Развод с драконом. Я тебе не жена

— Значит, работаю, — ответила я и положила ладонь на ткань, чтобы он видел: я занята. — Зачем пришел без золота?

Он сделал шаг внутрь. Я не зажмурилась, но взгляд отвела к окну, где на подоконнике стояла плошка с остывшим клеем. Штраф за шаг внутрь без ордера я ему еще утром выставила, и мы оба знали, что он его не заплатит. Но мне нужно было увидеть, как он это сделает — войдет мимо правила, как входил мимо моих просьб последние десять лет.

Радан сел на табурет у стены, не на мой рабочий стул, а на низкий табурет, который Сель таскала с собой. Положил руки на колени. На левой ладони у него белел свежий ожог — тот самый, который я видела утром, когда он стянул перчатку. Сейчас он не стал прятать руку в карман, и это было хуже любого нападения, потому что я не умела не смотреть на чужую рану.

— Пришел без золота, — повторил он. — Пришел спросить про ожог.

— Ожог не мой, — сказала я. — И не твой. Он от ткани, в которой вшита чужая нить и чужой огонь. Лечить его надо у того, кто эту нить прял, а не у портнихи, которая кроит подкладки.

Он смотрел на меня так, будто я сказала что-то по-немецки, а он учил этот язык только в детстве. Потом провел большим пальцем по ожогу, и я увидела, как он сжался, но руки не убрал.

— Ты вшила свою нить в подкладку, — сказал он. — Я это почувствовал, когда ткань легла мне на ладонь.

— Я вшиваю свою нить в каждое полотно, которое выходит из моих рук, — сказала я. — Это называется подпись мастера. Это не против тебя, Радан. Это против тех, кто ворует чужую работу.

Он поднял голову, и я поймала его взгляд — не злой, не властный, а такой, будто он впервые за долгое время не знал, куда поставить то, что видит. Мне стало холодно, и я натянула рукав рубашки на запястье, потому что знала этот его взгляд. Так он смотрел, когда решал остаться, а не уйти. Так он смотрел на меня в первую ночь, когда снял с меня серьги и положил их на тумбочку у кровати.

— Я принес двадцать серебряных, — сказал он. — Золото будет завтра у Тирра. Подкладка нужна к четвергу. Ты можешь отказать, и я уйду. Но я прошу.

Он достал из кармана два свертка — серебро и золото — и положил их на край верстака, подальше от ткани. Я посмотрела на монеты, потом на его ладонь, потом снова на монеты. Двадцать серебряных за работу, которую я обещала сделать за двадцать. Десять золотых задатком сверху, которых я не просила, но которые означали одно: он хочет, чтобы я не ушла, даже если обидится.

Я встала, обошла верстак и встала напротив него. Табурет был низкий, он сидел, я стояла, и это давало мне ту высоту, которой у меня никогда не было в его доме.

— Покажи руку, — сказала я.

Он протянул левую ладонь, не снимая перчатки. Я стянула перчатку сама — пальцами, осторожно, потому что кожа у него была сухая и горячая, и я знала, что если дерну, он не вздрогнет, но запомнит. Ожог лежал на ладони рваным рыжим пятном с белым краем, и под ним проступал рисунок, похожий на вензель — чужой, не его гербом. Я провела кончиками пальцев по краю, и он зашипел сквозь зубы, но руки не отнял.

— Это не от меня, — сказала я. — Это от ткани, в которой уже лежала чужая нить. Я не могу снять этот ожог, потому что нить чужая. Я могу перевязать, чтобы не гноился.

— Перевяжи, — сказал он.

Я взяла с полки чистую тряпицу, мазь в глиняной плошке, села обратно на свой рабочий стул и начала накладывать повязку. Его рука лежала у меня на коленях, тяжелая и горячая, и я чувствовала, как под кожей у него бьется пульс — ровный, слишком ровный для человека, которому перевязывают рану бывшая жена. Я затянула узел, отрезала лишнюю ткань ножом, который лежал на верстаке, и отпустила его руку.

