Сципион Африканский. Император Испании

Дальше текст расплывался перед глазами, он читал, но слова не складывались в смысл:

«...армии проконсулов Публия и Гнея Корнелиев Сципионов были завлечены в ловушку из-за предательства местных племен, оба войска были разгромлены наголову, потери огромны, сам проконсул Публий Корнелий Сципион пал в бою, сражаясь в первых рядах, пытаясь вывести своих людей из окружения, твой дядя Гней Сципион позже выступил с мстительной операцией, но был ранен, захвачен в плен и позднее казнен, остатки наших сил удерживают лишь небольшой плацдарм к северу от Ибера. Испания, по сути, потеряна...»

Папирус выпал из его рук и мягко опустился на земляной пол палатки. Публий не двинулся. Он сидел, уставившись в пустоту перед собой. Он не чувствовал горя, не чувствовал боли, только пустоту, в которую рухнул весь его мир. Отец и дядя — опоры рода. Его герои, его пример — погибли в грязной, коварной ловушке, брошенные теми, кого они защищали. Преданные, как Капуя предала Рим. Иронический, чудовищный круг.

Его взгляд упал на перстень, он медленно поднял его. Холодное железо, на печатке символ рода. Символ, который теперь лежал на его ладони. Это его наследство, наследство долга, мести и безнадежного положения. Теперь он был главой семьи. Испания, тот самый тыл, который отец и дядя должны были удержать, чтобы Ганнибал не получил подкреплений, теперь превратился в открытые ворота для нового вражеского вторжения. Гасдрубал Баркид теперь мог спокойно собирать армию для похода в Италию. Все, чего добились здесь, под Капуей, все уроки терпения и силы, — все это могло быть перечеркнуто одним ударом из-за Пиренеев. В пустоте, где секунду назад не было ничего, внезапно вспыхнул огонь, синий, неумолимый огонь решимости. Он сжал перстень в кулаке так, что металл врезался в кожу.

«Tempus venit… fili noster, tu paratus es, et nos parati sumus, te adiuvabimus, Hispania te exspectat… Пришло время… наш сын, ты готов, и мы готовы, мы поможем тебе, Испания ждет тебя…» — отозвался знакомый шепот в голове Публия.

Они погибли не просто так, они погибли, защищая тыл Республики. Их поражение было не концом, а вызовом ему, Публию Корнелию Сципиону. Карфаген отнял у него отца и дядю. Карфаген насмехается над Римом в Испании. Карфаген посылает Ганнибала к стенам Рима. И тогда, в тишине полуразобранной палатки, в свете одинокой лампы, над пеплом Капуи и над тенью гибели отца, он дал свою клятву:

— Вы отняли у меня отца. Вы отнимаете у Рима Испанию, хорошо. Тогда я отниму у вас больше. Я отниму у вас все, я верну то, что потеряно. А потом я дойду до самого Карфагена. Я пойду туда, куда не решался пойти никто. И я положу конец этой войне. Полной, тотальной, беспощадной победой. И я сделаю это не так, как здесь. Я буду беспощаден к врагам, но я буду мудр с теми, кого можно привлечь. Я использую уроки Капуи и я исправлю ее ошибки.

Он надел отцовский перстень на палец. Он сидел плотно, как будто всегда был там. Публий встал. Пустота ушла, ее место заняли воля, цель и его судьба. Публий вышел из палатки. Ночь была ясной и холодной. На западе, за горами, за морем, лежала Испания. Там был его путь, его война, его судьба. Но сначала Рим. Ему нужно было явиться в сенат. Выслушать, возможно, упреки в адрес отца, принять наследство долга. Затем попросить то, чего никто не ожидал от юноши, — командование армией для испанской кампании. Он знал, что ему откажут, значит, нужно будет убедить. Нужно будет показать, что он единственный, кто понимает, как отыграть эту партию. Кто выучил уроки и готов их применить. Он посмотрел на догорающие огни на месте бывшего лагеря, на темный силуэт мертвого города. Публий Корнелий Сципион повернулся спиной к пепелищу и пошел готовиться к возвращению в Рим. В его походке была уверенность человека, который нашел свой путь и больше не свернет с него.

