Сципион Африканский. Император Испании

Илья Хан

Сципион Африканский. Император Испании

Глава.1. Вторая Пуническая война к 212 году до н.э.

"Sol lucet omnibus"Солнце светит для всех.

Осень 212 года до нашей эры. Римляне того времени назвали бы этот год «годом консульства Аппия Клавдия Пульхра и Квинта Фульвия Флакка». В этот год в лагере проконсула Клавдия Марцелла под стенами Сиракуз шел мелкий, настойчивый дождь, шедший уже третьи сутки. В палатке, на массивном столе из грубо отесанного сицилийского дуба, залитом трепещущим светом нескольких масляных ламп, лежал главный предмет внимания Марцелла. Это была большая, почти в рост человека, карта. Это была смертельно опасная карта Римской республики в самый разгар ее агонии, на шестом году войны, которая уже пережила многих, кто ее начинал.

Клавдий Марцелл обхватил ладонями виски. Под кожей, грубой и темной от постоянного солнца и ветра, стучало изнеможение непрерывной войны. Прошло несколько лет, как весть о переходе Ганнибалом Альп и бойне при Тразименском озере достигла Рима. Прошло несколько лет со дня страшного разгрома при Каннах, где в болотах Апулии сгинули лучшие легионы Рима. С тех пор карфагенский демон, этот призрак с юга, стал постоянным кошмаром Италии, тенью, падавшей даже на самый ясный день. И теперь Марцелл, трижды удостоенный триумфа, надежда Рима, как его называли одни, и безрассудный мясник, как шептались другие, смотрел на карту, пытаясь охватить единым взглядом весь этот хаос, найти в нем слабое звено, точку, куда приложить силу. Его взгляд, привыкший к деталям поля боя, медленно блуждал по знакомым очертаниям карты. Это была стратегическая карта этого года, когда не было громких побед или решающего сражения. Год стратегического тупика, титанического напряжения всех сил, год, когда каждая из сторон из последних сил пыталась переломить хребет противнику.

В самом центре карты, как и в центре вселенной каждого римлянина, лежала Италия. Длинный «сапог» Апеннинского полуострова, пронзенный в десятке мест остриями вражеских копий и разъеденный изнутри язвами предательства. Красный восковой клин, большой и угрожающий, глубоко вонзился в самое плодородное, самое богатое сердце — в город Капую. Город-изменник, второй по величине и значению город Италии после самого Рима, открывший свои ворота и свои амбары Ганнибалу после триумфа при Каннах. Его значок — башня — жгло глаза Марцелла, где бы он ни находился. Капуя была тактической базой, зимней квартирой и символом. Символом римского унижения: Марцелл не понимал, как мог первый после Рима город предпочесть варвара? И символом карфагенской надежды, вот он, краеугольный камень новой италийской конфедерации под эгидой Карфагена.

От Капуи, как ядовитые щупальца спрута, расходились по карте тонкие красные линии: маршруты карфагенских патрулей, набегов, путей снабжения. Но что было куда важнее, вокруг этого красного сердца сомкнулось сплошное, непроницаемое кольцо из черных квадратов с выбитыми на них цифрами легионов. Два консульских войска под началом опытных, осторожных полководцев Квинта Фульвия Флакка и Аппия Клавдия Пульхра душили город в железных объятиях классической римской осады. А где-то рядом, в горах или на равнине, обозначенный крошечной изящной фигуркой слона, вырезанной из коралла, был сам Ганнибал. Его лагерь был всего лишь точкой, но точкой, от которой исходила дрожь по всей карте. Он метался, как тигр в клетке, пытаясь выманить римлян на открытое поле. Он разорял окрестные земли, пытаясь отвлечь их. Он угрожал другим союзникам Рима. Но консулы, наученные горьким опытом своих погибших предшественников, не поддавались. Они сидели за своими валами, как черепахи в панцире. Их тактика была тактикой Фабия Максима «Кунктатора»: избегать генерального сражения с умным и от этого казавшимся непобедимым полководцем, но методично, неумолимо отгрызать у него опору — союз за союзом, город за городом. Капуя была главным испытанием этой стратегии. Если она падет, миф о непобедимости Ганнибала и выгодности союза с ним рухнет. Если же Ганнибал ее спасет, Италия может затрещать по швам еще с большей силой.

