Попаданка в Warhammer - сотрудница магазина "семёрочка"

Я никогда не видела ничего подобного. Это было ужасно и завораживающе одновременно.

Мы прошли через ангар.

Он был огромен. Потолок терялся где-то в темноте, а стены были уставлены истребителями, но какими-то неправильными. Я видела истребители в кино, по телевизору — обтекаемые, гладкие, как дельфины, честно, даже когда-то мечтала сфоткаться рядом со стелс-бомбордировщиком. Эти были угловатые, громоздкие, как будто их собрали в гараже у алкаша дяди Вовы из деталей от «Запорожца» и стиральной машины, но при этом от них исходило ощущение такой мощи, такой смертоносности, что у меня подкосились колени. Один стоял прямо посреди ангара, на каких-то ремонтных лесах, и вокруг него суетились люди в серых балахонах. На фюзеляже была нарисована та же лилия, что и на доспехах сестёр.

— Это «Молния», — бросила Кэтрин, заметив мой взгляд. — Истребитель прикрытия. Не пялься, мешок с говном. Ты недостойна даже смотреть на священную машину.

Я закрыла рот. Но продолжала смотреть. Потому что это было... красиво. В самом буквальном смысле слова.

Наконец, когда мы отошли от ворот достаточно далеко, чтобы стражница не могла нас услышать, Даника взорвалась.

— Сука! — прошипела она, сплёвывая кровь. — Какая же высокомерная, ебучая, святошная мразота! Ты видела, Кэтрин? Видела, как сестра-надзирательница такскала меня за волосы?! Как собаку?!

— Тише, — оборвала Кэтрин, оглядываясь по сторонам. — Услышат.

— Да в хуй я ставила эту тишину! — Даника пинала камешек, и он со стуком улетел в темноту коридора. — Когда я стану сестрой битвы, когда я буду одного с ней ранга, я найду её и вскрою ей горло. Вот этим самым ножом. Медленно. Чтобы она чувствовала каждый миллиметр лезвия.

Она выхватила откуда-то из-за пояса тонкий стилет и покрутила его в пальцах.

— А знаешь, что самое смешное? — Кэтрин внезапно ухмыльнулась. Это была первая настоящая ухмылка, которую я видела на её лице. — Вся её вера, вся её дисциплина, вся эта показная святость — это просто побочный эффект того, что её никто не трахает.

Даника замерла. Потом фыркнула. Потом засмеялась — злым, лающим смехом.

— Вот уж точно! — она вытерла кровь с разбитой губы. — Лет пятьдесят уже, наверное, без мужика, даже без пальца. Может ей на день рождения подарить ночь с космодесантником?

Они обе заржали. Громко, противно, запрокидывая головы. И в этом смехе было столько злобы, столько подавленной ненависти, столько обиды на весь мир, что мне стало... почти жаль их. Почти. Потому что через секунду Даника заметила, что я смотрю на неё, и её смех оборвался.

— Чего уставилась, мешок с говном? — рявкнула она. — Думаешь, раз тебя тащат к Аббатиссе, ты теперь особенная? Ты — никто. Ты — пустое место. Если Аббатисса решит, что ты бесполезна, я лично попрошу разрешения казнить тебя. И сделаю это медленно.

Я опустила глаза. Спорить не было сил. Да и смысла.

Мы шли дальше. Коридоры, лестницы, залы. Я уже потеряла счёт поворотам. В какой-то момент я заметила своё отражение в полированной металлической пластине на стене — и ужаснулась. На меня смотрела какая-то бомжиха. Волосы — колтун, слипшийся от крови и пота. Лицо — опухшее, с запёкшейся кровью под носом и на подбородке. Глаза красные, затравленные. Жилетка «Пятёрочки» порвана на плече. Бейджик «Галя» болтается на одной булавке. А ногти... мой маникюр.

Я подняла руку и посмотрела на пальцы. Это был ужас. Шеллак, который я делала всего неделю назад за три с половиной тысячи рублей облупился, облез, под ним была грязь, кровь и какая-то чёрная дрянь, въевшаяся в кутикулу. Два ногтя были сломаны под корень, ещё на одном зияла трещина. Я вспомнила, как выбирала цвет — «Кровавая заря», и мастерица Лена говорила: «С этим цветом вы будете королевой». Ага. Королевой мешков с говном. Три с половиной тысячи, сука. А могла бы купить на них пива и еды на неделю и смотреть «Рик и морти» заедая чипсами.

