки такси, крики уличных торговцев, музыка из открытых дверей баров, шарканье сотен ног по асфальту. Запахи смешались в тошнотворный коктейль: жареные каштаны, бензин, гнилые овощи из мусорных баков, чей-то приторный парфюм. У Эммы закружилась голова. Она принялась считать шаги — раз, два, три, — это помогало не отвлекаться, держать себя в руках. С каждым шагом воздух становился плотнее, и дышать было трудно, как будто город втягивал её в себя, обволакивал со всех сторон.

— Ты как? — Лиза догнала её и пошла рядом, почти вплотную.

— Нормально.

— Врёшь.

— Привыкай.

Лиза не обиделась. Она вообще редко обижалась — просто кивала и принимала то, что ей говорили. Это и бесило Эмму, и восхищало. Лиза достала на ходу блокнот и принялась что-то чиркать, поглядывая на верхние этажи домов, на линии крыш, на тени, которые падали от карнизов. Её карандаш двигался быстро, почти механически, фиксируя то, что она видела, чтобы потом не забыть.

Они свернули на Гранд-стрит. Здесь стало тише — не как в Брукфилде, но хотя бы можно было расслышать собственные мысли. Хостел оказался четырёхэтажным зданием с облезлым фасадом и мигающей вывеской: «GRAND HOTEL — ROOMS BY NIGHT OR WEEK». Буква «G» в слове «NIGHT» не горела, и получалось «NIHT» — бессмысленное слово, похожее на имя древнего бога или заклинание, которое забыли произнести правильно.

У входа, привалившись спиной к грязной стене, сидел бомж. Старый, с седой, свалявшейся бородой, в рваном пальто, накинутом поверх нескольких свитеров, которые, казалось, никогда не снимали. Он держал картонный стаканчик с мелочью и раскачивался вперёд-назад — мерно, как маятник. От него разило кислятиной и немытым телом, и ещё чем-то сладковатым, почти приторным, что Эмма уже научилась узнавать.

Когда группа проходила мимо, бомж прошелестел:

— Кукловод... Кукловод смотрит.

Эмма замерла на месте. Её подошвы приклеились к асфальту, и она почувствовала, как холодок пробежал по спине, от затылка до копчика.

— Что вы сказали?

— Кукловод смотрит. — Бомж не поднял головы, только качнулся сильнее. — Дёргает за нитки. Все танцуют, никто не хочет. Но танцуют.

— Какие нитки?

Он поднял руку. На его запястье, грязном, в язвах и струпьях, болталась тонкая красная нитка. Завязанная бантиком.

У Эммы перехватило дыхание. Она почувствовала, как её собственная нитка на руке стала тёплой — отчётливо, словно кто-то приложил к коже нагретый камешек, который медленно отдавал своё тепло.

— Откуда у вас это?

— Кукловод дал. Всем дал. Ты тоже танцуешь, девочка. Просто ещё не знаешь. — Он засмеялся — сухо, скрипуче, как несмазанная дверь, которую открывают впервые за много лет.

— Идём. — Артур потянул её за рукав.

Эмма не двинулась.

— Кто такой Кукловод?

Бомж перестал смеяться. Медленно поднял голову. Глаза у него были разного цвета — один карий, другой голубой. Как у Джека. Та же гетерохромия, та же глубина, которая пугала до дрожи.

— Тот, кто дёргает. Не клоун. Не тень. Не дирижёр. Тот, кто за ними. Тот, кто ПЕРВЫЙ.

— Где он?

— Везде. Нигде. Спит. — Бомж прижал грязный палец к губам, отчего на потрескавшейся коже остался тёмный след. — Тсс. Не буди.

Он опустил голову и снова закачался, как сломанная игрушка, у которой кончился завод.

Эмма почувствовала, как на её плечо легла рука. Дженни. Ладонь была холодной, но хватка крепкой.

— Пойдём. Он больше не скажет.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что он уже сказал всё, что мог. Остальное — бред.

— Бред здесь — единственная правда, — пробормотал Макс, и его голос прозвучал глухо из-под воротника, которым он прикрыл рот от ветра.

