Попаданка в Warhammer - сотрудница магазина "семёрочка"

Я не успела ответить. Потому что вторая схватила меня за волосы.

Её хватка была ещё страшнее. Первая хотя бы делала это нехотя, лениво, как будто делала одолжение. А эта дёрнула меня вверх резко, сильно, с какой-то животной яростью. Я взлетела в воздух, чувствуя, как трещат корни волос, как кожа головы натягивается, готовая лопнуть, как перезрелый арбуз. Слёзы брызнули из глаз от боли.

Эта вторая была немного другой. Тоже белые волосы, словно их выбелили жидким азотом, стриженные в короткое каре.

Она сорвала с моей груди бейджик. Тот самый, старый, Галин, который я надела утром от безысходности, когда мой собственный куда-то запропастился.

— Здесь написано «Галя», — произнесла она, держа меня за волосы одной рукой и поднося бейджик к моему лицу другой.

— Это ты, Галя?! Отвечай!

— Я... — начала я…чтобы сказать, что это просто бейжик, но договорить не успела.

Она влепила мне пощёчину. Эта пощёчина была как удар кувалдой. Моя голова дёрнулась в сторону, из уголка рта брызнула слюна с кровью, в ушах зазвенело, а перед глазами всё поплыло. Я почувствовала, как шатаются зубы, и на секунду всерьёз испугалась, что они сейчас вылетят — все разом, как кегли в боулинге.

— Отвечай! — рявкнула она. — Как здесь оказалась, блядь?!

— Я не знаю! — закричала я, выплёвывая кровь. — Не знаю! Сама не понимаю!

Я сама удивилась своему ответу. Но что я ещё могла сказать? Что странная блондинка, похожая цветом волос на них, дала мне корону, которую вытащила наверное из жопы, и я надела её на голову? Что я перенеслась сюда из мира, где люди ходят в супермаркет за хлебом, а не хуярят друг друга лбом в переносицу среди радиоактивной пустоши? Они бы точно меня пристрелили. А может, и так пристрелят. В любом случае, терять нечего.

— Очень херовый ответ, — сказала вторая и отступила на шаг.

Я увидела пистолет. Он был огромный. Массивный. Чёрный, с серебряными вставками и какими-то светящимися рунами на стволе. Он был больше похож на ракетницу, чем на оружие. На ракетницу, которую скрестили с артиллерийским орудием и для верности обмакнули в чёрную краску. Дуло смотрело мне прямо в лицо, и я понимала, что если она выстрелит, от моей головы не останется даже мокрого места. Даже волос и зубов, которые она чуть не выбила.

— Я, я из «Пятёрочки»! — затараторила я, чувствуя, как кровь из разбитого носа заливает рот и подбородок. — Я сотрудник торгового зала! Я не знаю, где я! Пожалуйста, помогите мне!

— Может, она псайкер? — вслух подумала та, что держала меня за волосы. Она отпустила меня, и я мешком рухнула обратно на землю. — Нестабильный псайкер, выживший после взрыва. Пристрелим её здесь, время теряем. Одной проблемой меньше.

— Даника, — сказала первая — та, с белыми волосами, — у тебя что, сперма после отлизывания настоятельнице все мозги промыла? Нам дали задание найти выживших и привезти в крепость. Приказ Аббатиссы. Помнишь такое слово — «приказ»? Или ты только «член» и «минет» помнишь?

Я лежала на земле, уткнувшись лицом в пепел, и слушала этот разговор, пытаясь осознать, что, происходит. «Псайкер»? «Аббатисса»? Кто эти люди?!

— Да ладно? — огрызнулась та, которую назвали Даникой. — А я думала, мы здесь остатки веры в императора ищем.

Та, которую назвали Кэтрин, — скрестила руки на груди. Теперь я видела её лучше. Доспехи были чёрные, с алым подбоем. А в кобуре на бедре — такой же огромный пистолет, как у Даники. Интересно, они его выдают вместе с каблуками? Или нужно заслужить?

— Ты такая дерзкая на язык сейчас, а в крепости два слова не можешь связать, кроме «прошу прощения, ваше достопочтенность», «я всё поняла» «я живу ради веры в Целестину», — процедила Кэтрин. — Там ты как шёлковая, а здесь — прям героиня. Может, тебе на поле боя сходить? Посмотрим, как ты ебалом щелкать начнешь, когда орки придут.

Даника шагнула к ней ближе. Стук каблуков стал громче, агрессивнее. Я аж вжалась в землю, ожидая, что они сейчас начнут драться прямо на мне.

