Развод с драконом. Я тебе не жена

— Утром, — повторила я.

— Утром, — сказала она.

Я осталась одна на кухне. Сель уже тащила по лестнице первый манекен — старый, с треснувшим плечом, замотанный в рогожу. Я слышала, как она пыхтит, и как стучит ножка манекена по ступеням.

Я подошла к окну. В колодце двора сушилось белье чайной лавки — белые простыни, похожие на сданные знамена. На подоконнике лежала забытая кем-то детская ленточка — розовая, выцветшая, с обрывком нитки на конце.

Я сняла ленточку, намотала на палец и сунула в карман.

Завтра работа. Завтра — договор, верстак, первая мерка. Завтра кто-то впервые войдет в мою дверь и назовет меня мастерицей Лейн.

А сегодня — кухня, ключ на столе, и запах лаванды от соседских рук.

Манекен стучал по ступеням, как пьяный сосед, и я считала удары, чтобы не считать деньги. У меня их почти не осталось. Десять золотых лежали в кассе гильдии залогом, еще три серебряных я отложила на задаток Сель, итого в кошельке — медь и чужой долг на сахар, который Ира отказалась записывать на мою кухню.

— Тихо, — сказала я манекену. — Не ломайся раньше срока.

Сель втащила его в кухню и поставила у стены, придерживая плечо рукой. Старое дерево треснуло, из трещины торчала пакля.

— Я его перемотаю, — сказала она. — Ниткой и клеем. Будет как новый.

— Будет как старый, но мой, — сказала я. — Неси верстак. Сначала ножки, потом столешницу. Потом утюги.

Она убежала. Я осталась одна с манекеном и тишиной, которая пахла кашей, лавандой и чужим табаком. В углу стоял мешок с моими нитками — тридцать катушек, половина из тех, что я вынесла из родовой мастерской Орр, половина куплены на базаре за ту медь, что еще оставалась. Я развязала мешок, перебрала катушки. Под руку попалась деревянная, обмотанная шерстяной нитью цвета старой меди. Я знала, чья она. Я помнила, как наматывала ее на катушку в мастерской, где потолок был расписной, а муж не смотрел мне в глаза уже два года.

Я положила катушку в нижний ящик. Не в верхний. В нижний.

Сель притащила верстак. Мы поставили его у стены, под окном. Свет падал косо, через белые простыни Иры во дворе, и резал столешницу пополам — на темную и светлую половину. На темной я разложу раскрой, на светлой буду мерить. Между ними — утюги на железном листе.

— Тетя Мира, — сказала Сель, — а если он придет?

Она не договорила. Я знала, кого она имеет в виду. Весь квартал знал. Сторм вчера вечером передал мне через Иру записку — короткую, без подписи: мастер Лейн, глава стражи спрашивал о вашем адресе. Я сожгла записку в печке Иры, и мы молча выпили по чашке горького чая, не глядя друг на друга.

— Если придет — будет стоять на крыльце, — сказала я. — Без ордера в мастерскую он не войдет. Гильдейский штраф пять золотых, и это только за ногу на пороге.

— А если с ордером?

— С ордером войдет. Но сядет на табурет у двери и будет ждать, пока я закончу шов. У меня правило: клиента не бросают на полуслове, и дракон не исключение. Он заплатит за вход, как все.

Сель посмотрела на меня с тем выражением, которое у нее означало одновременно восторг и страх. Ей было четырнадцать, она сирота из ремесленного квартала, и она впервые в жизни видела, чтобы женщина говорила о драконе как о заказчике, а не как о муже или господине.

— А если он не заплатит? — спросила она.

— Тогда я запишу долг в книгу гильдии, и староста района выставит его за порог. С формулой: я сдаю помещение, а не мастера. Два свидетеля, печать, страница в реестре.

Сель кивнула. Она все записывала в тетрадку, которую я ей выдала — кривым почерком, с ошибками, но каждое слово. Через год она будет лучше меня читать счета.

За стеной, у Иры, зашумел чайник. Потом раздался стук в дверь — резкий, требовательный, как стук хозяина дома. Только хозяин дома уже ушел. Я подошла к двери и приоткрыла.

На пороге стояла Найла. В новой шляпке, в перчатках из тонкой кожи, с саквояжем, из которого торчал край белой ткани.

— Мастер Лейн, — сказала она, и в голосе было столько меда, что меня затошнило. — Я слышала, у вас теперь ателье. Я бы хотела заказать платье. К третьему браку. Он, правда, еще не назначен, но ткань нужно выбрать сейчас, пока в моде белый.