Он не убрал руку сразу. Несколько секунд она лежала у меня на коленях, и я смотрела на его пальцы — длинные, с обкусанными ногтями, с мозолью от меча на указательном. Потом он убрал руку, натянул перчатку поверх повязки и встал.

— Двадцать серебряных за перевязку, — сказала я. — Десять золотых задатком сверху. Золото у Тирра завтра в десять, формула тоже у Тирра. Если ты не подпишешь — подкладки не будет.

Он кивнул, глядя на свою перевязанную ладонь, и голос у него был хриплый, когда он ответил:

— Подпишу.

Я не поблагодарила. Он не поблагодарил. Он взял плащ с гвоздя, и на одну секунду его пальцы задержались на дереве косяка — там, где я каждое утро вешала свой фартук. Потом он вышел, и дверь закрылась тихо, будто он впервые в жизни старался не хлопать.

Медная бляха гильдии стукнула о стол, когда я положила ключ на верстак. Руки у меня были заняты иглой, и я не хотела их распарывать, поэтому просто переложила нить в зубы и дотянулась до шнурка сама — неловко, как в детстве, когда учишься завязывать первый узел. Шнурок скользнул по шее, бляха легла рядом с ключом, и я почувствовала, как оба холодных кусочка легли точно в ямку между ключицами. Утром они там не лежали. Утром я сняла их, когда мыла пол, и забыла надеть.

За стеной у Иры пахло мятой и горелой кашей. Она грела чайник с утра и к обеду не выключила, потому что ждала меня. Я знала, что она ждет, и от этого становилось стыдно не за задержку, а за то, что я перестала считать чужое ожидание долгом. Раньше я бы бросила иглу и пошла. Теперь — допила строчку, откусила нить и только потом встала.

Радан не пришел бы сегодня. Он приходил вчера и позавчера, и каждый раз я выставляла его за порог раньше, чем он успевал снять плащ. Сегодня утром я сама отнесла Тирру двадцать серебряных за работу и десять золотых задатком, и Тирр поставил свою печать в книгу гильдии, не поднимая глаз. Он не сказал ни слова про вчерашний штраф. Он знал, что я знаю, что он его не заплатит, и мы оба делали вид, что это не срочно. Но книга была открыта, и запись в ней теперь была моей.

К обеду я закончила подол. Сель принесла из лавки лепешку с творогом и стакан теплого кваса, и мы ели молча, сидя на полу у печки, потому что за столом лежала ткань, а ткань не терпит крошек. Сель жевала быстро и смотрела на меня так, будто я в любой момент могу встать и сказать, что я не настоящий мастер. Я не сказала. Я доела лепешку, обтерла пальцы о фартук и взялась за вторую примерку.

Найла должна была прийти к четырем.

Она пришла к трем, и Ира впустила ее без стука, потому что так у нас было заведено: кто пришел раньше, тот и ждет. Найла вошла в новой шляпке, с саквояжем, надушенная так, что у меня защипало в носу, и остановилась у порога, оглядывая кухню. Она искала, к чему придраться.

— Тут тесно, — сказала она.

— Тут шьют, — ответила я. — Раздевайтесь.

Она не разделась. Она села на табурет, положила саквояж на колени и стала смотреть, как я разворачиваю ткань. Я не торопила. Я разложила подол на столе, проверила шов, подняла глаза.

— Мерки вчера сняли, — сказала я. — Сегодня вторая примерка. Завтра третья. Послезавтра платье.

— А если мне не подойдет?

— Подойдет. Я шью по вашим меркам, а не по вашим капризам. Если каприз — это отдельная такса, серебряный за каждый.

Найла фыркнула, но не встала. Она расстегнула саквояж, вынула отрез кружева, который я заказывала для нее через гильдейского мастера, и положила на край стола. Я взяла кружево, поднесла к свету, провела пальцем по краю. Кружево было мягкое, добротное, с мелким узором. Я отложила его к ткани и кивнула.

