Лови курицу! или Жар-птица в бегах

Юлия К.

Лови курицу! или Жар-птица в бегах

Глава 1

Глава первая. Дом, который помнит

Осенью даже воздух пахнет прощанием. Сырым деревом, прелыми листьями, дымом чужих печей и полынной горечью — словно кто-то незаметно растворил ее в самом ветре. Когда Василисе было семь, она этого еще не знала. Она бежала по деревенской дороге, прижимая к груди самодельную куклу. Рыжие косы подпрыгивали за спиной, а солнце цеплялось за веснушки так, словно они были золотой пылью.

Впереди на полянке сидели три девочки. Василиса остановилась, глубоко вдохнула и сделала последний шаг.

— Можно я с вами поиграю?

Они не ответили сразу. Потом одна вдруг дернула за косу и выкрикнула привычное прозвище:

— Кудах-тах-тах! Смотрите, Курочка пришла! Смех казался колючим, как репейник. Он впился в спину быстрее любого толчка.

— Ко ко ко! кококо!

Чьи-то пальцы вырвали куклу. Та полетела в грязь. Послышался сухой треск. Сломалась деревянная ручка, на которой держалась маленькая голова. У Василисы защипало в носу. Мир на секунду поплыл, будто кто-то плеснул ей в глаза холодной воды. Но плакать при них она не собиралась. Она подняла куклу, осторожно вытерла грязь собственным платьем и посмотрела прямо на девочек.

— Лучше быть курицей, чем такими гадкими гусями как вы. — Она развернулась и ушла, не позволив им увидеть, как дрожат пальцы, сжимавшие сломанную куклу. Домой она вернулась не сразу.

Сначала свернула к старому пруду, где вода была мутной и илистой. Села на корточки, зачерпнула влажную глину и стала мазать себе лицо. Щеки. Лоб. Потом распустила волосы и с силой втирала грязь, превращая их в спутанный рыжий колтун. Она не плакала. Она просто стирала себя. Пока рыжий цвет полностью не скрылся под серой коркой. Пока веснушки не исчезли под слоем грязи.

— Теперь никто не увидит, — думала она. — Теперь ее не будут дразнить.

Теперь, когда ее лицо стало неузнаваемым, она поднялась и тихо поплелась домой, прижимая к груди сломанную куклу.

Отец открыл дверь и замер. Потом расхохотался. Мамы выглянула из кухни, и тоже не смогла сдержать улыбку при виде перепачканной дочери.

— Почему ты такая грязная? Что за игры? — спросила она. Василиса смотрела в пол, нервно теребя куклу.

— Ненавижу свои волосы... ненавижу свои веснушки... из-за них меня девчонки курицей дразнят, и никто не хочет со мной играть...

Улыбка медленно исчезла с маминого лица. Она грустно взяла дочь за руку и повела в ванну. Она осторожно начала смывать грязь.

Под струями теплой воды волосы медленно возвращали свой настоящий цвет. Рыжий. Живой.

— А мы с папой любим тебя за то какая ты есть. За огненно-рыжие волосы, за веселые веснушки. — пальцем легонько щелкнула Василису по курносому носу и поцеловала в макушку.

Тогда Василиса впервые подумала, что дома любая беда становится не такой страшной.

Детство пролетело не заметно. Оно осталось где-то между деревенской дорогой и мамиными объятиями, а Василиса выросла — такой же рыжей, такой же колючей и такой же боящейся доверять людям. Она уехала в город, поступила в университет и сняла маленькую квартиру.

Жизнь шла своим чередом — пока документы о продаже дома не легли на стол.

Через шестнадцать лет крохотная квартира в маленьком городке пахла кошачьим кормом и пылью, которую невозможно выветрить.

Василиса влетела в прихожую, не глядя, скинула кроссовки, попала пяткой в стену, выругалась сквозь зубы и, наконец, выдохнула. Из комнаты показалась серая морда с подпаленным ухом.

— Привет, мой единственный друг!

Кот лениво мяукнул.

Она прошагала в комнату, бросила рюкзак на диван и запустила руку в боковой карман.

— Я наконец-то забрала свой диплом. — обратилась она к коту. — Видишь? — демонстративно помахала документом перед носом кота. — Красный!

Кот прищурился и лениво мяукнул.

— Кто тут самая умная и образованная? — улыбалась Василиса. — Правильно, я…

Кот зевнул.