— Кэтрин, ты сама-то пробовала сказать что-нибудь кроме того, что хотят от нас услышать о любимой всепоглощающей вере? — Она выплюнула слово «вере» как ругательство. — Хоть раз? Хоть одну живую мысль, а не строчку из Священного Устава? Ты как пластинка, которая заела. Вера, вера, вера. А я хочу знать, почему мы вообще здесь, а не там, где...

— Ещё раз начнёшь попирать веру, — перебила Кэтрин ледяным тоном, — или высказывать сомнения о наших догмах, то пуля из моего болтера вылетит из твоего затылка через твой гнилой ротик. И поверь, мне будет насрать.

Она выхватила пистолет-болтер — одним молниеносным движением, которого я даже не заметила, — и приставила дуло к лицу Даники. Прямо к переносице. Та не дрогнула. Даже не моргнула. Только улыбнулась своей кривой улыбкой.

— Кстати, у тебя на болтере столько слюны, как будто ты его в рот брала, — усмехнулась Даника, не отводя взгляда. — Соскучилась по членам, дорогуша? Бедняжка. Может, мне организовать тебе свидание с каким-нибудь сервитором? У них, говорят, есть специальные насадки.

— Заткни свою пасть, пока я тебе её не закрыла навсегда, — процедила Кэтрин, но пистолет не опустила.

— А то что? Выстрелишь? И как ты объяснишь Аббатиссе, что убила свою единственную напарницу из-за шутки про минет? «Ваше достопочтенность, она сказала, что я сосу болтер, и я не выдержала». Красиво. Очень по-сестрински.

Я лежала на земле, истекая кровью, и смотрела на двух психованных девок в доспехах, которые разговаривали под дулом огнестрельного оружия у лица посреди мёртвой пустоши, и понимала: я попала в такой пиздец, из которого нет выхода. Похоже это хуже, чем в «Пятёрочкё», и возможно, даже хуже чем ревизия с разделением недостач на всех сотрудников.

— Будем присматривать за ней вместе, — наконец выдавила Кэтрин, убирая болтер. — Тащи её, и молись, чтобы она оказалась полезной, иначе я лично попрошу Инквизитора разрешить мне выпотрошить её на алтаре. Медленно и с молитвами.

Кэтрин не ответила. Только сжала кулаки так, что костяшки побелели. Потом развернулась на каблуках и зашагала прочь.

А Даника снова схватила меня за волосы и потащила.

— Вставай, мешок с говном, — сказала она мне через плечо. — Если будешь заставлять меня ждать, я отрежу тебе ноги и потащу оставшуюся часть, потому что она легче.

Я встала. Вернее, попыталась. Ноги дрожали, нос распух и, кажется, был сломан в двух местах, кровь всё ещё текла по подбородку и капала на остатки моей зеленой жилетки «Пятёрочки», которая каким-то чудом всё ещё была на мне. Грязная, порванная на плече, в каких-то бурых пятнах, но родная. Последний кусочек дома. Единственное, что напоминало мне о том, что я — Катя, а не Галя. Катя, блядь, а не Галя!

Даника тащила меня за волосы, как пьяный муж тащит жену за шкирку. Я спотыкалась, падала, поднималась и снова спотыкалась. Земля под ногами была неровная, вся в каких-то рытвинах и обломках. Мы шли мимо гигантских воронок, заполненных чёрной, маслянистой водой, которая воняла так, будто в ней утонула вся химчистка разом. Мимо остовов машин, настолько искореженных, что я даже не могла понять, были ли они вообще машинами или это просто куски металла, которые кто-то жевал и выплюнул.

Трупов вокруг нас были тысячи. Они лежали везде — вповалку, друг на друге, целыми грудами, как будто кто-то решил устроить самую страшную распродажу частей тела в истории. Некоторые были целые, с остекленевшими глазами и ртами, открытыми в беззвучном крике. Вонь стояла невыносимая.

— Привыкай, — бросила Даника, не оборачиваясь. — Это ещё цветочки. Вот когда гниль начнёт шевелиться и вставать — тогда самый кайф. Тогда ты узнаешь, что такое настоящий страх.

Я, собравшись с духом и с остатками смелости, спросила дрожащим голосом:

— А вы кто такие? Пожалуйста, скажите мне. Я ничего не понимаю. Я просто хочу понять что происходит.

— Мешок с дерьмом не усвоил урок про то, кто задаёт вопросы? — бросила Кэтрин через плечо, не оборачиваясь. Голос её сочился ядом.