— Сойдется.

— Сойдется, — повторила она и вдруг замолчала, глядя на мои руки. Я держала кружево за самый край, двумя пальцами, и она смотрела на мои пальцы так, будто впервые видела, как кто-то держит чужую работу. Потом она сказала, тише, чем обычно: — Мира. Я слышала, что дракон приходил к вам.

Я не ответила. Я отрезала кусок кружева по косой, положила его к подолу и прикинула, как он ляжет на груди.

— Я слышала, — повторила она. — И что он положил на стол двадцать серебряных.

— Вы слышали много, — сказала я. — Вы слышали даже то, чего не было.

— Мира, — сказала она, и голос у нее стал мягкий, как у женщины, которая пришла не снять мерку, а поговорить. — Я замуж выхожу третий раз. Я знаю, как это — когда бывший возвращается с деньгами и думает, что деньги все решают.

Я положила ножницы. Я посмотрела ей в глаза. Она не отвела взгляд, и впервые за два дня я увидела в ней не сплетницу, а женщину, которая трижды надевала чужое имя и каждый раз теряла в нем кусок себя.

— Он положил двадцать серебряных за работу, — сказала я. — И десять золотых задатком сверху. Золото у Тирра, печать в книге. Это не подарок. Это плата за подкладку под мундир стражи. Он пришел как заказчик. Я приняла его как заказчика. Завтра в десять у Тирра он подпишет формулу.

— Какую?

— Формулу «я покупаю работу, не мастера». Без нее я его в ателье не впущу, и подкладки не будет.

Найла молчала. Потом она сказала:

— А если он не подпишет?

— Тогда подкладки не будет, и он уйдет. А вы, Найла, снимете мерку завтра утром, и послезавтра у вас будет платье, которое сшито в кухне над чайной лавкой, но которое сидит лучше, чем у любой мастерицы в ратуше.

Она встала, расстегнула саквояж, вынула из него сверток с задатком — один золотой, как было условлено — и положила на край стола. Потом она посмотрела на меня и сказала:

— Я сниму мерку сейчас. Третью. И подпишу договор у Тирра сегодня, а не послезавтра. Потому что вы, Мира, шьете так, как будто вам не все равно. А мне надоело, когда все равно.

Я села обратно на стул, развернула ткань, подняла глаза.

— Раздевайтесь, — сказала я. — Третья мерка будет последней.

Она разделась. Я сняла мерку — грудь, талия, бедра, длина по спине, длина рукава, обхват шеи. Записала в тетрадку кривым почерком, потому что Сель еще не вернулась, а моя рука к вечеру всегда трясется от нитки и иглы. Найла стояла посреди кухни в одной нижней рубашке, и я видела, как у нее на плечах дрожит мелкая дрожь — не от холода, а от того, что ее впервые за долгое время кто-то меряет не для свадьбы, а для платья, которое будет сидеть.

Когда она оделась и ушла, я отнесла задаток в ящик под замок, достала оттуда договор с Раданом, который он так и не подписал, и положила его рядом с ключом и бляхой на шнурке. Потом я сняла фартук, повесила его на гвоздь у косяка и пошла к Ире пить чай.

Ира Ло хлопнула крышкой чайника — не сильно, а так, как хлопают, когда злятся на ровном месте.

— Огневик у фонтана, — сказала она, не глядя на меня. — Сторм без шапки. Дождь кончился, а они мокнут.

Я перестала пересчитывать стежки. Подкладка под мужское плечо, серый холст, сорок четвертый ряд, двести двенадцатый стежок — я знала счет, как собственное имя. Я положила иглу в фарфоровую мыльницу, поднялась и подошла к окну.