— Очень смешно. Давай, признавай, что гордишься мной.

Кот отвернулся и начал демонстративно вылизывать лапу. Василиса рассмеялась— коротко, искренне. А потом улыбка сползла с ее лица. Она посмотрела на красную обложку в руках и вдруг ощутила, как в груди разливается холодная пустота.

— Жаль, что мама с папой не могут увидеть этого, — подумала она. — Они бы гордились…

Василиса сжала диплом так крепко, что уголки впились в ладонь. Вдохнула. Выдохнула. И заставила себя снова улыбнуться.

— Теперь поедем с тобой покорять большой город. — обратилась она снова к коту. Кот издал недовольный фырк.

— Знаю, знаю. Ты против. Но кто тут главный, а? — она встала и направилась на кухню.

— Кстати, я проголодалась. Может, ты тоже хочешь… — она вошла на кухню и замерла. Дверца холодильника была распахнута настежь. На полу валялась обгрызенная почти до середины колбаса, остатки сыра и лужа разлитого молока.

— Керосин!!! —крик разнесся по всей квартире. — Опять ты за свое! Ну, кому я покупаю дорогущий корм с индейкой?!

Керосин быстро удалился.

— Конечно. Очень взрослый поступок — убегать от проблем, которые ты сам и наделал!

Она подняла продукты, закрыла дверцу холодильника и замерла. На магните держалась старая фотография. Мама улыбалась так широко, словно впереди их ждала вечность. Отец обнимал обеих. Василиса смеялась, не подозревая, как быстро фотографии становятся единственным способом поговорить с теми, кого больше нет.

На столе лежали документы. Договор о продаже дома. Белые листы пахли типографской краской и окончательностью. Василиса сглотнула.

— Год прошел. — голос прозвучал ровно. Почти.

— Пора заканчивать… — последние слова предательски дрогнули. Она быстро сложила бумаги обратно, словно никто не должен был заметить этой дрожи в пальцах.

— Керосин, собирайся. Утром мы едем в деревню. Продавать дом.

Кот недовольно мяукнул.

Василиса усмехнулась — привычной колючей усмешкой, за которой было удобно прятаться.

— Я тоже не хочу. — она отвела взгляд к окну. — Но меня там больше ничего не держит.

Эти слова она произнесла так уверенно, будто могла убедить хотя бы саму себя.

Старый рейсовый автобус трясся так, будто хотел стряхнуть с себя всех пассажиров. Осеннее солнце пробивалось сквозь грязные стекла, оставляя на сиденьях желтые полосы. Василиса сидела у окна, прижимая к коленям переноску с котом. Керосин возмущенно мяукал с такой регулярностью, что сидящая рядом бабушка начала оглядываться с подозрением.

— Ну перестань! — шикнула она на кота.

— Мяу!

— Да, поездка долгая.

— Мяу!

— Наберись терпения! Осталось недолго.

Керосин замолчал, так внезапно, что Василиса удивленно посмотрела на него. Кот отвернулся, показав ей хвост. Бабушка с соседнего сидения улыбнулась и сказала:

— Умный у тебя кот. Чувствует, когда спорить бесполезно.

— Это он просто делает вид. На самом деле уже составляет план мести.

Керосин дернул ухом, но не обернулся. Бабушка засмеялась, а потом внимательно посмотрела на Василису — так, по- бабушкиному, тепло и чуть лукаво.

— Эх, красавица… — сказала она неожиданно. — Женихов теперь пруд пруди.

Василиса поперхнулась воздухом и закашлялась.

— Да что вы, бабушка! Какие женихи?

— А что такого? Молодая, волосы пожаром горят, глаза зеленые, как изумруды. Не верю я, что мужчины у тебя нет.

Василиса прыснула смехом.

— Вот мой единственный мужнина. — и показала на кота.

Кот удивленно поднял голову и снова отвернулся. Бабушка засмеялась.

— Ничего, будут у тебя еще женихи. Какие твои годы. Будут, будут! —бабушка хитро подмигнула.

Василиса хотела возразить, что никакие женихи ей не нужны, что другие у нее планы на жизнь, но в этот момент автобус снова подпрыгнул на ухабе.

Керосин издал возмущенный звук, похожий на «Ну сколько можно!»

Вместо этого, она просто улыбнулась бабушке и снова отвернулась к окну, глядя, как за стеклом проплывают знакомые с детства места. Поля, перелески, покосившиеся столбы— все это когда-то было частью ее жизни. Теперь же казалось чужим.