Марцелл провел мозолистым пальцем чуть севернее Капуи. Там стоял значок битвы под Беневентом. Карфагенский полководец Ганнон попытался прорваться к Капуе с большим обозом продовольствия и подкреплением. Его настиг и наголову разбил претор Гней Фульвий Центумал. Еще одна артерия, питавшая красный клин, была перерезана. Но Ганнибал был не из тех, кто прощает. Его ответ был молниеносным и психологически сокрушительным. Стремительным маршем, обойдя римские армии, он появился под самыми стенами Рима. Его нумидийская конница промчалась до Коллинских ворот. Марцелл помнил леденящую кровь панику, что донеслась тогда из города вместе с официальными, сдержанными депешами. Значок Рима, волчица с младенцами, был на его карте обведен жирным, тревожным черным кругом. Но это был блеф. Гениальный, жестокий, рассчитанный на панику блеф. Ганнибал не мог осаждать Рим. Его армия, пусть и мощная, была слишком мала для таких стен. Он хотел одного: заставить консулов снять осаду с Капуи, броситься на выручку родному городу. И он почти преуспел, в Сенате были голоса за отступление. Но старый Фабий Максим и другие трезвые головы настаивали, что Рим выдержит. Консулы не дрогнули, они не двинулись с места. И Ганнибал, простояв у стен, поняв, что его провокация не удалась, увел войска прочь. Это была пиррова победа Рима: город устоял, но унижение было сильным. Тактика Ганнибала — «кнута» в виде разорения земель предавших его союзников Рима и «пряника» в виде пощады тех, кто переходил на его сторону, — начинала давать сбои. Италия, измученная долгой войной, начинала понимать, что Ганнибал может выигрывать битвы, но не может дать стабильности региону. А Рим, даже проигрывая битвы, цеплялся за жизнь с упрямством раненого кабана и не собирался отпускать свою добычу.

Палец Марцелла, задевая за неровности карты, опустился южнее, к треугольнику Сицилии. Здесь, на этом проклятом острове, за тысячи стадий от Капуи, он сам был главным действующим лицом, застрявшим здесь. Сиракузы — величайший город Эллады на западе, гордая жемчужина, родина Архимеда и сокровищница эллинской науки. Город, который после долгих интриг, предательств и внутренней смуты упал в руки карфагенян. Его значок на карте был залит наполовину красным воском, наполовину зачернен углем. Это отражало суть того, что город был под карфагенским влиянием, но уже третий год его душила римская осада. И третий год душила безуспешно.

— Проклятый старик, — хрипло пробормотал Марцелл, и его взгляд упал на небольшой, но отчетливый значок в виде всевидящего глаза, нарисованный углем рядом с контурами Сиракуз.

Архимед — гениальный философ и инженер. Этот семидесятилетний старик, погруженный в свои чертежи на песке, держал в страхе лучшие легионы Республики. Марцелл с горечью вспоминал кошмар первых штурмов. Его мощные осадные машины — «самбуки», гигантские штурмовые лестницы на понтонах, — подведенные к стенам, вдруг оказывались схвачены чудовищными железными клешнями на длинных рычагах, высовывавшихся из-за зубцов. «Железные лапы» Архимеда — механические краны, приводимые в движение скрытыми людьми и противовесами. Они хватали носы римских пентер, поднимали их в воздух и либо разламывали, либо швыряли на скалы или на соседние корабли. Камнеметы невиданной мощности и точности засыпали приближающиеся суда градом ядер, каждое размером с человеческую голову. Легенды, которые Марцелл сначала считал солдатскими байками, оказались правдой: с помощью огромных полированных щитов или бронзовых зеркал старик умудрялся фокусировать солнечные лучи и поджигать паруса и деревянные борта на расстоянии. Стены Сиракуз, и без того мощные, были усилены его знаниями инженера; перед ними выросли дополнительные башни, амбразуры для стрелков, система внутренних переходов. Город превратился в гигантскую, смертоносную машину.