Я посмотрела на саквояж. Потом на ее перчатки. Потом на крыльцо, где на ступеньке сидел кот Иры и вылизывал лапу.

— Заходите, — сказала я. — Размеры снимем сейчас. Ткань выберете из того, что есть. Задаток — три серебряных, половина сейчас, половина при примерке. Без задатка не меряю.

Найла моргнула. Она привыкла, что разведенная жена дракона берет заказы за половину цены и кланяется за похвалу.

— Три серебряных? — переспросила она.

— Три серебряных, — повторила я. — Если дорого — у Иры через стену есть чай, и там вам расскажут, кто в городе шьет дешевле. Но предупреждаю: у дешевых мастеров белый цвет к третьей примерке становится серым.

Она посмотрела на Сель. Потом на манекен с паклей в плече. Потом снова на меня.

— Вы стали совсем другой, мастер Лейн, — сказала она.

— Нет, — сказала я. — Просто теперь за мой труд платят как за труд.

Она вошла. Сель заперла дверь на ключ — на тот ключ, который висел у Иры над печкой, а на столе лежал только чистый льняной платок. Найла сняла перчатки, я взяла сантиметр.

Первый заказ. Первый клиент. Первый медный грош в моей кассе.

Я мерила, записывала, кусала нитку зубами и молчала. Молчала не потому, что нечего было сказать, а потому, что впервые в жизни мои слова ничего не стоили больше, чем моя работа.

Это был самый дорогой подарок, который мне сделал этот год.

Ткань под руками пахла дешевым крахмалом и чужой свадьбой. Я отмеряла подол, и лента скользила по столу, как змея, которую я обещала себе больше не приручать. Найла стояла на табурете посреди кухни, подбоченившись, и смотрела на меня сверху вниз, хотя платить должна была снизу вверх.

— Длиннее, — сказала она. — На два пальца. Жених высокий, ему нравится, когда подол волочится по полу.

Я промолчала. Два пальца — это лишний локоть ткани, лишний день работы, лишний медный грош, который Найла не хотела платить. Я сделала зарубку мелом на ленте и записала цифру в тетрадку. Сель сидела у печки, пришивала к манекену паклю, и игла у нее ходила ходуном, как челнок у неопытной ткачихи.

— Мастер Лейн, — сказала Найла, и голос у нее стал тем особым медом, которым она смазывала чужие раны. — А правда, что глава стражи спрашивал о вашем адресе?

У меня дрогнула рука. Мел сломался. Я положила обломок в карман и взяла новый.

— Сплетни не входят в цену заказа, — сказала я. — За сплетни — отдельная такса, серебряный за каждую. Считайте, я вам уже должна три.

Найла фыркнула. Она привыкла, что разведенные женщины краснеют от имени бывшего мужа и платят за честь сплетни о нем вниманием. Я не краснела. У меня на это не было ни времени, ни ленты, ни мела.

Ступени крыльца скрипнули. Не кот, не Ира, не почтальон с медной бляхой. Тяжелый шаг, пауза, второй шаг. Я узнала этот ритм раньше, чем успела вдохнуть. Три года я засыпала под этот ритм и просыпалась от него, и теперь тело помнило его раньше, чем разум успел надеть рабочее лицо.

Дверь открылась без стука.

Радан Орр стоял на пороге кухни, которая час назад была моей кухней. Без ордена, без стражи, в плаще, пахнущем дымом и мокрой кожей. Капля дождя сползла по его скуле и упала на ворот. Он не вытер ее.

— Выйди, — сказала я, не поднимая головы от ленты.

— Мира.

— Мастер Лейн. Здесь так не говорят.

Он шагнул внутрь. Половина кирпича — нарушение гильдейского штрафа. Я положила ленту и выпрямилась. Между нами стоял верстак, на верстаке лежал раскрой чужого свадебного платья, и от этого раскроя пахло дешевым крахмалом и чужими надеждами.

— У вас нет ордера, — сказала я. — У вас нет записи в гильдейской книге. Вы стоите в чужой мастерской без приглашения. Пять золотых штрафа за ногу на пороге, десять — за шаг внутрь. Ира Ло, — я повысила голос к стене, — будь свидетельницей.

За стеной звякнул чайник. Ира не ответила, но я знала, что она уже стоит у своей двери с тетрадкой и карандашом. Мы так договорились утром, когда я перевозила манекен: если войдет дракон — считать секунды и записывать каждое слово.