Они вошли в холл хостела.

Внутри пахло сыростью, дешёвым чистящим средством и застарелым потом. Пол — линолеум с вытертым рисунком, под которым угадывались доски, стены — жёлтые, в подтёках, с облупившейся краской у плинтусов. Стойка регистрации была деревянной, старой, с допотопным телефоном и ключами на крючках. Где-то наверху играло радио — приглушённо, сквозь шум воды в трубах, и мелодия была старой, джазовой, с хриплым саксофоном.

За стойкой сидел портье — худой, с залысиной и тонкими, бескровными губами. Он листал журнал, облизывая палец перед каждой страницей, и делал это медленно, с какой-то болезненной тщательностью. Даже не поднял головы, пока Артур не кашлянул.

— Нам нужны две комнаты.

Портье поднял глаза. Медленно осмотрел группу — пять подростков, рюкзаки, усталые, серые лица, красные нитки на запястьях. Хмыкнул.

— Две комнаты — сорок долларов за ночь. Деньги вперёд.

Артур полез в бумажник. Деньги, которые Эмма копила всё лето, подходили к концу — купюры были мятыми, потёртыми, и он пересчитал их дважды, чтобы убедиться, что хватает. Отсчитал, положил на стойку. Портье сгрёб их в ящик, звякнув монетами, и выдал два ключа с деревянными брелоками — цифры «307» и «308» были вырезаны ножом и залиты чёрной краской, которая уже начала выцветать.

— Третий этаж. Туалет в конце коридора. После десяти не шуметь.

— Мы будем тихими, — пообещала Лиза.

— Все так говорят. — Портье помолчал, потом добавил совсем буднично: — И ещё. Не выходите после полуночи.

— Почему? — Эмма подалась вперёд, опершись руками о стойку.

— Потому что в этом районе по ночам находят людей. Без лиц.

— Без лиц? — переспросил Макс, и его пальцы сами сжались в кулаки.

— Как яйцо. Чисто. Гладко. — Портье произнёс это таким тоном, каким говорят о погоде, о том, что дождь будет завтра. — Полиция говорит — банда. Но банды оставляют кровь. А здесь — ни капли. Просто люди засыпают с лицами, а просыпаются без.

— И часто? — Дженни прищурилась.

— Раз в месяц. Иногда чаще. Не советую проверять.

Он снова уткнулся в журнал, и страница, перевёрнутая влажным пальцем, шлёпнула по столу.

Эмма переглянулась с Артуром. Тот кивнул — обсудим позже, в номере, за закрытой дверью, когда не будет чужих ушей.

Они поднялись по скрипучей лестнице. Ступени были вытерты тысячами ног до впадин, и в некоторых местах дерево просело на пару сантиметров. Перила шатались, и от них пахло полировкой, которой их пытались освежить много лет назад. Коридор третьего этажа оказался узким, с тусклой лампочкой под потолком и ковровой дорожкой, протёртой до дыр, сквозь которые проглядывали половицы. Пахло пылью и сырой штукатуркой, а где-то в конце коридора капал кран — монотонно, как метроном.

Две комнаты рядом — 307 и 308. Артур отпер первую, заглянул внутрь.

— Ну... не «Ритц».

— Мы и не в «Ритце», — сказала Эмма, протискиваясь следом.

Комнаты были маленькими, с железными кроватями, тонкими матрацами и окнами, выходящими на глухую кирпичную стену, в которой чернели влажные пятна. На тумбочках — лампы без абажуров, в углу — умывальник с ржавым краном, из которого капала вода, оставляя на эмали бурый след. Обои местами отклеились, открывая серую штукатурку с прожилками плесени. Эмма провела пальцем по подоконнику — осталась тонкая полоса сажи, словно кто-то много лет назад зажигал здесь свечи.

— Лучше, чем в Детройте, — сказал Макс, заходя следом и оглядывая обстановку. — Там хотя бы кровати не скрипели.

— Здесь скрипят, — Дженни надавила на матрас, и тот отозвался жалобным скрежетом пружин, которые, казалось, помнили каждого, кто на них спал.