По пути Даника и Кэтрин, встречая своих сестер по вере отвечали на приветствия коротко и формально, а потом, как только встречные скрывались из виду, снова начинали шипеть и плеваться ядом.

— Слава Императору, сестра, — покорно произнесла Кэтрин, встречая в коридоре женщину в красной рясе.

— Слава Императору, — ответила та, окидывая нас цепким взглядом, и прошла мимо.

Через десять секунд Кэтрин уже цедила сквозь зубы: «Видела эту рясу, как у клоуна?! Интересно, что у неё там под рясой спрятано? Может, фляжка с вином? Или мечты о потери девственности с пьяным строителем?» делилась Даника с Кэтрин, заливаясь хохотом.

Наконец мы остановились перед огромными двустворчатыми воротами. Они были деревянные — но не из обычного дерева, а из какого-то тёмного, почти чёрного, с вкраплениями серебра. По всей поверхности шла резьба — сцены мученичества, сцены битв, молитв. В центре, прямо на стыке створок, была вырезана гигантская лилия, инкрустированная перламутром. От ворот веяло холодом и чем-то ещё да так сильно, что любой нормальный человек понял – заходить сюда нельзя, даже если там ключи от рая.

— Тебе сюда, — сказала Кэтрин и толкнула меня в плечо. — Мешок с говном.

Я открыла рот, чтобы в тысячный раз сказать: «Меня зовут...»

Договорить я не успела.

Даника залепила мне пощёчину — не такую сильную, как раньше, но достаточную, чтобы я впечаталась лицом в створку ворот. Из глаз посыпались искры, и на секунду мне показалось, что лилия на дереве засветилась красным.

— Пиздуй, — бросила Даника. — И молись. Мы будем ждать снаружи, и ты пожалеешь, что вообще родилась.

Они развернулись и ушли — стук каблуков становился всё тише и тише, пока не стих совсем. Я осталась одна. Перед гигантскими воротами. В чужой крепости. В чужом мире. С разбитым носом, сломанными ногтями и полным непониманием, что, блять, происходит.

Я толкнула створку. Она поддалась на удивление легко, без скрипа, без звука, и я шагнула внутрь.

Это был храм. Огромный, невероятный, невозможный. Потолок терялся где-то в вышине, такой высокий, что там, наверху, клубился туман или дым — я не могла разобрать. Стены были уставлены какими-то монохромными витражами, пятьдесят оттенков чёрного и алого. Пол был из полированного обсидиана, такого чёрного и гладкого, что я видела в нём своё отражение — и быстро отвела взгляд от этого уёбища.

Вдоль стен стояли статуи. Десятки статуй. Все — женщины в доспехах. У некоторых не было лиц — только гладкая поверхность. У некоторых вместо глаз горели огни. И все они смотрели на меня.

В центре храма, на возвышении, к которому вели тринадцать мраморных ступеней, стоял трон. Он был высечен из белого камня, но белизна эта казалась болезненной, как кожа у трупа. На подлокотниках были вырезаны молитвы — длинные, на неизвестном мне языке, буквы впивались в камень, как вены.

На троне сидела женщина. Аббатисса.

Она была старая — очень старая, я поняла это не столько по лицу, сколько по ощущению, которое от неё исходило. Ей могло быть сто лет. Или двести. Лицо её было покрыто сетью тонких морщин, но черты оставались острыми, властными, как у хищной птицы. Волосы, абсолютно седые, были убраны под высокий головной убор. Одежды — пурпурные с золотом, тяжёлые, многослойные. На груди висела аквила — двуглавый орёл из тёмного металла. Глаза — выцветшие, почти бесцветные в которых горел холодный огонь всепоглощающего фанатизма, вызывая образ, сразу дающий понять, что Ведьмак бы точно нашел здесь работу. Впрочем, даже не знаю, если честно, кто бы из них победил.

Я подошла ближе. Ноги дрожали. Колени подгибались. Я не знала, что делать — падать на колени? Кланяться? Целовать пол? В «Пятёрочке» меня этому не учили. В «Пятёрочке» меня учили улыбаться и говорить «ваша сдача, спасибо за покупку».

— Подойди, — произнесла Аббатисса. Её голос был сухой, как шелест пергамента, но он наполнял всё пространство храма, отражался от стен, от статуй, от витражей.