Марцелл перевел взгляд на синие волнистые линии, окружавшие Сицилию. Несколько значков черных галер — римский флот — блокировали большую гавань. Но к западу, у мыса Пахинум, была другая угроза: флот из самого Карфагена. Он крейсировал там, выжидая момента, чтобы прорваться с подкреплениями, зерном и деньгами для осажденных. Морские стычки были постоянными. Сицилия была житницей, хлебным амбаром, контроль над которым решал, кто будет кормить свои армии. Это был ключ к господству над морем. Пока Карфаген держал здесь плацдарм, угроза Риму висела с юга, отвлекая силы. А пока был жив Архимед, Сиракузы не падут. Осада превратилась в изнурительную, унизительную битву умов: бездушная римская военная машина, символ порядка и дисциплины, против одинокого, рассеянного гения в запачканном хитоне. Взгляд Марцелла, преодолевая мысленное расстояние, переместился на крайний запад карты, за синюю волнистую черту, обозначавшую Иберийское море. Там была Испания. Исходная точка всей этой бойни, место силы Баркидов, к которым принадлежал Ганнибал, кладезь серебра, источник железных воинов — иберийцев и кельтиберов. Здесь, на этом диком, жестоком полуострове, ситуация напоминала сложнейшую шахматную партию, где одна неверная комбинация вела к мату. Братья Сципионы — Гней и Публий — обозначались двумя крепкими, надежными черными щитами с выбитыми на них инициалами. За десять лет кампаний они совершили почти невозможное. Высадившись в труднейший момент, отвоевали у карфагенян территории к северу от реки Ибер. Они разбили карфагенские армии, склонили на свою сторону многие местные племена, создали римскую базу в Тарраконе. И главное — они сковали огромные карфагенские силы, не дали им отплыть на помощь Ганнибалу в Италию. Испания была тыловым фронтом, не менее важным, чем итальянский. Пока Сципионы сражались там, Ганнибал в Италии не получал подкреплений из семейных владений. Но сейчас на карте назревала новая катастрофа. Из Африки, из самого Карфагена, прибыл с новой, свежей армией опытный полководец Гасдрубал, сын Гискона. Он высадился в Гадесе, на юге. Одновременно из глубины Иберии, с запада, из Лузитании, подходил со своим войском другой Гасдрубал Баркид, родной брат Ганнибала. Он вел с собой закаленных в боях ветеранов и наемников. Цель двух Гасдрубалов была прозрачна и смертельно опасна: объединиться, раздавить разделенные силы братьев Сципионов раз и навсегда, освободить Испанию и, что критически важно, открыть путь для переброски войск в Италию. Римские силы были разделены, их союзники-иберийцы, всегда верные сильнейшему, начинали колебаться. На карте два красных клина медленно, но неотвратимо сдвигались к позициям двух черных щитов, стоявших порознь. Марцелл чувствовал тревогу. Если Испания падет, ничто не помешает Гасдрубалу Баркиду повторить путь брата через Пиренеи, через Галлию, через Альпы. И тогда на измученную Италию обрушится второй молот. Перспектива войны на два фронта против двух братьев Баркидов была кошмаром, отравлявшим любое, даже самое малое достижение в Сицилии или Кампании.