— Её перебила Даника с кривой усмешкой. — Мы сёстры битвы.

— Не позорь сестёр битвы своим существованием, — тут же процедила Кэтрин, и в её голосе зазвучала такая ненависть, что я удивилась, как они вообще до сих пор не поубивали друг друга. — Я послушница, т.е. кандидатка в сёстры битвы. И я стану сестрой битвы, когда пройду все испытания. А вот эта, что держит тебя за волосы – тоже кандидатка, — её наверняка завербовали в каком-то борделе, где она дрочила любому желающему за дешёвое вино. Оттуда и её манеры, одежда и словарный запас.

— А я вообще не представляю, сколько сил и сколько сестёр понадобилось, чтобы оторвать твой ротик от члена, когда они тебя забирали в храм-крепость, — с лёгкой усмешкой парировала Даника. — По твоему словарному запасу сразу понятно, что ты была шлюхой.

— Я иногда себя ловлю на мысли, что лучше брать в рот, чем находиться в обществе с тобой, — процедила Кэтрин, сжимая кулаки.

— А я иногда ловлю себя на мысли, что твой рот вообще твоё единственное оружие, — парировала Даника, сверкнув глазами. — Потому что с мечом и болтером ты обращаешься хуже, чем новобранец с лазганом. Может, тебе и правда стоит вернуться к старой профессии? Там ты хотя бы была на своём месте. На коленях.

Я боялась вмешиваться в их разговор. Я просто брела, спотыкаясь о трупы и молясь, чтобы меня не стошнило прямо на чьи-то останки. Боль в носу пульсировала, перед глазами плыли круги, и где-то на границе восприятия я видела спину Даника, шагающей впереди с прямой, как шомпол, осанкой. Даже здесь, в этом аду, посреди миллионов мёртвых тел, она шла как королева. Как самая высокомерная сука во всей галактике, хотя была всего лишь какой-то послушницей хуй знает кому. И я её уже ненавидела. Всей душой.

Через какое-то время— на горизонте показалась стена.

Она была огромная. Серая, мрачная, уходящая в небо на сотни метров, а может, и на километры — я не могла оценить масштаб, потому что всё ещё была в полубреду. Вся усеянная орудийными башнями, антеннами, какими-то готическими шпилями и изображениям мучениц из камня. Из-за стены поднимался дым — чёрный, густой, маслянистый. Пахло гарью, ладаном и чем-то древним, пыльным — как если бы самый огромный завод по переработке отходов в моём родном городе внезапно решили объединить с собором Святого Петра, а потом облили всё это серым бетоном, и внутри этой конструкции, как в топке, столетиями жгли еретиков.

Я поймала себя на мысли, что меня там убьют, без каких-либо других вариантов.

— Крепость Святой Агнессы, — сказала Даника то ли мне, то ли самой себе. Она остановилась, и я воспользовалась передышкой, чтобы отдышаться и вытереть кровь с лица. — Здесь будет твоя могила. Добро пожаловать, Галя.

— Меня зовут Катя, — прохрипела я, вытирая кровь с губ рукавом.

Она развернулась. Посмотрела на меня своими тёмными глазами, и в них на секунду мелькнуло что-то похожее на сочувствие. Но только на секунду.

— Ты даже не представляешь насколько мне похуй, — сказала она. — Теперь ты Галя. И лучше бы тебе к этому привыкнуть, потому что здесь никому нет дела до этого. Есть только Империум. Есть только война и ты — маленький, вонючий, никчёмный мешок с дерьмом, который должен доказать, что достоин сделать ещё один вдох.

Она снова схватила меня за волосы, и мы пошли к огромным вратам, которые медленно, со скрежетом, открывались перед нами.

«Господи, — подумала я, спотыкаясь и чувствуя, как слёзы снова текут по щекам, смешиваясь с кровью и грязью. — верните меня пожалуйста обратно. Я больше никогда не буду жаловаться. Я буду приходить на работу на час раньше. Я буду улыбаться каждому покупателю, даже тому мудаку, который требует свежий хлеб в одиннадцать вечера. Я лично найду того, кто пиздит тушёнку, и сдам его с потрохами. Только верните меня. Пожалуйста. Пожалуйста...»

Но никто мне не ответил. Только вороны на шпилях закаркали хрипло и злорадно, будто смеялись над моей наивностью. И врата захлопнулись за спиной с глухим, металлическим лязгом, отрезав меня от всего, что я когда-либо знала.