Радан Орр сидел на каменном бортике фонтана в мокрой серой рубахе, без плаща, без перчаток, без кольца. Сторм стоял рядом, держа его куртку, которую, видимо, отдал хозяину по дороге. На скуле у Радана багровел свежий ожог — тот самый, рыжий, с четким краем, от ткани с храмовой нитью. Левая рука висела плетью, в пальцах зажата тряпица, из-под которой сочилось.

— Он же не уйдет, — сказала я вслух.

— Не уйдет, — подтвердила Ира Ло. — Сторм уже два раза подходил ко мне за нитками. Я сказала — у мастера нет лишних ниток на чужую рану.

— И что он?

— Сказал — подожду.

Я стояла у окна и смотрела на собственную табличку над дверью: «Мастерская свадебных платьев. Мастерица Мира Лейн». Медные буквы тускло блестели в свете фонаря. Чужие шаги по мостовой звучали глухо, как будто город решил не подслушивать.

— Ира, — сказала я. — Принеси мне ключ от черного хода. И тетрадь.

Она не переспросила. Она знала, что я не пущу его через парадное: парадное крыльцо — это сцена, а черный ход — это перевязочная. Она вынула из фартука медный ключ, положила на край стола, перевернула тетрадь на чистую страницу и подвинула ко мне вместе с огрызком карандаша.

Я села за стул, написала крупно, через всю страницу: «Число. Время. Принят раненый Радан Орр через черный ход по просьбе соседского дома Иры Ло. Перевязка ожога ткани у левого предплечья. Подпись мастера отсутствует, мастер не заказчик. Действие по статье двенадцатой устава гильдии ткачей о скорейшей помощи раненому в мастерской».

Потом я поднялась, спрятала тетрадь в карман фартука, положила в жестяную коробку четыре чистые ленты, баночку мази на козьем жиру с травами, иглу в спирте, скатанный бинт и чистую тряпку. Коробка была тяжелее, чем я думала. Я перехватила ее под левую руку, правой взяла ключ и пошла к черному ходу.

Лестница пахла мылом и подгоревшим тестом от Иры Ло. На третьей ступеньке я остановилась и пересчитала: двадцать ступенек вниз, дверь в закуток за угольным ящиком, оттуда — выход во двор. Двор был узкий, между нашим домом и соседним сапожником, и в нем стояла лавка без одной ножки, которую Сель собиралась починить третью неделю.

Я открыла дверь и шагнула во двор.

Сторм увидел меня первым. Он выпрямился, дернул Радана за плечо — не сильно, но настойчиво. Радан поднял голову. Он действительно сидел без движения, как человек, который решил ждать, пока ему не разрешат встать.

— Мастер Лейн, — сказал Сторм. Не позвал, не попросил — зафиксировал, что я вышла.

Я кивнула ему, как кивают свидетелю при исполнении.

— Радан Орр, — сказала я и остановилась в двух шагах. — Перевязка через черный ход. Не заказ. Ты не заказчик, я не твоя мастерица. Делаю по статье двенадцатой, как соседскому раненому. Подпись мастера не ставлю, в книгу заказов не записываю. Цена перевязки — десять серебряных за работу и нитки, оплата вперед, иначе я ухожу обратно в мастерскую. Условия ясны?

Он смотрел на меня снизу вверх. У него в глазах не было той хриплой властности, которую я помнила по десяти годам брака. Была усталость, и подсохшая кровь на подбородке, и крупная дрожь в плече, которую он пытался спрятать, натягивая ворот рубахи.

— Заплати, — сказал он Сторму, не отводя от меня взгляда.

Сторм полез в карман, выудил две монеты по пять серебряных — старые, стертые, с отметиной гильдейского перекупа — и положил мне на ладонь. Я пересчитала вслух, для Иры Ло, которая наверняка уже стояла за дверью с тетрадкой:

— Десять. Серебро. Принято.

Я сунула монеты в карман фартука, развернулась и пошла к черному ходу. На пороге я не оглянулась. Я просто оставила дверь открытой на ширину ладони — ровно настолько, чтобы человек с больной рукой мог пройти, не задев косяк.