На северо-востоке карта была испещрена изящными греческими буквами и значками городов-государств: спартанская лямбда, афинская сова, звезда Македонии. Здесь бушевала своя, параллельная война, тесно сплетенная с их собственной через клубок дипломатии и денег. Филипп V Македонский, алчный и амбициозный царь, заключил договор с Ганнибалом сразу после Канн. Его значок, македонская звезда-вергина, лежал тяжелой гирей на побережье Иллирии. Он пытался расширить свое влияние, втягивая в конфликт Этолийский союз — традиционного противника Македонии и союзника Рима — и другие полисы, мечтая о возрождении империи Александра Македонского. Риму, у которого не было ни сил, ни флота для войны на два сухопутных фронта, пришлось вести македонскую войну чужими руками. Они подкупали этолийцев и других недругов Филиппа золотом, которые, главное, удерживали македонца в Греции, не давая ему переправить свои грозные фаланги в Апулию или Эпир. Это был постоянный, дорогостоящий фон, головная боль для Сената и комитетов, оттягивавшая драгоценное серебро и дипломатическое внимание. Но пока что македонская угроза оставалась сдержанной, тлеющим углем, который мог разгореться в пожар в любой момент, если Рим покажет слабость.

И наконец, север Италии, Цизальпийская Галлия. Земля, откуда пришел и где нашел первую поддержку Ганнибал. Красные точки — прокарфагенски настроенные галльские племена бойи, инсубры — все еще усеивали долину, словно сыпь. Они были постоянным, ненадежным, но все же источником пополнения для карфагенской армии: легкой пехотой, всадниками. Рим к этому моменту восстановил контроль над главными колониями — Плацентией, Кремоной — и дорогами, но партизанская война в лесах и болотах не утихала. Полной безопасности не было. И самое главное, любой поход Гасдрубала Баркида из Испании в Италию должен был пройти именно здесь, через эти самые перевалы и долины, где его брата когда-то встречали как освободителя. Здесь он мог надеяться на пополнение, на проводников, на поддержку. Север был открытыми воротами, которые Рим никак не мог наглухо запереть.

Марцелл откинулся на спинку скрипучего походного курульного кресла, присланного ему Сенатом. Звук треснувшего дерева отозвался в тишине палатки. Картина, открывавшаяся перед его внутренним взором и на этой коже, была картиной гигантского, нечеловеческого напряжения, равновесия на самом краю пропасти. Что же было по итогу?

Ганнибал в Италии оставался непобедимым тактическим богом в полевом сражении. Ни один римский полководец не решался дать ему бой на его условиях. Но он был бессилен стратегически. У него не хватало сил для планомерной осады крупных, хорошо укрепленных городов, кроме как через предательство, как с Капуей или Тарентом. Его блестящая стратегия «раскалывания» римской конфедерации дала потрясающие первоначальные плоды. Но теперь, шесть лет спустя, бумеранг начинал возвращаться. Он был вынужден метаться по всему полуострову, как пожарный: туша один пожар за другим, спасая своих новых союзников от методичного, безжалостного римского возмездия. Его великая армия, перешедшая Альпы, таяла. Пополнения из Карфагена были мизерными. Новые солдаты, в основном галлы, были недисциплинированны и ненадежны. Карфагенский сенат, погрязший в торговых интригах и зависти к клану Баркидов, слал помощь скупо, нехотя, словно откупные. Рим потерпел чудовищные, невиданные в своей истории поражения. Он потерял подряд несколько армий, десятки тысяч лучших граждан, цвет сословий. Но он не был сломлен. Его сила была в трех китах. Во-первых, в практически неиссякаемых людских ресурсах системы союзов. Он мог позволить себе терять целые легионы и тут же формировать новые из латинов, самнитов, умбров. Во-вторых, в удивительной, железной верности большей части союзников. Несмотря на все беды, искушения и примеры предательства, большинство италийских городов оставались с Римом, потому что видели в нем систему правопорядка, стабильности и взаимных обязательств. В-третьих, в новой, осторожной и безжалостной стратегии, сформулированной Фабием Максимом. Рим больше не искал одного решающего удара. Он душил Ганнибала медленно, как удав, отрезая его от баз, союзников, ресурсов и подкреплений. Осада Капуи была краеугольным камнем этой стратегии. Но цена была чудовищной: центральная Италия лежала разоренной, крестьянство нищало, казна пустела, нервы у всех были натянуты до предела, а тень нового вторжения из Испании висела дамокловым мечом. Таким образом, 212 год был годом, когда чаши весов колебались, почти не двигаясь с места, скрипя от невероятной нагрузки.