Радан остановился. Он смотрел на Найлу, и на его лице я видела то выражение, которое раньше означало «я решу», а теперь означало «я не знаю, что делать с собственным лицом». Найла спрыгнула с табурета и натянула перчатки, как будто собралась на пожар.

— Я подожду снаружи, — сказала она быстро.

— Нет, — сказала я. — Вы клиентка. Вы стоите на табурете. Я записываю вашу мерку. Если глава стражи хочет говорить — пусть говорит при свидетельнице. Я плачу ей за работу, а не за то, чтобы она пряталась от моей биографии.

Найла посерела под шляпкой. Радан перевел взгляд на меня, и в этом взгляде было что-то, чего я не видела три года: просьба. Не приказ. Не решение. Просьба, плохо скрытая за привычной линией рта.

— Мне нужна ткань, — сказал он тихо. — Не платье. Подкладка под парадный мундир стражи. Старую подкладку сожгли на прошлой неделе, новую в казарме шить некому, а совет требует форму к утру.

— У гильдии ткачей есть реестр мастеров, — сказала я. — Тридцать две фамилии. Выберите любую, кто не отказал вам лично.

— Они отказали все.

Я не удержала уголок рта. Подняла ленту, сделала новую зарубку, записала. Молчала достаточно долго, чтобы он понял, что за молчанием стоит не шутка.

— Двадцать серебряных, — сказала я. — Задаток половина, материал с меня, готово к утру. Без подписи в гильдейской книге не начинаю. Формула: «я покупаю работу, не мастера». И вы входите через парадную дверь, по ордеру и с двумя свидетелями. Не через мою кухню.

Он смотрел на меня. Капля с его скулы упала на пол, на чистый льняной платок, который я положила под верстак.

— Двадцать серебряных, — повторил он, как будто пробовал слово на вкус. — За подкладку.

— За подкладку, которую сошьет разведенная жена, а не мастер, у которого вы украли три года. Это разные цены.

Найла кашлянула. Сель уронила иглу. За стеной у Иры что-то звякнуло, и я услышала, как она шепчет мужу: «Записывай, записывай, не зевай».

Радан снял перчатку с правой руки. Медленно, палец за пальцем, как снимают не кожу, а собственное право. Поднес руку к поясу, где висел кошель, и положил на верстак — рядом с моей лентой, рядом с моим мелом, рядом с моей меркой Найлы — десять серебряных монет. Они звякнули о дерево, как маленькие предательства.

— Задаток, — сказал он.

— Расписка, — сказала я. — В книге гильдии. Завтра в десять утра, у печати инспектора Тирра. С формулой. И тогда к вечеру подкладка будет лежать у крыльца казармы.

Он кивнул. Надел перчатку обратно, палец за пальцем, как будто возвращал на место что-то, что только что снял. Повернулся и вышел. Половина кирпича, порог, крыльцо. Шаги по ступеням, тяжелые, неровные, не ритм — спотыкание.

Я села на табурет. Ноги не держали. Найла смотрела на меня круглыми глазами, Сель — с тем выражением восторга и страха, которое у нее означало, что она впервые в жизни видела, как женщина получает деньги от мужчины, который ее уничтожил.

— Мерка, — сказала я. — Подол. Два пальца. Я записываю.

Найла встала на табурет. Я подняла ленту. На верстаке лежали десять серебряных монет, и каждая из них пахла мокрой кожей, дымом и чужим позором, который я только что превратила в аванс.

Завтра в десять — формула. Завтра вечером — подкладка. Завтра он впервые войдет в мою дверь по правилам, которые я написала сама.

А сегодня я мерила чужое счастье и молчала, и молчание это стоило дороже всех его монет.

Тишина после его шагов была слишком громкой. Я слышала, как за стеной Ира перестала шептать, как капает вода с крыши на крыльцо, как Найла поправляет шляпку и не знает, куда деть руки. Десять серебряных лежали на верстаке, и каждая монета требовала, чтобы я на нее посмотрела, но я смотрела на мерку.

— Ворот, — сказала я. — Не вертитесь.

Найла послушно замерла. Лента легла на ее шею, и под моими пальцами ее пульс колотился, как у пойманной птицы. Я записала цифру, закрепила мелом линию на ткани, и руки мои были спокойны, потому что спокойствие — это тоже работа, и я умею его шить.

Сель подобрала иглу, натянула нитку, не поднимая глаз. Она всегда так делала, когда боялась: работала. Умная девочка, в этом ей не откажешь. Она знала, что если я подниму голос, то не от страха, а от злости, а злость у меня всегда тихая и точная.