Радан Орр прошел в дверь.

В закутке за угольным ящиком я поставила коробку на перевернутый ведро, сама села на лавку без ножки и показала ему на табурет, который Сель притащила из мастерской еще утром. Табурет был низкий, неудобный, но чистый.

— Сядь, — сказала я. — Руку на колено. Локоть не сгибай.

Он сел. Сторм встал у двери, привалившись плечом к косяку, и я услышала, как он с облегчением выдохнул — тихо, но я услышала. Я на мгновение подняла глаза и увидела, что Ира Ло действительно стоит за углом с тетрадкой, и огрызок карандаша у нее уже наготове.

Я размотала тряпицу на его руке. Под ней была полоса ожога от запястья до локтя, розовая, с лопнувшими пузырями. Не глубокая, но грязная: ткань прикипела к коже, и когда я стянула остатки, из-под них выступила сукровица. Пахло паленой шерстью и железом.

— Кто тебя так? — спросила я, не поднимая головы. В прошлый раз он не ответил. Но в этот раз я добавила: — Мне нужно знать, потому что если это не ожог от ткани, я не знаю, какой мазью мазать.

— От ткани, — сказал он хрипло. — Я упал на подол, когда меня вывели из дома Исс.

— Кто вывел?

— Вира.

Я промолчала. Я набрала на кончик пальца мазь, тонким слоем провела по обожженной коже, и он выдохнул сквозь зубы — рваный, короткий вдох, но руки не отнял. Я положила чистую ленту, обмотала от запястья к локтю, закрепила узлом.

— Через два дня сменить, — сказала я. — Сюда можешь не приходить. Передашь через Сторма, Ира Ло перевяжет внизу. Десять серебряных за второй раз.

— Мастер Лейн, — сказал он.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня, и в этом взгляде не было ни властности, ни хрипоты, ни приказа. Была усталость и что-то похожее на благодарность, которую он не умел выразить.

— Не благодари, — сказала я. — Я принимаю благодарность в серебре. С тебя уже взято. Иди.

Он встал. Сторм отлепился от косяка. Я закрыла за ними дверь, повернула ключ, пересчитала стежки на коробке с мазью — четыре банки, четыре ленты, две иглы — и пошла обратно в мастерскую.

Ира Ло уже сидела за моим верстаком. Она дописала в тетради время и поставила точку.

— Десять серебряных, — сказала она. — Записано.

— Запиши отдельно, — сказала я. — Перевязка через черный ход, не заказ. Без подписи мастера. На случай, если он завтра решит, что я была ему должна.

Она кивнула и записала. Я сняла фартук, повесила его на гвоздь, вымыла руки в тазу, вытерла чистой тряпкой и села за стол. Сорок четвертый ряд, двести двенадцатый стежок. Игла в фарфоровой мыльнице ждала меня.

Я взяла ее и начала шить.

Ира налила мне в чашку горькой бурды и ничего не спросила. Она знала, что я расскажу сама, когда буду готова. Я готова не была, но я все равно сказала:

— Завтра он подпишет.

Ира кивнула. И впервые за два дня я увидела, как она улыбается.

Глава 5. Сломанная дверь

Ночь упала рано, и манекен у стены выглядел как свидетель, которому я не доверяла. Я заперла мастерскую на оба засова, прошла в кухню, зажгла огарок и выложила из кармана фартука ключ на ладонь. Тяжелый, медный, без царапин. Ира давно не меняла замок, но засов внизу двери проржавел и уже дважды не закрывался до конца. Я поддела его ножом, налегла плечом, и дерево наконец встало в паз с сухим щелчком, который я почувствовала зубами.

Завтра придет Сторм с новой запиской. Завтра придет Радан. Завтра Сель притащит моток кружева, который я заказала для подола Найлы, и будет ныть, что я не плачу ей за испорченные нервы. Но сначала я должна была спрятать то, что лежало в кармане уже два часа и жгло бедро сквозь подкладку.