Глава 3. Ведьма на костре

Крепость изнутри напоминала помесь готического собора, военной базы и туберкулёзного диспансера. Свет лился откуда-то сверху, тусклый, красноватый, как от заходящего солнца, хотя никакого солнца в этом проклятом мире я вообще ещё не видела, зато его с успехом заменяло красное небо, и я даже боялась предположить почему именно оно было красным. Внутри, горели факелы, свечи и тени от них исходили на стенах совершенно не так, как должны.

Стены уходили вверх на десятки, может, сотни метров. Серый камень, грубо отёсанный, но при этом покрытый такой выдроченной резьбой, что у меня глаза разбегались — и это при том, что один глаз уже заплыл после знакомства с Кэтрин и Даникой. Готические арки, шпили, статуи. Статуи были огромные, метра по четыре, не меньше — все женщины в доспехах и развевающихся плащах, как модели на показе «Армагеддон Fashion Survival Week». У каждой в руках оружие — мечи, щиты, многоствольные орудия, невообразимые зубчатые клинки, напоминающие самых элитных боссов в Дьябло, до которых нужно целый год качаться, чтобы за час геймплейного экшена в топовом обвесе отнять у него лишь десять процентов от общего хп.

Лица у статуй были без эмоций, но смотрели они на меня так, что мне казалось, что они осуждают каждый мой поступок в жизни, особенно когда не купила биткоины двадцать лет назад, на деньги, спизженные у отца. Тридцать тысяч, отложенные на отпуск, кажется, в Анапу, были с удовольствием проёбаны за неделю, а могла бы уже иметь так много бабла, что стала бы инфоцыганкой и продавала курсы успешного успеха каждой мечтающей пизде о комфортной жизни эскортницы в Монако на кредитные деньги. Такие воспоминания отдавались болью, но даже из той трагедии я не вынесла никаких уроков. Меня уже начинало тошнить. От всего этого места, от запаха, от вида, от ощущения абсолютной безнадежности, от само угрызений совести глядя на эти огромные статуи.

Мы вышли в огромный зал, который оказался тренировочным полигоном. В центре зала, две сестры битвы с белыми волосами, тренировались друг с другом в попытке убить. Они были совершенны и невероятно быстры.

— Святая тушёнка, — прошептала я — с таким мастерством можно ваншотить бойцов в UFC и выступать на олимпиадах во всех сольных категориях забирая золото.

Кэтрин хмыкнула.

— Сестра Изабель и сестра Соёнг. В прошлом году Соёнг завалила десять орков за одиннадцать секунд. А до пострига работала швеёй в мире-улье.

«Швеёй. Ебаный в рот. Из швеи — в машину для убийства орков. А я из кассира — в мешок с говном. Карьерный рост, сука, не у всех одинаковый»

Я уже понимала, что умру здесь, и меня накрыло размышлениями. Осознание, что моя прожитая жизнь была полным дерьмом в такие моменты душит особенно сильно. Не из-за «Пятёрочки», не из-за кредита, а из-за меня самой, потому что я была той ещё пиздой, самой натуральной с документами и печатью.

Вспомнила бывшего, Лёша-айтишник, который не помнил мой день рождения, но зато наизусть знал пароль от Wi-Fi всех соседей в подъезде, коллекционировал термопасту и мог два часа обсуждать, какой софт лучше оптимизирует порно в VR-очках.

Я ведь реально думала, что айтишники — это богатые люди, а оказалось, они все охуеть какие разные. Кто-то за отрисовку логотипа десять на десять пикселей получает миллионы, а мой работу годами не мог найти, сидел на моей шее и ныл, что рынок перегрет. А секс ним... это бляяяяяяяяяяяяяяяяя. Член у него стоял разве что на новости об обновлении андроида и на сезонные скидки игр в стиме в редкий месяц повышенного кешбэка от банка. И когда я ему изменяла, с кем попало, — я, разумеется, тут же становилась шлюхой. В его глазах. В глазах его мамы. В глазах всего этого ебучего подъезда с его ебучим Wi-Fi. Да и в пизду их всех.