Автобус замедлил ход, и впереди показалась деревенская околица. Василиса взяла переноску, поправила лямку рюкзака и приготовилась выходить.

Родной дом встретил их запахом старого дерева. Высохших трав. И тишиной. Такой густой, что хотелось говорить шепотом. Василиса остановилась на пороге и замерла. Сердце сделало кульбит — и она не могла понять от радости или от боли.

У стены стоял папин велосипед, обросший густым слоем пыли, от того, что к нему давно никто не притрагивался.

На кухне одиноко стоял чайник, который мама ставила, и он свистел так громко, что уши закладывало. Василиса провела по нему пальцем и посмотрела на след.

—Когда- то здесь пахло пирожками и семейным уютом, — тихо она сказала себе под нос. Кот стоял рядом, прижимаясь к ее ноге. Василиса прошла в гостиную и положила свои вещи на диван, на котором они все вместе смотрели фильмы и разговаривали обо всем. Теперь он стоял сиротливо, накрытой старой простыней, как приведение. Она оглядела комнату.

— Привет, я вернулась. —прошептала она дому.

Что-то дрогнуло внутри. Теплое. Колючее. Живое. Раньше в доме было уютно, а теперь —холодная пустота. И между ними всего лишь пропасть в один год. Василиса закрыла глаза. Вздохнула. Пыльный воздух смешался с чем- то неуловимым — мамиными духами, папиным табаком или просто обманом памяти. Она открыла глаза и заставила себя улыбнуться.

—Ну что Керосин, возьмемся за уборку.

Но кот повернул голову и достоинством прошествовал к старому продавленному креслу у окна. Понюхал и тут же улегся в него.

— Конечно. Дел не впроворот, а ты спать.

Кот даже ухом не повел. Василиса подошла к старому шкафу, открыла дверцу. Дерево скрипнуло, как будто узнало ее руки. На верхней полке стояла плетеная корзина.

Та самая.

Василиса задержала дыхание. Пальцы вдруг перестали слушаться. Она осторожно сняла корзинку, поставила ее на пол. Внутри лежало маленькое детское одеяло. На нем алыми и золотыми нитями была вышита огненная птица. Будто вот-вот расправит крылья.

Она провела ладонью по старой вышивке. Ткань пахла временем. Домом. Маминым шкафом. И детством, которое, казалось, никуда не исчезло. Оно просто терпеливо ждало ее здесь.

Девушка прижала одеяло к груди так крепко, словно боялась, что его тоже могут отнять. Долго молчала. Потом неуверенно сказала:

— Я не хочу его продавать.

Впервые за долгое время она не знала, правильно ли поступает. Дом молчал, но его стены помнили все. И она не была уверена, что готова отпустить их на всегда.

Керосин поднял голову. И впервые за все годы в его взгляде появилось что-то удивительно человеческое. Понимание.

Глава 2

Глава вторая. Пепел воспоминай

Ночь пришла тихо. Дом постепенно растворился в темноте, и казалось, тоже не спал. Иногда он тихо вздыхал половицами, будто прислушивался к каждому её вдоху. Ветер осторожно перебирал ветви старой яблони за окном, а часы на стене мерно отсчитывали секунды, словно боялись потревожить тишину.

Василиса так и не выпустила одеяло из рук. Старая ткань согрелась от ее ладоней. Керосин устроился рядом. На этот раз не в кресле. На кровати. Совсем близко. Будто понимал, что этой ночью ей нельзя оставаться одной.

— Спасибо… — едва слышно сказала Василиса. — Знаешь... — ее голос растворился в темноте.

— Я ведь думала, что когда-нибудь у меня будет семья. — усмехнулась.

— Большой дом. Дети. Муж, который не будет меня раздражать.

Керосин сонно мяукнул.

— Да. Последнее маловероятно. — Улыбка появилась и сразу исчезла. Она снова погладила кота.

Она провела рукой по его шерсти, чувствуя, как кот медленно дышит. Все, что у нее было, —это он. Кот, который верил в нее, даже когда она сама в себя не верила.

Керосин сонно приоткрыл глаза, моргнул и снова свернулся клубком. Василиса тоже закрыла глаза. Дом негромко скрипнул. За окном качнулась ветка. А потом реальность начала таять.