*****

Триумф под Капуей не был ни громким, ни радостным: не было пышного шествия по священной дороге сквозь ликующие толпы, не было триумфаторов на запряженных четверками белых коней колесницах, осыпаемых цветами. Вместо этого на Марсовом поле, за стенами Рима, где обычно тренировались легионы, состоялась суровая церемония. Квинт шел пешком, в сопровождении сенаторов и всадников, без пленных и трофеев. Войска стояли в безупречном строю, но не пели насмешливых песен, не отпускали шуток в адрес побежденных. Публий, стоя в первых рядах трибунов среди других молодых командиров, смотрел на церемонию отстраненно. Он видел, как Флакк, облаченный в просторную, вышитую золотыми пальмовыми ветвями тунику и тяжелую пурпурную тогу, поднялся по ступеням к скромному алтарю, сложенному из неотёсанных камней. Жрец подвел к алтарю белого, без единого пятнышка, быка. Животное, словно чувствуя свою участь, стояло смирно, лишь большие темные глаза отражали прыгающие огни факелов. Удар ритуального топора, теплая алая кровь хлынула в жертвенную чашу, а затем была возлита на камни, смешиваясь с пеплом от сожженных лавровых и дубовых ветвей — символом одержанной победы и сурового возмездия. Рим праздновал торжество закона над изменой. После завершения жертвоприношения Флакк обернулся к строю. Началась церемония награждения. Глашатаи выкрикивали имена отличившихся легионеров, центурионов, трибунов. Подходили, получали денежные премии, фалеры, торквесы, простые венки. Сцена была отработанной, механической. Сципион почти не слышал имен, его мысли блуждали где-то далеко, в лабиринтах недавних событий, в тенях, отбрасываемых кострами на стены обреченного города. Он вспоминал тихие, страшные моменты, звук последней, отчаянной вылазки, немые, полные ужаса глаза капуанской знати, когда они понимали, что Ганнибал бросил их на произвол судьбы.

– Военный трибун Публий Корнелий Сципион! – голос глашатая, пронзительный и четкий, вырвал его из раздумий.

Сципион сделал шаг вперед, вышел из строя. Песок Марсова поля мягко пружинил под сандалиями. Он прошел несколько десятков шагов и остановился перед возвышением, где стоял консул. Флакк смотрел на него своими усталыми глазами.

– За проявленную исключительную стойкость, за стратегическую инициативу, способствовавшую ускорению падения мятежного города, и за неуклонную верность долгу военный трибун Публий Корнелий Сципион удостаивается награды.

Флакк взял из рук ликтора массивную серебряную дисковую награду на толстом кожаном ремне. На диске была искусно вычеканена голова Медузы Горгоны — устрашающий лик, призванный обращать врагов в камень. Консул возложил фалеру на грудь Публия, застегнул ремень на пряжку за его спиной. Вес серебра и кожи ощутимо лег на грудь, пригвоздив к тунике льняную ткань.

– Республика помнит услуги верных сынов, – тихо, так, что слышал только Сципион, произнес Флакк. – Используй эту награду как напоминание не только о победе, но и о ее цене. И я чувствую: наши пути еще пересекутся.

Сципион склонил голову в формальном поклоне, приложив правую руку к сердцу. Он не чувствовал ни гордости, ни торжества, лишь физическую тяжесть металла на груди. Его взгляд, не удерживаясь на лице консула, скользнул мимо, через ряды солдат, через низкие осенние облака, к южному горизонту. Там, за холмами, за рекой Вултурн, все еще тлели угольки того, что когда-то было Капуей. Рим продемонстрировал с жестокостью, что он может простить поражение, слабость, даже глупость, но он никогда, ни при каких обстоятельствах, не простит сознательного, рассчитанного предательства. Публий повернулся и строевым шагом вернулся на свое место. «А теперь только вперед, в Испанию», – пронеслось в голове Сципиона.

Глава 3. Тяжелое наследство.

"Mea mihi conscientia plures est quam omnium sermo"Моя совесть важнее мне,

чем все пересуды.

Осень 210 года до н.э., Тарракон. Холодный осенний ветер, рожденный где-то в сердцевине Иберийского моря, неумолимо накатывался на каменистый берег, обрушиваясь на стены Тарракона. Он выл в узких улочках, срывая с глинобитных крыш последнюю поблекшую листву фиговых деревьев, швырял в побеленные известью стены преториума колючие брызги дождя, смешанного с соленой морской пылью. Даже дождь, начавшийся с рассветом и не думающий стихать, казался слезами самой провинции Испания, оплакивавшей своих павших защитников и встречавшей нового, юного и обреченного на проигрыш, как казалось многим, полководца.