За всю свою жизнь я гордилась лишь одним поступком - это как я насрала на кресло бывшего начальника в магазине бытовой техники. Он орал на сотрудников каждый божий день. За невыполнение плана, за то, что не впарили сраную мультиварку бедной пенсионерке, за то, что чайник стоит не под тем углом. Я зашла в его пустой кабинет, сняла джинсы и оставила подарок. Прямо на дорогущем кожаном кресле, которое он всем хвастался. Меня, конечно, уволили с позором и грозились завести дело о порче имущества, но это того стоило. Чувствовала себя прямо как Эмбер Хёрд на кровати у Джонни Деппа.Мы уже практически прошли половину крепости как вдруг раздался очень громкий и отчетливый приказ:

— СТОЯТЬ!!! — скомандовала одна из сестер, и я послушно замерла. Даника и Кэтрин всё ещё держали меня за волосы, но теперь как-то лениво, без прежней ярости.

Перед нами, у входа во внутренний двор, стояла настоящая сестра битвы.

Я это поняла сразу, ещё до того, как мой мозг успел обработать детали. От неё исходило такая аура абсолютной, неколебимой, фанатичной убеждённости. Если Кэтрин и Даника были как дворовые собаки — злые, кусачие, но всё же собаки, — то эта женщина была волчицей. Матёрой, опытной и смертельно опасной.

Она стояла, расставив ноги в тяжёлых сабатонах. Доспехи её были не чета доспехам послушниц — настоящая силовая броня, чёрная с золотой окантовкой на наплечниках. Шлема на ней не было, Глаза — стального цвета, холодные, как дуло болтера, который она держала в руках

Она смотрела на Кэтрин и Данику. И в её взгляде было ровно такое же презрение, с каким Даника смотрела на меня. Я чуть не рассмеялась в голос. Пищевая цепочка!

— Послушницы Даника и Кэтрин, — произнесла стражница. Её голос был низкий, грудной, и каждое слово она выговаривала так чётко, будто чеканила монету. Или вбивала гвозди, прямо в крышку моего гроба. — Кого привели?

— Выжившая, сестра-надзирательница, — отрапортовала Кэтрин, вытягиваясь по стойке смирно и опуская глаза в пол. Вся её недавняя спесь испарилась без следа, как у Ивлеевой после вечеринки — Кэтрин продолжала — выжившая обнаружена в эпицентре орбитального удара. Обстоятельства выживания неясны. Возможно, псайкер.

— Возможно? — стражница приподняла бровь. — Ты притащила в крепость Святой Агнессы непроверенного субъекта с формулировкой «возможно»? Ты хоть понимаешь, послушница, что «возможно» — это не ответ, а признание недостаточного рвения в желании подготовить более подходящий ответ?

Кэтрин стиснула зубы. Я видела, как желваки заходили под её фарфоровой кожей.

— Она утверждает, что не понимает, как здесь оказалась, — вмешалась Даника. — Мы сочли необходимым доставить её для...

— Ты сочла? — перебила стражница, переводя ледяной взгляд на Данику. — Ты? Послушница, которая на прошлой неделе получила пять ударов плетью за то, что заснула на ночной молитве? Ты сочла что-то необходимым? Твоё дело — подчиняться, а не соображать. Думать за тебя будут старшие по званию. Молоток не думает, молоток бьёт. Поняла меня?

— Так точно, сестра-надзирательница, — выдавила Даника, и я с изумлением увидела, как она, та самая Даника, которая пять минут назад говорила про сперму и отлизывание, сейчас покорно склонила голову и уставилась на носки своих сапог.

— А это что? — стражница указала на меня пальцем в бронированной перчатке. — Почему она в грязи? Почему в крови? Вы должны были доставить объект в целости. А вы его... волокли?

— Она сопротивлялась, сестра-надзирательница, — солгала Кэтрин.

— Правда? — стражница шагнула ко мне. Я невольно вжала голову в плечи. Она взяла меня за подбородок — совсем как Кэтрин недавно, но её хватка была ещё страшнее. Она заглянула мне в глаза, и на секунду мне показалось, что она видит всё. Всю мою жизнь. «Пятёрочку», Галю, гнилые помидоры, кредит, просрочку, Морден Ваал с короной — всё, до самого дна и сейчас оценивает меня, как кусок мяса по категории: А — годен, Б — условно годен, В — в утиль.

— Дрожит, — констатировала она. — Зрачки расширены. Пульс учащённый. Язык тела — жертвы. И она сопротивлялась? Врёшь, послушница! Она не умеет сопротивляться. Вы её просто били, потому что вам было скучно и потому вы путаете служение Императору с удовлетворением собственных садистских наклонностей.

Она отпустила мой подбородок и повернулась к Данике.

— Послушница, — сказала она ледяным тоном. — Ты ведь знаешь, что сказано в Катехизисе Послушания? Параграф сорок седьмой?