Я вытащила записку. Три строки, мелкий незнакомый почерк, без герба, без подписи, без сургуча. Ира Ло не умеет писать так ровно, значит писала не она. Чернила были лиловыми, казенными, такими, какими заправляют реестры в ратуше. Записка пахла пылью, сухой розмариновой водой и чужим одеколоном, в котором я не хотела признавать знакомую ноту.

Я развернула бумагу на столе, придавила медным пресс-папье Подкладка не из дома Орр, мерки сняты с невесты гильдейской мерной лентой, спорных примет нет. Проверь шов под лентой, если хочешь. Я не уберу нить из ткани. Тисса.

Я перечитала дважды. Тисса Орр знает, что я вшила свою нить. Тисса Орр знает, что нить уже сидит в подкладке. Тисса Орр предлагает мне проверить шов, будто я сама не знаю, где он лежит. И главное мне предлагают не убирать нить, потому что я и не собиралась. Это была не просьба. Это был доклад.

Я сложила записку вчетверо, потом еще раз, потом еще, пока она не стала плотным квадратиком, и спрятала под половицу у печки, туда, где уже лежала казенная бумажка с личной печатью Тирра. Третья доска слева, слегка люфтит, но это мой люфт, и в ателье о нем знали только я и Сель. Ира Ло подозревала, но не спрашивала.

Я села на табурет, вытерла ладони о фартук и впервые за день почувствовала, что устала не спиной, а горлом. Под ложечкой тянуло. Тисса Орр знала мой почерк работы. Она видела шов раньше, чем Радан показал мне свою ладонь. Значит, она видела ладонь Радана раньше, чем я.

От этой мысли стало холодно, и я пошла заварить себе горькой травы, потому что сон все равно не шел. На пороге задержалась. В двери торчал клин, старый, сосновый, с медной шляпкой. Я не вставляла его сегодня. Я сунула его туда вчера, когда уходила к Ире, чтобы дверь не хлопнула от сквозняка. Значит, кто-то открыл дверь, вынул клин и снова закрыл. Аккуратно, почти беззвучно. Ира не стала бы. Сель не умеет так тихо.

Я замерла, прислушиваясь к дому. Скрипнула половица в коридоре. Тихо, как будто кто-то большой перенес вес с ноги на ногу. Потом все стихло. Я не двигалась, потому что знала этот тип тишины. Он стоял за стеной и ждал, пока я закрою ящик под замок и уберу ключ на шею.

Я положила ключ на стол, а не на шею. Если он войдет, я не хочу, чтобы он видел ключ на моей коже. Если он не войдет, я закрою ящик позже. Я зажгла вторую свечу, поставила рядом с первой и начала считать вслух, медленно, по одному, шепотом. Раз. Два. Три. На семь дверь скрипнула. На двенадцать в проеме встал Радан Орр, без плаща, без перчаток, в серой рубахе, закатанной по локоть, и я впервые увидела его руки без перчаток в своей мастерской.

На левой ладони у него была повязка, которую я наложила вечером. На правой, на костяшках, краснела содранная кожа, свежая, с засохшими точками крови. Он вошел без ордера. Он вошел без стука. И он знал, что засов у двери сломан.

Ты сломал мой засов, сказала я. Слово сорвалось раньше, чем я подумала, что говорю.

Он не ответил. Сделал шаг, остановился, посмотрел на мои руки, на ключ, лежащий на столе, на пресс-папье, и я увидела, как у него дернулась скула под рыжим ожогом, который я ему перевязывала утром.

Я не знала, что он сломан, сказал он наконец. Я думал, ты поставишь новый.

Я смотрела на него и молчала, потому что он не спрашивал. Он никогда не спрашивал. Он приходил и менял. Менял двери, замки, повязки, правила. А теперь стоял в моей кухне с содранными костяшками и ждал, пока я подам ему бинт и кипяток, как подавала пять лет.