Публий Корнелий Сципион, двадцати пяти лет от роду, проконсул, наделенный империем для ведения войны в Испании, стоял на краю деревянного причала, вглядываясь в серую, бурлящую пеной пучину.

В тот год он был воплощением юной мощи и божественной харизмы, которую получил от Юпитера. Представьте себе юношу, чей облик словно отлит из героев того века. Он был высок, строен и широкоплеч, прирожденный воин и властелин. Его длинные, густые золотисто-русые волосы, которые он, следуя моде эллинов, не стриг коротко, как прочие патриции, а носил чуть волнистыми, обрамляли благородное, чисто выбритое лицо. Его лицо было озарено внутренним огнем. Современники говорили, что у Сципиона были глаза как два пламени. Они, глубоко посаженные, обладали странным, гипнотическим блеском, который заставлял варваров отводить взгляд первыми. Говорили, что в моменты размышлений или молитвы в них отражалось небо, словно боги смотрели на мир его глазами. И боги разговаривали с ним шепотом и помогали в случае необходимости. У него был прямой, чуть орлиный нос и твердый подбородок, который выдавал недетскую волю. Он не носил доспехов тяжелее льняного панциря, отделанного серебром, чтобы не обременять тело, которое было воплощением грации. В 25 лет был его расцвет, возраст, когда Александр Македонский правил уже половиной мира. Когда Сципион шел даже по мрамору Римского форума, казалось, что он не касается земли. Из-за правильной осанки он всегда казался чуть выше ростом и чуть величественнее, чем был на самом деле. В нем чувствовался тот, кто заставит самого Ганнибала проиграть свое сражение.

Его ладья, небольшая и быстрая бирема «Венус», уже была пришвартована, и команда разгружала скромный багаж. За его спиной топтались тридцать отборных легионеров, присланных сенатом в качестве почетного эскорта, — больше как символ власти, нежели реальная сила. Символ того, что Рим помнит о своей самой дальней, истекающей кровью провинции. Он чувствовал тяжесть взглядов на своей спине. Взглядов матросов, городской стражи, редких торговцев, осмелившихся выйти под дождь. В них не было надежды, а только любопытство, скепсис, усталая покорность судьбе. Их взгляды как будто говорили, что прибыл еще один Сципион. Старшие легли в землю, теперь пришел младший, его ждет та же участь, его исход предрешен. Он сомкнул пальцы на холодной рукояти меча. Публий мысленно перенесся назад, на берег той же самой Испании. Тогда он был юношей, сопровождавшим отца, консула Публия Корнелия Сципиона, когда тот впервые вступал на эту землю, чтобы отнять ее у Карфагена. Тогда ветер был теплым, пахнущим розмарином и морем, а глаза легионеров горели предвкушением славы и добычи. Теперь же ветер выл, а в воздухе витал лишь привкус пепла и горечи.

– Публий.

Голос был тихим, но твердым, привычным, как удар собственного сердца. Назика, его брат, сын Гнея Сципиона, его друг, уже успевший прославиться бесстрашием в стычках в Испании. Назика подошел вплотную, заслонив от порыва ветра своим плащом. Его лицо, обычно оживленное ироничной усмешкой, сейчас было серьезным, линии рта под стриженными темными усами — жесткими.

– Препозит лагеря передал, что пропретор Гай Клавдий Нерон ожидает тебя в преториуме. Без лишней помпы, как ты и просил.

Сципион кивнул, не отрывая глаз от горизонта, где серое небо сливалось с серой водой в единую, безысходную хмарь.

– Как думаешь, Назика, чего он ждет? Еще одного командира, которому суждено пасть? Или просто исполнения формальности: временно передать командование перед моим неизбежным концом?

Назика хмыкнул: — Гай Клавдий — старый волк. Он служил еще под началом моего отца в Иллирии. Он просто ждет приказов и нового плана. Он удерживает Тарракон уже долго, хотя все тут посыпалось. А это о чем-то да говорит.

– Да, это говорит о том, что он умеет отсиживаться за стенами, – горько произнес Сципион, но тут же покачал головой, отгоняя несправедливую мысль. – Но нет, ты прав. Выживание здесь, сейчас, уже подвиг. Просто от этого запаха безнадежности тошнит. Он пропитал все, даже этот дождь.

– Тогда давай проветрим его, – Назика похлопал его по плечу с грубоватой фамильярностью, позволительной лишь брату. – Чем дольше мы топчемся здесь, тем глубже она въедается в кости. Армии нужен командующий, пошли, брат.