— Ну... почти.

Эмма бросила рюкзак на кровать у окна, села, стащила куртку. Тело ныло после четырнадцати часов в автобусе — спина затекла, ноги гудели, а в висках пульсировала тупая боль, которая отдавала в глаза. Она хотела спать, есть, курить — в любом порядке. Но сначала — разговор. Красная нитка на запястье всё ещё была тёплой.

Артур закрыл дверь, запер на задвижку. Металл лязгнул, и звук этот прозвучал в тишине как приговор.

— Люди без лиц. Как в Детройте. Как на фабрике.

— Это не Пустота. — Дженни села на край кровати, принялась распускать бинт на ладони, чтобы проверить рану. Бинт был грязным, и она отматывала его медленно, чтобы не задеть запёкшуюся кровь. — Пустота запечатана. Часы у нас.

— Значит, здесь другой.

— Маэстро? — Лиза подняла глаза от блокнота, который уже снова был у неё в руках. — Он в Чикаго.

— Может быть, и здесь тоже. Или что-то новое.

— Или старое, — сказал Макс и потёр переносицу. — Очень старое.

Эмма молчала. Она смотрела на красную нитку на своём запястье. Та была тёплой — не горячей, но ощутимо тёплой, как кожа только что выключенного утюга, ещё хранящая жар. Предупреждала. Она провела по ней большим пальцем, и нитка пульсировала в такт её сердцу.

— Бомж говорил о Кукловоде, — произнесла она наконец. — «Тот, кто за ними. Тот, кто первый. Спит». Это не Маэстро. Это что-то... больше.

— Что-то, чем нас не пугали, — добавила Дженни, морщась, когда бинт потянул за краешек раны, и на нём проступило красное пятно.

— Может, пугали, но мы не слушали. Элиас упоминал Спящего.

— Спящий — миф. Даже в «Круге» многие не верят.

— После того, что мы видели, — Артур присел на корточки перед рюкзаком, проверяя, на месте ли часы с Пустотой, и его пальцы коснулись холодного металла через ткань, — я верю во всё.

Эмма встала, подошла к окну. За стеклом — кирпичная стена, мокрая, в подтёках, с ржавой пожарной лестницей, которая вела в никуда. Где-то далеко взвыла сирена, но звук быстро утонул в общем шуме города. Здесь, в колодце двора, было тихо. Слишком тихо. Стекло холодило лоб, и она чувствовала, как холод проникает в кожу, в кости, в самую глубину.

— Мы не можем останавливаться. Завтра цирк. Нужно найти кинжал. Всё остальное — потом.

— А если Кукловод реален? — Лиза перестала рисовать и подняла голову. Её карандаш застыл над бумагой, и на ней осталась незаконченная линия.

— Тогда мы будем иметь дело и с ним. Но сначала — кинжал.

Артур кивнул.

— Разумно.

— Я всегда разумна. — Эмма отвернулась от окна. — Поэтому и курю.

Никто не засмеялся. Только Макс тихонько фыркнул, но звук вышел сухим, без тепла.

Они распределили комнаты: девушки — в 307, парни — в 308. Макс перед уходом проверил замок в их двери, покачал головой, подпёр ручку стулом — ножки протестующе скрипнули по полу, оставляя на линолеуме царапины.

— Если что — кричите.

— Если что — мы не будем кричать. — Эмма встретила его взгляд. — Мы будем драться.

Макс усмехнулся — коротко, без веселья, — и вышел. Дверь за ним закрылась, и задвижка лязгнула.

Девушки остались одни. Дженни села на кровать, стянула ботинки, принялась растирать ступни — на пятках вздулись водяные мозоли, и она морщилась при каждом прикосновении. Лиза устроилась по-турецки на своей койке, раскрыла блокнот и сразу начала рисовать бомжа у входа: его разноглазое лицо, грязное пальто, красную нитку на запястье. Грифель скрипел, и звук этот был сейчас почти убаюкивающим, как шум дождя за окном.

— Ты веришь ему? — спросила она, не поднимая головы.