Я подошла. Остановилась у подножия лестницы. Подняла голову.

— Кто ты? — спросила она.

— Меня зовут... — я запнулась. — Галя. Меня зовут Галя.

В голове пронеслось: «Галя, блядь. Я теперь Галя. Официально. Надо будет привыкнуть. Галя, Галя, Галя»

— Откуда ты, Галя?

— Из... издалека, — выдавила я, поднимая руки в стиле «сикс севен». — Из «Пятёрочки».

Аббатисса молча смотрела на меня. Я поняла, что «Пятёрочка» для неё — пустой звук.

— Это магазин, — пояснила я. — Продуктовый. Я там работала.

— ты из какого-то далекого сектора?, — спросила Аббатисса.

Я хотела ответить «да». Но мой внутренний голос, тот самый, который всегда доводил меня до беды, уже орал: «Скажи ей: "Нет, блядь, я из соседнего гастронома, у нас тут акция на пельмени, не желаете?" Господи, Галя, заткнись, заткнись, не смей!»

— Да, — сказала я вслух. — Наверное. Я не знаю, как здесь оказалась. Какая-то женщина дала мне корону, и...

— Корона? — Аббатисса подалась вперёд. В её бесцветных глазах что-то вспыхнуло. — Опиши её.

— Маленькая. Из металла, который меняет цвет. И от неё шёл дым. И там была надпись: «Во мраке тёмного будущего есть только война».

Аббатисса откинулась на спинку трона. Долго молчала.

— Ты из Варпа, — сказала она наконец.

— Из чего?

— Ты пришла из Варпа, — сказала она. — Это видно по твоей душе. Она чужая и пахнет иным миром. Ты — ересь.

«Чего? — подумала я. — Какой, блядь, варп? Я из спального района, у меня кредит за холодильник и аллергия на мандарины!»

— Нет, — сказала я твёрдо. — Я не из... оттуда. Я из обычного города. У нас есть электричество. И горячая вода. И интернет. И...

— Ты лжёшь, — перебила Аббатисса. — Или ты лжёшь, или ты не понимаешь, что с тобой произошло. В любом случае, это не меняет сути.

Она встала. Медленно, величественно, как ожившая статуя.

— Ересь есть ересь, — произнесла она. — Источник не имеет значения. Ты — чужеродный элемент и потенциальная угроза. Тебя следует очистить огнём.

— Что?! — у меня перехватило дыхание. — В смысле... очистить?

— Сжечь на костре, — пояснила Аббатисса будничным тоном, каким я когда-то говорила «проверьте срок годности». — Во славу Императора!

Из теней за колоннами выступили две фигуры в силовой броне. Сестры битвы. С болтерами в руках.

И тут меня прорвало.

— Вы что, совсем ебанулись?! — заорала я, забыв о страхе, о дисциплине, о том, что надо кланяться и целовать пол. — Вы тут блять косплеите религиозную секту со своими фриковатыми правилами и делаете вид, что вы совсем не ведьмы, а стоило прийти девушке с нормальными убеждениями, так внезапно ведьмой, которую нужно сжечь на костре, стала я?! КАКОГО ХУЯ?!

Сёстры сделали шаг ко мне. Аббатисса подняла руку, останавливая их.

— У тебя острый язык, дитя, — сказала она. — Но острый язык не спасёт тебя от пламени. Только вера. А у тебя её нет.

Я стояла, тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Мысли неслись хаотично. Она серьёзно. Она абсолютно, блядь, серьёзно. Они меня сожгут. Прямо здесь. Прямо сейчас. И никто не спасёт, никто даже не узнает.

Я вспомнила «Пятёрочку». Очередь. Тушёнку. Кредит. И вдруг поняла — там был ад, но там я хотя бы была жива. А здесь я умру. По-настоящему. На костре. За то, что я... кто? Еретичка? Ведьма? Порождение Варпа, что бы это ни значило?

Я сделала единственное, что пришло в голову. Единственное, что могло отсрочить смерть. Я упала на колени.

— Я хочу служить вам, — сказала я, глядя в пол. — Пожалуйста. Я хочу служить Императору. Я сделаю всё, что скажете. Всё.

Тишина. Долгая, звенящая тишина, нарушаемая только гулом факелов и моим собственным дыханием. Я не поднимала глаз. Я смотрела в обсидиановый пол и видела в нём своё отражение — жалкое, разбитое, дрожащее.