Сципион глубоко вдохнул, наполняя легкие холодным, соленым воздухом. В его жилах, казалось, заиграли давно забытые нотки почти болезненного возбуждения. Той самой смеси ужаса и азарта, что охватывала его когда-то давно, когда он бросился сквозь строй врагов, чтобы вытащить из седла раненого отца. Тогда он действовал без мысли, по велению крови. Теперь же думать предстояло за всех.

– Идем, – сказал он коротко, поворачиваясь спиной к бушующему морю.

Тарракон, главная римская цитадель в Испании, представлял собой гибрид полулагеря-полупоселения. Стоящие на постах легионеры не выпрямлялись при виде маленького отряда нового командующего, они лишь тупо поворачивали головы, следя за ним глазами, в которых читалась пустота, апатия, а у иных — немой укор.

«Они смотрят на меня как на призрака, – думал Сципион, шагая по центральной улице. – Призрака былой римской мощи».

До него доносились обрывки шепота, вырывавшиеся из-под кожухов и плащей:

– Вон идет еще один Сципион, только теперь младший щенок.

– Его отец здесь же сходил на берег. И где он теперь? Кости в земле.

– Его привезли похоронить нас всех окончательно.

– Тише, дурак, услышит же.

И Сципион правда все слышал. Каждое слово впивалось в сознание, как заноза. Только глаза, необычайно живые, метались из стороны в сторону, впитывая, фиксируя, анализируя: вот у барака сидит центурион, перевязывая окровавленную ногу молодому легионеру, перевязывает грубо, с лицом, искаженным болью и злостью. Вот двое солдат тащат носилки с телом, накрытым грязной тканью, из-под края свисает бледная, безжизненная рука.

«Это не армия, – с холодным ужасом думал он про себя. – Это сборище призраков, обремененных телами. Дух сломлен, и им не нужен новый генерал. Им нужна причина снова захотеть жить или достойно умереть».

Преторий, штабная постройка, был самым крепким зданием в лагере, сложенным из грубого местного камня. У входа, под навесом, стояли два центуриона. Их доспехи, в отличие от остальных, были чищены, плащи починены, но лица — изможденные, с глубокими тенями под глазами, с губами, сложенными в тонкую, безнадежную складку. Они отдали честь, движение их рук было автоматическим.

– Проконсул, – произнес один из них, старший, с сединой в коротко остриженных волосах. – Пропретор ждет внутри, проходите.

Публий вошел, за ним вошел и Назика. Десять его легионеров остались снаружи, слившись с серой массой стены под дождем. За деревянным столом, заваленным свитками, восковыми табличками и обрывками карт, сидел человек. Гай Клавдий Нерон, оставленный когда-то Сципионами-старшими отвечать за тылы, а после катастрофы вынужденный принять на себя бремя командования всем, что осталось.

Нерону было за пятьдесят. Он был коренаст, широк в плечах, но сейчас его мощная фигура казалась ссутуленной, придавленной невидимым грузом. Глаза, темные и умные, вглядывались в Сципиона без враждебности, но и без тепла.

– Публий Корнелий, – его голос был низким, хриплым, как после долгого молчания или долгого крика. Он поднялся, и движение далось ему с видимым усилием. – Добро пожаловать в Тарракон. Вернее, в то, что от него, от нас и от всей римской Испании осталось.

– Гай Клавдий, – Сципион шагнул вперед и обхватил его предплечье в традиционном римском приветствии. Ладонь Нерона была шершавой, сильной, но в рукопожатии чувствовалась усталость. – В Риме знают о твоей стойкости. Сенат поручил мне передать тебе благодарность за удержание плацдарма. Без тебя здесь не осталось бы даже этого.

— Плацдарм? — Нерон горько усмехнулся, отпуская руку и жестом приглашая сесть на грубую скамью напротив. Назика остался стоять у входа, приняв позу часового. — Плацдарм для чего, Публий? Для новой катастрофы? Я сидел здесь, как крот в норе, пока твой отец и дядя один за другим шли на смерть. Я сводил балансы, считал амфоры с зерном, гнал на убой свежих рекрутов из Италии, зеленых мальчишек, которые даже держать пилум не умели. И слушал вести, которые становились все хуже и хуже. И вот теперь тишина, ты же тоже, наверное, ее почувствовал. Та самая, что стоит на улице сейчас, а это не стойкость, юноша, это бессилие. Позорное, унизительное бессилие.