— Не знаю. — Эмма стянула свитер через голову, бросила в ноги. — Но он знал про нитки. А про нитки знают Пожиратели.

— Или те, кого они коснулись.

— Или те, кто за ними следит.

Она легла на кровать, не раздеваясь, только скинула кроссовки. Тело вдавилось в продавленный матрас, и пружины скрипнули под её весом. Закрыла глаза. Под веками всё ещё горел неон — красный, синий, жёлтый. Буквы, которых она не читала. Лица, которых не знала. Город, который не спал и не давал спать другим.

— Эмма, — позвала Лиза.

— М?

— Ты помнишь лицо своей матери?

Эмма открыла глаза. Тишина набухла, заполнила комнату, и слышно стало, как капает кран в умывальнике.

— Помню. А ты?

— Сейчас — да. Но я боюсь, что однажды перестану.

— Мы все боимся.

Лиза кивнула, продолжая рисовать. Эмма слушала шорох карандаша, как колыбельную, и этот звук был единственным, что удерживало её в реальности.

Через полчаса она всё-таки встала. Половицы под босыми ногами были холодными, и холод этот поднимался от ступней выше, по ногам, до самого живота.

— Я выйду на пару минут.

— Не надо. — Дженни говорила, не открывая глаз, но голос был предостерегающим, как у человека, который чувствует опасность даже сквозь сон. — Сейчас ночь.

— Я не за сигаретами. Я проверю периметр.

— Какой периметр?

— Тот, о котором говорил мужик в автобусе.

Она накинула куртку, сунула в карман маленький складной нож — подарок Макса после Детройта, с деревянной рукояткой, на которой были вырезаны какие-то знаки, — и вышла в коридор. Тишина давила на уши. Только половицы скрипнули где-то наверху, и вода в трубах загудела, переливаясь с глухим стоном.

Эмма спустилась в холл. Портье спал, положив голову на скрещенные руки, его журнал валялся на полу, раскрытый на странице с рекламой сигарет, где улыбалась женщина в белом платье. Она перешагнула через него и выскользнула на улицу.

Бомж всё ещё сидел у входа. Не спал — смотрел в небо, где меж туч проглядывали редкие, колючие звёзды, как булавки на бархате. От него всё так же пахло кислятиной, и ещё мокрой шерстью и чем-то сладковатым, что Эмма уже научилась не замечать.

— Ты вернулась, — сказал он, не оборачиваясь.

— Ты сказал про Кукловода. Что ты знаешь?

Бомж покачал головой, и его седые космы мазнули по воротнику, оставляя на нём тонкие светлые волоски.

— Ничего. Всё. Что можно знать о том, кто снится?

— Снится?

— Он спит. А когда спит — видит сны. И эти сны ходят по улицам. Смотрят. Ждут.

— Чего?

— Пробуждения.

Эмма помолчала. Ветер принёс запах гари — не то из метро, не то из мусорного бака, что стоял на углу и был переполнен до краёв.

— Как его остановить?

— Никак. Можно только не будить. — Бомж повернулся к ней. Разные глаза блеснули в свете уличного фонаря, и один зрачок был чуть больше другого. — Тот, кто ищет кинжал, должен знать: кинжал будит. Будит всё, что спит. Ты готова к этому, девочка?

У Эммы пересохло во рту. Она не ответила. Только сжала в кармане рукоятку ножа, чувствуя, как дерево нагревается от её ладони.

— Иди спать. Завтра будет долгий день.

Она развернулась и зашла в холл. Портье проснулся и моргал, глядя на неё мутными глазами, в которых ещё стояла дрёма.

— Ты выходила? — голос его был хриплым со сна, и он потёр горло.

— Нет. Показалось.

— Не ври. Я слышал дверь.

— Вам послышалось.

Эмма поднялась по лестнице, не оборачиваясь. Ступени скрипели под её ногами, и каждый скрип отдавался в груди.

В комнате Дженни уже спала, свернувшись калачиком под тонким одеялом, и её дыхание было ровным, почти детским. Лиза всё ещё рисовала — теперь в блокноте был законченный портрет бомжа, точный до мельчайших деталей. Даже грязь под ногтями, даже складки на пальто, даже нитка на запястье, завязанная в бантик.