Сон пришел не сразу. Сначала были только звуки: чей-то голос, звон ложки, запах чая. Потом проявилась картинка, как старая фотография. И впервые за долгое время она позволила себе не думать о завтрашнем дне. Просто лежать. Просто дышать. Просто быть.

Ложка тихо звякнула о кружку.

— Мы нашли тебя возле реки.

Василиса подняла голову. Она сидела за столом на кухне. На скатерти — мамина вышивка. В углу — папин старый свитер, висящий на спинке стула. Чай в кружках еще дымился.

Мама сидела напротив и держала на коленях ту самую плетеную корзину. Ту, что теперь стояла на верхней полке шкафа. Мама разгладила ладонью край скатерти, словно разговор шел о чем-то привычном. Будто она рассказывала не о найденном ребенке, а о том, что купила новую скатерть.

— Мы нашли тебя возле реки, — повторила мама. — Ты лежала в этой корзинке. В одеяле с вышитой птицей.

Василиса смотрела на нее. В груди разрастался холод. Она знала, что сейчас прозвучит то, что перевернет все.

— Значит, я вам не родная?

Тишина. Самое страшное всегда приходит раньше ответа. Отец тяжело выдохнул, но не поднял глаз.

— Роднее тебя у нас никого нет. — ответила мама, быстро и уверенно.

Василиса смотрела только на нее. Потому что матери никогда не умеют врать глазами. Даже когда пытаются.

— А мои настоящие родители?

Мама опустила взгляд. Пальцы крепче сжали ручку корзины.

— Мы не знаем.

Именно эти три слова раскололи мир.

Не крик. Не ссора. Не слезы. Всего три тихих слова.

Василиса вскочила так резко, что стул опрокинулся. Не оглядываясь, выбежала из дома. За спиной кто-то крикнул — то ли мама, то ли отец, — но она уже не слышала. Только ветер, только вечер и гулкая пустота внутри.

Осенний лес встретил сыростью. Ветки хлестали по лицу, оставляя тонкие царапины. Под ногами чавкала мокрая земля. Она бежала, пока не закончились силы.

Потом просто опустилась под старой сосной и заплакала. Так, как не плакала с детства. Не из-за девочек. Не из-за рыжих волос. Не из-за сломанной куклы. А потому что впервые испугалась одной простой мысли: все дни с родителями были враньем. Всё, что ещё утром казалось её жизнью, вдруг стало чужим. Даже собственное имя прозвучало внутри как будто не про неё.

Тишину разрезало тонкое: — Мяу...

Она не сразу подняла голову.

— Мяу…

Снова. Жалобное. Слабое. Будто кто-то уже почти перестал надеяться, что его услышат. Василиса пошла на звук. За кустами стояла старая ржавая бочка. Белой облезлой краской на ней было написано:

«ОСТОРОЖНО! КЕРОСИН!»

— Очень смешно... — прошептала она и заглянула внутрь.

На самом дне дрожал крошечный серый котенок. Худой настолько, что сквозь мокрую шерсть проступали ребра. Одно ухо было подпалено, словно жизнь успела оставить на нем свою первую отметину.

Котенок поднял голову. И снова тихонько мяукнул. Не требовательно. Не жалобно. Скорее вопросительно. Будто спрашивал: «Ты тоже одна?»

— Эй, маленький, — голос сорвался. — Ты откуда здесь?

Василиса осторожно протянула руки. Котенок дрожал. Вся его маленькая жизнь умещалась на дне ржавой бочки, и он даже не пытался выбраться. Словно сдался. Она прижала его к груди. Он был холодным, мокрым и удивительно легким. Таким, что можно было сломать одним неосторожным движением. Маленькое сердце колотилось так быстро, словно боялось не успеть прожить свою короткую жизнь.

— Ну что... — она впервые за весь вечер улыбнулась. Совсем чуть-чуть. — Теперь нас двое. Найденных.

Котенок ткнулся холодным носом ей в ладонь. И начал мурлыкать. Тихо, прерывисто, будто забыл, как это делается.

И именно тогда внутри что-то сдвинулось. Василиса смотрела на маленькое дрожащее тело в своих руках и думала о том, что всего час назад она рыдала под деревом, потому что узнала—она не родная. Что ее настоящие родители—неизвестно где, неизвестно кто, и, возможно они ее бросили, потому что была им не нужна.

Но и этот котенок был никем. Он не был ее кровью. Не был ее прошлым. Не знал ни ее имени, ни истории. И все равно прижимался к ней, как к единственному спасению в этом мире.