Он откинулся на спинку стула, и его взгляд ушел куда-то в прошлое, за стены этой сырой комнаты.

— Когда пришла весть, что не стало твоего отца, а затем и дяди, что армия разгромлена, знамена потеряны, многие здесь, в лагере, предлагали мне сесть на корабли и уплыть. Спасти то, что можно. Но вот только куда нам плыть? В Рим, чтобы встретить там позор и, возможно, казнь? И я решил держаться, не из храбрости, а из упрямства и из-за долга перед их памятью.

Сципион слушал, не перебивая. Он видел боль в глазах этого старого воина, боль, смешанную с гневом на себя, на судьбу, на всех. Это была хорошая боль, она означала, что дух еще не окончательно убит. Что в этом человеке еще тлеют угли, которые можно разжечь.

— Ты сохранил свои знамена, Гай Клавдий, — сказал Сципион. — И в этом уже больше чести, чем в иных громких победах. Но теперь настало время действовать. Расскажи мне все, без прикрас, без утайки. Я должен знать точный вес наследства, которое принял от своего отца.

Нерон тяжело вздохнул, потянулся к глиняному кувшину и налил два кубка вина. Протянул один Сципиону.

— Наследство, какое хорошее слово. Как будто речь о поместье или должности. Наследство, которое я тебе передаю, состоит из трех частей: пепла, призраков и ножа у горла.

Он поставил кубок и начал раскладывать на столе свитки и таблички, будто проводя инвентаризацию.

— Первое — армия, вернее, ее подобие. После последнего разгрома у Илитургиса то, что уцелело, разбежалось. Кто-то погиб в горах от рук иберов, кто-то сдался в рабство, кто-то примкнул к местным племенам, лишь бы выжить. Я смог собрать под стенами Тарракона около десяти тысяч пехоты. Это калеки, деморализованные неудачники и те, кому просто некуда было бежать. Конницы — полторы тысячи, и та в основном из союзных галльских наемников, чья верность измеряется размером жалованья, которого у нас сейчас нет. Еще около пяти-семи тысяч разбросаны мелкими гарнизонами по северному побережью, до Эмпориона. Они держатся, потому что карфагеняне до них пока не добрались. Всего, если собрать все в кулак, наберется двадцать пять, от силы двадцать восемь тысяч. И это против трех армий, Публий, трех. И каждая, взятая отдельно, сильнее нашей, лучше снабжена и ведома опытными, матерыми волками.

Он ткнул в точку к югу от широкой ленты, обозначавшей реку Ибер.

— Гасдрубал Баркид, родной брат Ганнибала. Он не гений, как старший брат, но он упрямый, безжалостный. Он стоит здесь, в районе Сагунта, который мы когда-то спасали и который снова потеряли. У него пятнадцать тысяч отборной пехоты, ливийские ветераны, такие же, как те, что прошли с Ганнибалом Альпы, иберские наемники, нумидийские стрелки. Конница — три тысячи голов, лучшая в мире, легкая как ветер и смертоносная как чума. И двадцать слонов, двадцать, Публий. После Канн мы забыли, каково это — встречать этих чудовищ в поле. Он разбил твоего отца, его армия насыщена победой и уверена в себе. И главное — у него есть цель. Он не просто хочет вышвырнуть нас из Испании. Он хочет идти в Италию, соединиться с Ганнибалом. Если он прорвется через Пиренеи…

Нерон не договорил. Договорить не было нужды. Призрак Гасдрубала, идущего на помощь брату, был кошмаром каждого римлянина: от сенатора до раба.

Он скользнул дальше на запад.

— Второй — это Магон Баркид. Младший брат, ему нет даже тридцати, а он уже как огонь, в отличие от каменного Гасдрубала. Жестокий, импульсивный, жаждущий славы и крови. Он орудует здесь, в Лузитании, среди диких племен, которым он сулит золото и свободу от римских захватчиков. У него чуть меньше двенадцати тысяч. Но он очень активен. Он не строит планов, он воюет сейчас. Вербует лузитан, которые с радостью режут всех подряд, и римлян в первую очередь. Если мы повернемся к Гасдрубалу, Магон ударит с тыла и перережет нам горло.

И, наконец, он опустился на самый юг карты, к узкому проливу.