— Я закончила, — Лиза показала рисунок.

Эмма взяла блокнот, поднесла ближе к лампе. На бумаге бомж выглядел почти нормальным — только глаза были обведены красным, а нитка на запястье горела, как раскалённая проволока, прочерченная жирным карандашом.

— Хорошо. Сохрани.

— Куда?

— В нашу коллекцию страхов.

Лиза слабо улыбнулась, закрыла блокнот и положила его под подушку.

Эмма легла на кровать и уставилась в потолок. Трещина шла из угла в угол, напоминая карту реки, которой не существовало, но которая текла где-то глубоко под землёй.

«Кукловод. Спящий. Тот, кто снится».

Она сжала красную нитку на запястье. Та была тёплой. Живой. И она пульсировала в такт её сердцу.

За стеной, в соседней комнате, Макс проверял нож под подушкой — лезвие тускло блеснуло в свете луны, пробивающемся сквозь щель в занавесках. Артур сидел на кровати и смотрел на часы с Пустотой. Они тикали, ровно, монотонно, отсчитывая время, которое ещё оставалось. Тик-так. Тик-так. Спокойно, как сердце спящего.

Нью-Йорк не спал. Где-то в темноте его улиц, в переплетении подземных тоннелей и обветшалых театров, прятался цирк Барнума. А в нём — кинжал.

Эмма закрыла глаза. Завтра они его найдут.

8 октября 1986 года. Нью-Йорк. Хостел на Гранд-стрит. Утро.

Лиза проснулась первой.

Будильника никто не заводил — она просто открыла глаза в сером утреннем свете, который сочился сквозь грязное окно, и сразу поняла, что сна больше не будет. Свет был вялым, пыльным, и в нём медленно кружились пылинки, как в старой комнате, которую давно не проветривали. Рядом на соседней кровати спала Эмма — отвернувшись лицом к стене, натянув одеяло до уха, и её дыхание было тихим, почти беззвучным. Дженни сидела на полу, скрестив ноги, и перечитывала дневник Марты — тот самый, что забрала из библиотеки Детройта, с пожелтевшими страницами и выцветшими чернилами. Она подняла голову, когда Лиза пошевелилась, и закрыла дневник, проведя пальцем по корешку, где кожа потрескалась от времени.

— Выспалась?

— Нет. — Лиза села, потянулась. Позвонки хрустнули, и она поморщилась от боли в затёкшей шее. — Но это не важно.

Она взяла с тумбочки блокнот, пролистала до чистой страницы. Рисунок бомжа всё ещё лежал между страниц — разноглазый, с красной ниткой на запястье, и его глаза смотрели с бумаги куда-то вглубь. Лиза перевернула его. Сон, который ей приснился, — коридор из зеркал, и в каждом что-то двигалось не в такт её шагам, — она решила не рисовать. В нём не было линий, одни отражения, и этого хватало, чтобы захотелось встряхнуть головой. Вместо этого набросала лицо Эммы — спящей, с жетоном на шее, который та не снимала даже ночью. Лиза вывела каждую ресницу, стараясь передать, как ровно дышит подруга, как её пальцы сжимают край одеяла.

Через час в дверь постучали. Три раза, коротко. Как всегда, Артур.

— Мы готовы, — сказал он через дверь.

Лиза открыла. Артур стоял в коридоре, рюкзак на одном плече, под глазами залегли тени, а свитер был надет задом наперёд — он этого даже не заметил, и воротник торчал странным углом. Макс за его спиной проверял лезвие ножа — машинально, уже не глядя на металл, просто проводил большим пальцем вдоль кромки, чувствуя, как она острая. Поднял глаза.

— Портье передал пакет. Сказал, оставили ночью. Для нас.

— От кого? — Эмма, уже проснувшаяся, натягивала куртку. Молния заела, и она дёрнула её со злостью, но та не поддалась.

— Не назвался. Сказал — «для группы с красными нитками».