— Мастер Лейн, — сказала Найла, и голос у нее был чужой, тонкий, как первый лед на луже. — А правда, что он…

— Правда, что у вас подол на два пальца короче моды, — сказала я. — Встаньте ровно.

Она открыла рот и закрыла. Я подколола булавкой линию талии, прикинула, хватит ли отреза на рукава. Хватало. Я всегда покупала с запасом, потому что запас — это свобода передумать, а свобода передумать стоит дороже золота.

Дверь чайной скрипнула. Ира Ло вошла без стука, потому что между нашими лавками стук был условностью, а не законом. В руках у нее был поднос с двумя кружками и тетрадка в кожаном переплете, заложенная карандашом. Она поставила кружку передо мной, вторую — перед Сель, тетрадку положила рядом с монетами.

— Записано, — сказала она коротко. — Вход без ордера, шаг внутрь, имя «Мира» вместо «мастер Лейн», десять серебряных задатком. Подпись не дал. Формулу не произнес. Каждая секунда — отдельно.

Я кивнула. Ира села на табурет у стены, подобрала юбку, достала свою вышивку. Делать вид, что ничего не произошло, у нее получалось лучше, чем у меня. У нее это было ремесло, отработанное годами за прилавком, где каждый второй посетитель — сплетня, а каждый третий — беда.

— Спасибо, Ира, — сказала я.

— Не за что, — сказала она. — Чай горький, я его специально. Пей, пока не остыл.

Я отпила. Горький. Хороший. Горечь была та самая, которая возвращает в тело, когда тело пытается улететь в старый страх.

— Мастер Лейн, — снова начала Найла, и я поняла, что она не успокоится, пока не вытрясет из меня хотя бы одну подробность на продажу. — Говорят, он к вам теперь будет ходить. Каждый день. Говорят, совет храмов заставил.

— Совет никого не заставляет, — сказала я. — Совет выписывает ордер. Без ордера — штраф. Это в книге записано, не в слухах.

Я подошла к верстаку, сгребла десять серебряных в кошель, завязала шнурок, убрала в ящик под замок. Монеты звякнули глухо, как будто поняли, что отсюда они пойдут на муслин и нитки, а не на чужое молчание. Потом достала тетрадь расходов, записала: «задаток, подкладка под мундир стражи, десять серебряных, без подписи». Поставила дату, подписала «М. Лейн». Почерк у меня всегда был ровный, когда я злилась, и кривой, когда радовалась. Сейчас он был как линейка.

Сель перестала шить и посмотрела на меня. У нее в глазах стояло то самое выражение, которое я видела у нее в первый день, когда она пришла в мастерскую и думала, что я ее выгоню. Тогда я сказала ей: «Не выгоню, если будешь резать ровно». Сейчас я ей ничего не сказала, но она и так поняла. Подняла нитку, вдела в иглу, вдохнула.

— К вечеру успеешь подшить подол? — спросила я ее.

— К шести, — сказала она.

— К пяти. У нас теперь новый гость, и я хочу, чтобы подол был готов к его приходу.

Я повернулась к Найле. Она стояла на табурете босая, потому что туфли я велела снять, чтобы не стоптать коврик, и выглядела одновременно жалко и опасно. Жалко — потому что разутая. Опасно — потому что у нее в голове уже вертелась фраза, которая к утру обойдет весь квартал.

— Мерка готова, — сказала я. — Примерка послезавтра, в это же время. Цена — три золотых, задаток — один, материал с меня. Если не придете — задаток не возвращаю. Если опоздаете больше чем на полчаса — переношу на следующую неделю. Договор в книге гильдии, у инспектора Тирра.

— Но я думала…

— Думать будете дома, — сказала я. — У меня в мастерской думаю я.

Найла натянула туфли, застегнула перчатки, подобрала ридикюль. У двери она остановилась и обернулась. Я ждала. Я знала, что она скажет, и знала, что это будет больно, но боль — это тоже цена, и я платила ее сразу, не откладывая.

— Мастер Лейн, — сказала она. — А если он завтра не придет к Тирру?

— Тогда подкладка будет стоить тридцать серебряных, — сказала я. — Штраф за отказ от подписи. Это в том же уставе, страница двенадцать, пункт четвертый.

Она вышла. Шляпка мелькнула за стеклом и пропала.

Я села. Ноги держали, но я все равно села, потому что знала: если я сейчас не сяду, я буду стоять до ночи, а стоять до ночи — это привычка жены, а не мастера. Я мастер. У меня есть стул, и я имею право на него.