— Третий — это Гасдрубал, сын Гисгона. Он не Баркид, а представитель старой карфагенской знати, они всегда враждовали с кланом Барка. Он сидит здесь, в Гадесе и окрестностях. У него больше всего денег, ибо он держит в ежовых рукавицах серебряные рудники Бетики. Его армия самая большая, до двадцати тысяч, но она рассредоточена, прикована к охране рудников и городов. Он ненавидит Баркидов, возможно, даже больше, чем нас. Но он ненавидит и нас, все-таки, тоже. И если появится шанс добить Рим в Испании, он отбросит личную неприязнь. Деньги решают все, а у него их больше всех.

Нерон посмотрел на Сципиона испытующе.

— Вот оно, твое наследство, проконсул. Двадцать пять тысяч деморализованных солдат против пятидесяти тысяч закаленных ветеранов и диких головорезов. Они разделены пока. Между ними есть соперничество, зависть, старые счеты. Но их объединяет одна цель: стереть римское имя с лица Испании. И если мы дадим им повод, если мы совершим ошибку, они отбросят разногласия. Они объединятся. И тогда нас сотрут в порошок и сметут в море. А Гасдрубал Баркид спокойно двинется на Пиренеи.

Сципион не отводил взгляда от карты. Его ум, острый и тренированный годами учебы, размышлений и наблюдений за великими полководцами, уже работал, переваривая информацию, раскладывая ее по полкам. Он видел три красных пятна, угрожающих маленькому синему Тарракону, пространство, горные хребты, реки, племена. Видел силы и слабости, единство и трещины.

— Ты думаешь, они объединятся?

— Рано или поздно — да. Зима их разъединяет. Снега в горах, разливы рек. Но весной Гасдрубал Баркид начнет движение на север, к перевалам. Магон будет прикрывать его фланг. А Гасдрубал, сын Гисгона, увидит в этом шанс разбогатеть еще больше, снабжая их серебром. У нас есть, может быть, три-четыре месяца зимы. Потом начнется охота.

— И традиционная римская тактика — собраться в кулак и бить по одному — не сработает, — констатировал Сципион, поднимаясь и подходя к стене, где висела более подробная, нанесенная на кожу карта. — Если мы двинемся на юг, к Гасдрубалу, Магон ударит нам в тыл. Если пойдем на запад, на Магона, Гасдрубал возьмет Тарракон и отрежет нам путь к отступлению. А третий в это время ударит с юга. Мы в центре, они по периметру. Классическая стратегия уничтожения. Так победил Александр при Иссе. Так победил Ганнибал при Каннах. И мой отец с дядей попали в эту ловушку. Они бились честно, по всем правилам римского военного искусства, и проиграли.

Он повернулся к Нерону, и в его глазах, отражавших трепещущий свет огня, вспыхнула первая искра возбуждения.

– Значит, нам нужно играть не по их правилам. Даже не по нашим старым правилам. Мой отец и дядя были великими полководцами. Но они сражались здесь, как в Италии. Они пытались принести сюда римский порядок, римскую фалангу, римскую дисциплину. И это срабатывало первое время. Но теперь Карфаген адаптировался. Теперь у них свои Ганнибалы, выросшие на этой земле. Они понимают ее лучше, знают, что сила в Испании не только в легионах, но и в горах, в ущельях, в преданности местных племен, в серебре рудников, в знании каждой тропы. Кто владеет доверием иберийцев, тот владеет провинцией. А мы за восемь лет этого доверия не заслужили. Мы были для них лишь новой, пусть и менее жадной властью.

Нерон скептически хмыкнул, отхлебывая вино.

– Иберийцы? Проклятые ненадежные дикари. Сегодня они с тобой, потому что ты платишь, завтра перебегут к карфагенянам, потому что те заплатят больше. Они предали твоего отца: племя илергетов, считавшихся нашими союзниками, указало карфагенянам тайную тропу в тыл.

– Их предали, потому что иберийцам не дали выбора, – вспыхнул Сципион. – Мы требовали от них дани, заложников, воинов. А что давали? Защиту? А от кого защиту? От нас же самих, когда наши легионы проходили по их землям? Карфаген, по крайней мере, не лицемерит. Он говорит: «Плати и служи, или умри». Мы же говорим: «Будь свободным под нашей рукой». Но рука эта тяжела. Нет, Гай Клавдий, мы должны стать другими. Или мы научимся понимать эту землю и ее народ, или мы умрем здесь все до последнего.