Василиса выдохнула. И почувствовала, как лед внутри начинает таять.

Если тот, кто способен дать тебе тепло и родной дом… какая разница, что ты чужой?

Она завернула котенка в подол свитера. Домой она вернулась уже затемно. Мама открыла дверь, увидела мокрую, дрожащую дочь и серый комочек в ее руках — и ничего не сказала. Только перевела взгляд с котенка на Василису —и в ее глазах была такая боль, что Василиса не выдержала и отвернулась. Отец укрыл меня пледом и осторожно вытер подпалённое ухо котёнка носовым платком так бережно, будто боялся сделать больно. Котенок запищал, и мама тихо сказала: «Ну что ж… теперь нас больше»

Котенок выжил. Сначала он пил молоко из блюдца, потом стал есть кашу, а через месяц уже бегал по дому, как хозяин. И каждый раз, когда она смотрела на его подпаленное ухо, вспоминала ту ночь. Ту правду.

Что- то разбудило Керосина первым. Он открыл глаза. Принюхался. Воздух изменился. В нем новый появился запах. Не печки. Не старого дерева. Не осени.

Запах опасности.

Дым медленно вползал в комнату. Тонкий, едкий, серый.

Кот вскочил. Шерсть встала дыбом. Он запрыгнул на Василису и начал царапать одеяло, издавая резкие, тревожные звуки.

— Керосин, прекрати... — Василиса открыла глаза и увидела огонь.

Он был повсюду. Не просто горел. Он дышал. Перекатывался по стенам, как живое существо. Тянулся длинными языками к мебели. Пробовал старые доски на вкус. Ласково облизывал дверной косяк, жадно проглатывал его целиком.

— Пожааар! — закричала в панике, еще не понимая сон это или уже явь.

Василиса соскочила с дивана так резко, что босые ступни больно ударились о пол. На ощупь нашла кеды, кое-как натянула их, схватила Керосина и бросилась к двери.

Не успела.

Глухой треск расколол дом. Потолок дрогнул. Тяжёлая балка рухнула прямо перед выходом, взметнув облако искр и пепла. Дверь исчезла за стеной огня и дерева. Дом, который столько лет защищал её, вдруг сам превратился в ловушку.

— Нет... —Голос сорвался почти шёпотом.

Она дёрнула балку. Ещё раз. Бесполезно. Дерево даже не шелохнулось.

Жар сгущался с каждой секундой. Он обволакивал комнату, забирался под одежду, обжигал лёгкие с каждым вдохом. Дым ел глаза, и мир расплывался в сером мареве.

— Что же делать?.. — прошептала она, пятясь назад. — Что же делать...

Керосин метался у неё на руках, испуганно впиваясь когтями в куртку.

— Тише...

Она сама не знала, кого успокаивает. Себя. Или его.

Василиса заметалась по комнате. К окну, но оно уже было в огне. К другой стене. Глухо. Назад к двери. Балка всё так же лежала поперёк прохода.

Дом трещал. Словно прощался. Она остановилась посреди комнаты.

Всё.

Больше бежать было некуда.

Стало неожиданно тихо. Даже огонь будто перестал реветь. Осталось только дыхание Керосина. Она медленно опустилась на пол и крепче прижала кота к груди. Она чувствовала, как быстро колотится его сердце. Совсем как тогда. В старой бочке. Когда он был никому не нужен.

— Всё хорошо... —Голос дрогнул. — Слышишь? Всё...

Она не смогла договорить. Потому что впервые в жизни солгала тому, кому обещала никогда не врать. Она закрыла глаза и уткнулась лбом в мягкую шерсть. Перед глазами вдруг вспыхнули совсем не языки пламени.

Мама, смеющаяся на кухне. Отец, который учил её держать молоток. Старое одеяло с вышитой огненной птицей. Холодный осенний воздух. Дом. Её дом.

«Простите...»

Она даже не знала, сказала это вслух или только подумала.

Огонь приближался медленно. Без ярости. Без злобы. Он словно тоже понимал, что спешить уже некуда. Тонкий золотистый язычок коснулся носка её кроссовка. Василиса зажмурилась. Стиснула Керосина крепче.

Ждала боли. Ждала запаха горящей ткани. Ждала конца…

Но... Ничего не происходило.