За стеной Ира налила себе вторую кружку. За окном стемнело. На верстаке лежала мерка Найлы, подколотый подол, обрезки муслина, мел и моя тетрадь, в которой черным по белому было написано, что десять серебряных — мои, и завтра в десять утра я приду к Тирру с формулой наготове.

Сель шила. Ира пила чай. Я считала стежки.

И впервые за весь день мне не нужно было считать чужие грехи.

Глава 3. Чужие духи

Утро начиналось с запаха лаванды и чужого долга. Ира Ло поставила передо мной чашку горького чая и тетрадку в кожаном переплете, раскрытую на странице с вчерашней записью. Я обмакнула перо в чернила и свела колонку расходов с колонкой прихода: десять серебряных задатка без подписи, минус три за нитки, минус два за уголь, минус один за утюг. На следующей странице лежала копия долговой книги дома Орр, которую я выпросила у Сторма через Иру, потому что Сторм доверял моей соседке больше, чем своему капитану.

Книга пахла старой кожей и чужими духами. Именно этими, тяжелыми, сладковато-масляными, которыми Тисса Орр поливает каждое письмо. Я провела пальцем по строчкам, выведенным ровным канцелярским почерком: долг за ткани к свадьбе, долг за храмовый обряд, долг за медный залог под перевозку оружия, долг за перевозку оружия под видом свадебных сундуков. Последняя строка была зачеркнута, но чернила просвечивали. Под зачерком стояла подпись Бранна Кейла.

— Это не свадьба, — сказала я вслух, чтобы услышать собственные слова в пустой кухне. — Это прикрытие.

Ступенька скрипнула под ногой. Сель втащила корзину с углем и остановилась, глядя на меня так, будто я произнесла имя, которое нельзя произносить вслух.

— Мастер Лейн, там внизу дракон.

Я отложила перо.

Он стоял на пороге кухни в плаще с печатью Серого Порога, не снятом даже в чужом доме. Без ордера. Без приглашения. С листом гербовой бумаги в руке.

— Мира, — сказал он, и я увидела, как Сель вздрогнула, потому что имя, произнесенное без мастерского титула, в этом городе стоило пять золотых штрафа.

Я не дала ему шагнуть внутрь. Просто подняла ладонь. Жест был из тех, что мы оба знали по спальне, где этот жест означал не сейчас, и я видела, как он его прочитал.

— Мастер Лейн, — поправила я. — Войдешь, когда Ира Ло запишет нарушение и ты заплатишь штраф.

— Мира, — повторил он, и я заметила, что он делает это нарочно, потому что ему важнее произнести запретное, чем сохранить деньги.

— Десять золотых, — подсказала я. — За имя. И пять за то, что стоишь на пороге без ордера.

Он положил лист гербовой бумаги на верстак. Я не сразу поняла, что это. Потом разглядела: запрос стражи на выдачу мастера для срочной службы городу. С подписью Радана и гербом дома Орр. С формулировкой я покупаю мастера, а не работу.

— Ты понимаешь, что это значит, — сказала я тихо.

— Понимаю, — ответил он. — Ты шила для дома Орр десять лет. Я плачу штраф. Ты едешь со мной.

Ира Ло из-за стены подняла голос:

— Огневик, у нас нет мастера по найму. У нас есть мастер по контракту.

Радан не повернул головы к стене.

— Я подпишу формулу у Тирра через час, — сказал он мне, а не ей. — Плачу тридцать серебряных сверх штрафа. Платья для новой невесты ждут к четвергу. Ткань на складе с печатью гильдии.

Я подвинула к нему долговую книгу дома Орр, открытую на странице с зачеркнутой строкой.

— Вот это, — я постучала пальцем по подписи Бранна Кейла, — ты тоже повезешь на свадьбу?

Он не посмотрел. Я видела, как побелели костяшки пальцев, сжимавших край верстака. Это была его слабость, которую я знала наизусть: когда ему стыдно, он белеет, а не краснеет.

— Откуда это, — спросил он.

— От твоего Сторма, — ответила я. — Который таскает мне записки через Иру Ло, потому что ему стыдно за капитана.

Сель тихо ахнула. Я услышала, как Ира Ло за стеной отложила тетрадку и пошла к нам. Ее шаги были медленными, как у женщины, которая знает, что сейчас будет драма.

Я сняла с шеи шнурок с медной бляхой гильдии и положила на гербовую бумагу Радана. Бляха была тяжелой, она придавила его подпись.