Даника побледнела.

— «Истинное служение есть отказ от себя», — процитировала она едва слышно.

— Именно, — кивнула стражница. — А что ты думаешь о себе? Ты думаешь, что ты особенная. Ты думаешь, что тебя ждёт слава. Я вижу это в твоих глазах полных похоти! Тщеславие. Гордыня. Эгоизм.

Она сделала ещё один шаг к Данике.

— До меня доходят слухи о твоем бесконечном сквернословии, послушница.

Даника вздрогнула. Открыла рот.

— Я... сестра-надзирательница, я...

— Молчи. Я знаю ответ. Больше, чем о своём долге. Больше, чем о своём Императоре. Ты — гнилой плод на древе Адепта Сороритас. И если ты не изменишься, я лично прослежу за тем, чтобы тебя отправили в Покаянный Легион. Там ты узнаешь, чего стоят твои низменные мысли.

Даника опустила голову ещё ниже. Я видела, как побелели костяшки её пальцев, сжатых в кулаки. Но она молчала.

Стражница отвернулась от неё — и в этот момент Даника, видимо, решила, что разговор окончен, и позволила себе расслабиться. Её плечи опустились, и она едва слышно выдохнула.

— наконец-то заткнулась, — прошептала она

Стражница развернулась молниеносно — я даже не заметила движения, просто услышала звонкий, хлёсткий звук удара. Тяжёлая бронированная перчатка впечаталась в лицо Даники с такой силой, что та отлетела назад, споткнулась и начала падать. К ней подошла надзирательница, схватила её за волосы — точно так же, как сама Даника держала меня.

Даника согнулась пополам, из разбитой губы потекла кровь.

— «Не все находят умиротворение в вере, некоторых исправляет только смерть», — произнесла стражница, наклоняясь к самому уху послушницы. Её голос был тих, но каждое слово звучало как удар колокола. — Запомни это, послушница Даника. Вбей в свою пустую голову, потому что в следующий раз я не буду такой милосердной.

Она разжала пальцы, и Даника рухнула на каменный пол, хватая ртом воздух. Кэтрин стояла рядом, не смея шевельнуться. Её лицо было бледнее обычного.

— Встать, — скомандовала сестра-надзирательница — И отвести выжившую — она кивнула на меня, — к Аббатиссе. Немедленно и молитесь, чтобы она была полезной. Если вы притащили в крепость бесполезный мусор, я припомню вам это на следующей исповеди, а исповедь у меня, как вы знаете, с пристрастием.

— Так точно, сестра-надзирательница, — хором ответили Кэтрин и Даника. Даника поднялась, вытирая кровь с губы. Она даже боялась смотреть на стражницу, похоже инстинкт не опиздюляться лишний раз работал даже здесь. Даника смотрела в пол, но я видела, как в её тёмных глазах полыхает ненависть — чистая, белая, раскалённая.

— Идите, — бросила стражница и снова заняла свой пост у ворот, скрестив руки на груди и устремив взгляд куда-то в пространство.

Я, конечно знатно тут охуевала. Нет, серьёзно. Я повидала всякого в «Пятёрочке» — и истерики покупателей, и драки за последнюю упаковку гречки по скидке, и бабок, которые проклинали меня за то, что у них скидочная карта не сработала. Я думала, что знаю, что такое дисциплина. Я ошибалась. Я не знала о дисциплине ни-ху-я. И всё это — во имя веры? Во имя Императора? Кто, блять, этот Император, которому служат такие женщины?

Меня снова схватили за волосы и куда-то потащили. На этот раз это была Кэтрин. Мы шли по бесконечным коридорам крепости, и я крутила головой, пытаясь запомнить дорогу, но быстро поняла, что это безнадёжно. Крепость была лабиринтом. Готические арки сменялись мрачными залами, залы — узкими лестницами, лестницы — снова коридорами. Повсюду горели факелы с синеватым пламенем. Повсюду были статуи — святые, мученики, воины.

Стены были увешаны гобеленами. Огромными, в несколько этажей высотой, выцветшими от времени. На них были изображены битвы — но не такие, как в учебниках истории. Никаких там коней, рыцарей, флагов. На этих гобеленах космические десантники в огромной броне рубили демонов цепными мечами. Женщины в таких же доспехах, как у моих похитительниц, сжигали огнемётами города. Гигантские машины, похожие на шагающие соборы, крушили орды уродливых тварей с клыкастыми пастями. И всё это — в огне, в дыму, в крови.