С одной стороны, Рим добился серьезных успехов: изолировал Ганнибала в Италии, нанес удар по его престижу и стратегии, осадив его главного союзника.

С другой — Сиракузы и Тарент, еще один крупный греческий город, перешедший на сторону Карфагена, держались. В Испании над братьями Сципионами сгущались тучи, грозящие катастрофой в масштабах всей войны. Ресурсы Республики, моральные и материальные, были на пределе.

В палатку, пропустив внутрь порыв влажного ветра и шум дождя, вошел военный трибун из знатного рода. Его позолоченные доспехи были покрыты мельчайшими каплями воды, плащ тяжело обвисал.

— Проконсул, вести от патрулей у Эпиполейских высот. Заметили движение факелов на северном участке стены, у ворот Диона. Готовится ночная вылазка или переброска сил. И кое-что еще, — трибун сделал шаг вперед, вытянув руку со свитком, опечатанным восковой печатью с изображением Януса. — Прибыл курьер из Рима, на галере, что прорвалась сквозь карфагенский кордон у Пахинума.

Марцелл бросил на карту последний, пристальный взгляд. Все линии напряжения, все красные и черные значки, все эти кольца осад, движущиеся клинья и неподвижные щиты. Шестеренка, провернувшаяся в Испании, могла сдвинуть с места маховик в Кампании. Падение одного города могло вызвать лавину. Он чувствовал тяжесть этой взаимосвязи.

— Сначала — вести от сената, — сказал он устало, жестом приглашая трибуна внутрь.

Гонец, усталый и бледный от морской болезни, передал два свитка. Первый — из Кампании, от консулов. Осада Капуи продолжается. Голод в городе усиливается, цены на хлеб достигли небес, начались болезни. Но дух защитников, подогреваемый карфагенскими офицерами и страхом перед римской местью, пока крепок. Армии Ганнибала нет в непосредственной близости, по последним данным, он движется на юг, возможно, к Таренту. Но он близко, он всегда близко. Вторая весть была из Массилии, от римских агентов-купцов, чьи корабли бороздили все побережье Испании. Она была лаконична и оттого страшнее: «Гасдрубал Баркид завершил сбор армии в Новом Карфагене. Численность оценивают в 15-20 тысяч пехоты, 3-4 тысячи конницы, слонов. Грузит продовольствие на вьючных животных. Цель — соединение с Гисконом и поход на север, против Сципионов. Но конечная цель известна всем».

Марцелл поблагодарил гонца, велел накормить его и дать отдохнуть. Когда палатка вновь опустела, он снова подошел к столу. Теперь карта ожила в его воображении. Он видел движение, видел, как из Нового Карфагена, с восточного побережья Испании, медленно, но неотвратимо начинает двигаться на север и восток новый, свежий красный клин, армия Гасдрубала Баркида. Как в Сицилии его собственные легионы, эти черные квадраты у стен Сиракуз, увязают в обороне, придуманной безумным стариком. Как в центре Италии римские тиски все туже сжимают красную башню Капуи, а сам Ганнибал, обозначенный коралловым слоном, мечется где-то между Тарентом и Кампанией, как разъяренный зверь, ищущий слабину.

Гонка, в которой Рим и Карфаген спешили первыми достичь своего переломного момента, своей критической точки. Рим должен был взять Капую, чтобы доказать Италии необратимость римской власти и лишить Ганнибала главной базы, символа и ресурса. Карфаген должен был перебросить в Италию свежую армию Гасдрубала, чтобы создать невыносимое давление на два фронта и наконец сокрушить истощенную Республику. Исход этой титанической, невидимой гонки, растянутой на тысячи стадий, должен был определить судьбу Италии и всего Западного мира. На кону стояло господство и то, чья цивилизация, чья государственная модель выживет.