— Мастер Лейн не по найму, — сказала я. — Мастер Лейн шьет для города, а не для дома Орр. Если хочешь платье для Тиссы Исс, приходишь с формулой я покупаю работу, не мастера, платишь задаток и ждешь шесть недель, как все.

Радан молчал. Его глаза были на моих руках, а не на моем лице, и я знала, что он считает шрамы от иглы, которых прибавилось за год, что мы не спали в одной постели.

— Тридцать серебряных, — повторил он. — И я подпишу.

— Нет, — сказала я. — Ты сейчас заплатишь штраф за имя и за порог. Уйдешь без платья. А формулу принесешь завтра в десять, и тогда я подумаю.

Ира Ло вошла, вытирая руки о фартук.

— Огневик, — сказала она почти ласково, — у нас тут чай стынет. Если платишь, плати. Если нет, уходи. Мастер Лейн занята.

Радан достал кошелек. Я услышала звон десяти золотых — это была та же сумма, которую он положил вчера задатком без подписи, и я поняла, что он не уйдет, пока не возьмет реванш.

Он положил монеты на верстак, рядом с моей бляхой, и я увидела, как его пальцы дрогнули.

— Завтра в десять, — сказал он. — С формулой.

— Завтра в десять, — повторила я. — И принеси объяснение по поводу Бранна Кейла.

Он ушел, не оборачиваясь. Я слышала его шаги по лестнице, тяжелые, как у человека, который несет невидимый груз. Сель выдохнула.

— Мастер Лейн, — прошептала она. — Вы только что отказали дракону.

— Я отказала не дракону, — сказала я, убирая монеты в ящик под замок. — Я отказала заказчику, который забыл подписать бумагу. Это разные вещи.

Ира Ло поставила передо мной новую чашку чая, горького и крепкого, и я впервые за долгое время почувствовала, что мой собственный стол — это действительно мой стол.

Чашка горького чая стыла, пока я считала чужие долги. Книга пахла старой кожей и сладковатыми духами Тиссы Орр — тем самым масляным шлейфом, которым она поливает каждое письмо, будто бумага может пахнуть иначе, если ее подписать чужим именем. Палец скользил по строчкам, выведенным ровным канцелярским почерком: долг за ткани к свадьбе, долг за храмовый обряд, долг за медный залог под перевозку оружия, долг за перевозку оружия под видом свадебных сундуков. Последняя строка была зачеркнута, но чернила просвечивали. Под зачерком стояла подпись Бранна Кейла, казначея городского совета, который на людях выглядел скучающим чиновником, а под столом подписывал чужие накладные.

Я обмакнула перо в чернила и вывела на полях своей тетради расходов аккуратный столбик: десять серебряных задатка без подписи, минус три за нитки, минус два за уголь, минус один за утюг, плюс пять золотых штрафа, который еще не заплатили. Сумма сходилась, но не к радости, а к тревоге. Залог ателье в десять золотых лежал в кассе гильдии, и если завтра Радан не подпишет формулу, мне нечем будет платить за ткань для подкладки под мундир стражи.

— Мастер Лейн, там внизу дракон.

Я отложила перо и вытерла пальцы о фартук. Книга осталась раскрытой на странице с подписью Бранна Кейла, и я сознательно не стала ее закрывать. Пусть видит. Пусть читает. Пусть понимает, что я уже знаю, чем заканчиваются его свадебные сундуки.

Он стоял на пороге кухни в плаще с печатью Серого Порога, не снятом даже в чужом доме. Без ордера. Без приглашения. С листом гербовой бумаги в руке, запечатанным красным воском с гербом дома Орр.

— Десять золотых, — подсказала я. — За имя. И пять за то, что стоишь на пороге без ордера.

Он положил лист гербовой бумаги на верстак, прямо поверх моей раскрытой тетради расходов. Я не сразу поняла, что это. Потом разглядела: запрос стражи на выдачу мастера для срочной службы городу. С подписью Радана и гербом дома Орр. С формулировкой, от которой у меня свело скулы: я покупаю мастера, а не работу.

— Ты понимаешь, что это значит, — сказала я тихо.

Ира Ло из-за стены подняла голос, не выходя, но так, чтобы каждое слово легло в тетрадку свидетельницы:

— Огневик, у нас нет мастера по найму. У нас есть мастер по контракту.

Радан не повернул голову к стене.

— Вот это, — я постучала пальцем по подписи Бранна Кейла, — ты тоже повезешь на свадьбу?