Она осторожно открыла глаза. Пламя скользило по её обуви, по штанине на щиколотке, оставляя жженые узоры. Бережно. Не обжигая. Не причиняя боли.

Вместо жара она почувствовала знакомое тепло. Так мама когда-то брала её ладонь в свою. Так солнечный луч ложился на лицо ранним утром. Так укрывали одеялом перед сном. Огонь не пожирал её. Он приглашал. И словно тихо говорил:

«Я нашёл тебя.»

— Это сон… — подумала она.

Василиса очень медленно протянула руку и коснулась пламени кончиками пальцев. Она ждала, что обожжется, но вместо этого почувствовала ласковое прикосновение. Пламя обвилось вокруг ладони золотой лентой. Совсем не горячее.

Она недоверчиво перевернула ладонь. Ни ожога. Ни покраснения. Только мягкое золотистое сияние, пульсирующее под кожей. По руке побежали тонкие искры.

Одна. Другая. Десятки. Они стекали по пальцам, капали на пол и зажигали новые маленькие огоньки. Где-то за спиной вспыхнуло зеркало. В его темном стекле она увидела себя.

Волосы горели, но не плавились и не обугливались. Они светились. Сначала едва заметно, потом все ярче. Будто внутри каждой рыжей пряди просыпалось маленькое солнце. Кожа отливала золотом. Искры бежали по лицу, по шее, оставляя за собой светящиеся дорожки. Она не могла отвести взгляд и крепче прижимала к себе Керосина.

Дом исчезал в ревущем пламени. Стены трещали и оседали. С потолка сыпались угли. Но их огонь уже не трогал. Он окружал. Согревал.

В последнюю секунду весь мир вспыхнул золотым светом. Не ослепительным. Не страшным. Этот свет был похож на теплые объятия. На мамины руки. На детское одеяло с вышитой Жар-птицей. На чувство, которого ей так не хватало всю жизнь. Он мягко обнял девушку и кота. Деревянные стены растворились. Шум пожара исчез. Остался только свет. И они шагнули в него, словно домой. Золотой свет сомкнулся за ними, и мир перестал существовать. Осталось только это мгновение—и чувство, что она куда-то летит.

Глава 3

Глава 3. Лес.

Сначала было тепло. Оно держало ее так бережно, будто не хотело отпускать. Золотое, густое, живое. Оно окружало ее со всех сторон, словно огромные невидимые ладони. Потом тепло медленно ушло. Ему на смену пришел холод.

Василиса сидела на чем-то твердом, крепко зажмурившись, и прижимала Керосина к груди одной рукой. Сердце билось где-то в самом горле. Она была в сознании.

Точно в сознании.

Чувствовала, как кот тяжело дышит ей в шею. Как влажный воздух касается кожи. Как ноги болтаются в воздухе. Слышала, как где-то рядом стрекочут насекомые. Но пока глаза все еще закрыты, можно было делать вид, что ничего этого нет.

«Сейчас открою…

… и окажусь дома в кровати. И это все лишь дурацкий сон.»

Она медленно выдохнула.

Воздух казался незнакомым. Он пах не дымом или гарью. Не сыростью старого дома. Не осенним городом. Он пах мёдом, влажными мхом, грибами после дождя и молодой древесной корой. Где-то глубже прятался еще один запах —древний, едва уловимый. Так, наверное, пахнут книги, которые старше человеческой памяти.

Листья тихо перешептывались друг с другом. Хотя ветра почти не было. Вдалеке ухнула птица.

— Так, — едва слышно произнесла Василиса. — Сейчас я открою глаза. И там будет нормальный пол.

Она сделала еще один вдох. И только потом открыла глаза. Первой она увидела луну. Огромную. Неправдоподобно близкую. Она висела прямо над головой — такая большая, будто до неё можно было дотянуться рукой.

Василиса нахмурилась. Такого неба она никогда не видела.

Потом взгляд зацепился за тёмные силуэты. Сначала они показались ей причудливыми тенями, но постепенно глаза привыкли к серебристому свету, и тени обрели форму. Толстые ветви, покрытые мягким бархатным мхом. Они тянулись вверх, вниз, в стороны, переплетаясь между собой, словно пальцы исполина, который когда-то решил удержать небо.

На мгновение ей показалось, что всё вокруг замерло. Будто тысячи невидимых глаз молча наблюдали за ней, ожидая, когда она наконец поймёт, где оказалась. Она машинально сунула руку в карман и достала телефон.