Я не подам. Я отметила это внутри себя, как ставят галочку в длинном столбце, и пошла к печке, где уже стоял горячий чайник. Я налила ему не чай, а кипяток в жестяную кружку, и поставила на стол напротив ключа. Между нами была свеча, клин в двери и его собственная кровь на костяшках.

Промой руку, сказала я. Потом покажешь, что написано. Не спрашивай, я знаю, что у тебя в кармане. У тебя всегда в кармане бумага, которую ты не хочешь показывать.

Он сел. Взял кружку. Посмотрел на ключ, потом на меня. Под повязкой на правой руке тянуло, я видела, как он разжал пальцы и снова сжал, потому что ладонь горела. Я знала, как горит такая ладонь. Я сама вшивала в подкладку нить, от которой он не мог избавиться.

Сначала рука, сказала я. Потом бумага. Иначе я не открою ящик.

Я достала из-под печки жестяной короб с перевязочным запасом и бросила его на стол рядом с ключом. За стеной, в чайной Иры, давно не скрипело, но я знала, что она не спит: когда Ира Ло не спит, у нее в печке гудит, а гудело там с тех пор, как я услышала шаги в коридоре.

— Промывай, — повторила я и подвинула к нему глиняную плошку с горячей водой, в которой уже распустила кусок засохшей ромашки. — Пальцы в воду. Всю кисть, повязку не снимай. Если жжет, значит живешь.

Он не огрызнулся. Это было хуже всего — когда Радан Орр не огрызнулся. Он сел к столу, положил ладонь в воду, и по его лицу прошла короткая судорога, которую он тут же стер, потому что привык не показывать. Ромашковая вода порозовела. С пальцев ушла засохшая кровь, и я впервые увидела, что под содранной кожей у него не обычная рана, а двойной ожог: рыжий матовый след от моей нити лежал поверх свежей красно-коричневой метки, которую я на нем раньше не видела. Метка шла поперек костяшек, ровно, как от кольца.

— Кто это тебя? — спросила я.

— Казначей, — ответил он коротко. — Бранн Кейл. Заплати мне за молчание перстнем.

Я села напротив. Посмотрела на его руку в моей воде, на розовые разводы, на собственный ключ, лежащий на столе. В голове стало очень тихо, как бывает тихо, когда кусок ткани ложится точно по выкройке и ты знаешь, что крой правильный.

— Бранн Кейл, — повторила я вслух, чтобы услышать, как это звучит в моей кухне. — Ты пришел ко мне ночью, без ордера, через сломанный засов, чтобы я промыла тебе ожог от кольца человека, который стоит за тем же займом, под который тебя женили на Тиссе Орр. Ты понимаешь, что я сейчас должна тебя выставить?

Он поднял на меня глаза. Рыжий ожог под скулой стягивал кожу, и от этого левая бровь казалась выше правой.

— Понимаю, — сказал он. — Но у меня в кармане не бумага. У меня в кармане подкладка. От подкладки, которую я сегодня днем снял с мундира стражи, когда меня вызвали на совет.

Он вынул из кармана рубахи сложенный вчетверо кусок серой ткани с отливом. Моей ткани. Я узнала крой, которым подшивала рукав. Я узнала нить, которой прошивала шов. Я узнала свою кровь, впечатанную в волокно, и от нее у меня перехватило горло.

— Положи на стол, — сказала я. — Медленно.

Он положил. Ткань лежала между нами рядом с ключом, и ключ я переложила к себе на колени, потому что не хотела, чтобы он лежал рядом с моей работой.

Я развернула подкладку, посмотрела на изнанку. Шов, который я мелкими стежками вела под мышкой, был тронут чужой рукой. Нить натянулась, в одном месте чуть вытянулась из волокна, но не порвалась. Значит, ткань пытались снять без меня. Значит, Бранн Кейл или кто-то из его людей узнал, что в подкладке сидит моя нить, и хотел убрать улику до совета. Не вышло: нить не вынимается без мастера.