Марцелл глубоко вздохнул, и его плечи, обычно такие прямые, на мгновение ссутулились под тяжестью этой ответственности. Его задача была здесь, перед этими проклятыми, неприступными стенами Сиракуз. Разбить хитроумные машины. Перехитрить старика. Взять город-крепость. Лишить Карфаген этого ключа к Сицилии и морю. Он понимал, что каждый фронт этой гигантской войны был важен. Каждая осада, каждая стычка, каждый дипломатический шаг были частью единой мозаики. Падение Сиракуз подорвало бы карфагенские позиции на море и высвободило его, Марцелла, и его ветеранов для решающих действий в Италии.

— Легат, — сказал он, не отрывая глаз от ненавистного значка Сиракуз, залитого полукрасным-получерным. — Прикажи центурионам первой когорты удвоить наблюдение за малыми воротами Диона. Именно там они попытаются вывезти кого-то важного или что-то ценное под прикрытием ночи и дождя. Поставь лучших лучников с критскими луками и зажги сигнальные огни на подходах. И приготовь к утру новый онагр — ту переделанную катапульту, что бросает горшки со смолой. Завтра, если дождь прекратится, мы испытаем ее на участке стены у театра. Найдем же слабое место у этого Архимеда. Одно должно быть. У всего есть своя слабость.

Он протянул руку и смахнул со стола крупную каплю воды, упавшую с протекающего верха палатки. Капля упала прямо на значок Рима, на волчицу, слегка размазав черный контур. Маленькая капля на куске кожи, изображающем весь известный мир. Но Марцелл, старый солдат, знал: иногда достаточно одной-единственной, вовремя найденной и использованной слабины в плотине, чтобы вся гигантская дамба рухнула, смывая империи. За стенами палатки, за линиями рвов и валов, в промозглых осенних сумерках зубчатые стены Сиракуз, озаренные редкими прорывами луны сквозь тучи, казались вырезанными из черного обсидиана и старого серебра, выглядя непобедимыми и вечными.

Марцелл тогда еще не знал, что спустя год он сможет взять Сиракузы, несмотря на ожесточенную оборону, в организации которой принимал участие Архимед. Римские воины разграбят Сиракузы, а Марцелл спасет и перевезет художественные сокровища города в Рим. А потом, в 208 году до нашей эры, Марцелл погибнет в случайной стычке во время разведки вражеских позиций в битвах с Ганнибалом. Ганнибал, узнав о гибели Марцелла, лично прибудет на место схватки и долго будет стоять над телом консула, не выказав никакой радости. Он прикажет предать труп огню, а пепел отправить сыну погибшего.

Глава 2. Осада Капуи.

"Urbes constituit aetas, hora

dissolvit" Города создаются

столетиями, а разрушаются в один

час

Воздух над Кампанией казался сотканным из противоречий. От горного хребта Тифата, синевшего на севере суровыми, зубчатыми вершинами, тянуло свежестью первых осенних туманов, влажной, почти ледяной прохладой, пахнущей промокшей корой, прелыми папоротниками и далеким, чистым снегом, который уже лег на самые высокие уступы. Это был запах свободы, просторов, бескрайних лесов, где еще бродили олени и дикие кабаны. Но стоило сделать шаг к югу, к равнине, и воздух густел, тяжелел, менял свой характер. От самого города, от его циклопических туфовых стен и тесных улиц, несло иным дыханием — тошнотворным запахом разложения, медленного, неумолимого гниения жизни, запертой в каменной ловушке. К нему примешивался едкий дым тысяч жалких, скудных костров, сжигающих обломки мебели, двери, книги, все, что могло дать хоть немного тепла. А еще витал ужас перед клинком и изматывающим страхом, перед завтрашним днем, который не сулит ничего, кроме еще большего голода, еще большей слабости, еще более безнадежного ожидания.

Публий Корнелий Сципион, военный трибун шестого легиона при армии консула Флакка, стоял на вершине искусственного холма, насыпной наблюдательной башни у северо-восточного угла римского двойного периметра. Под ногами плотно утрамбованная земля, обложенная дерном, слегка пружинила. Ветер, резкий и влажный, трепал полы его простого шерстяного плаща-сагума, не украшенного ни пурпуром, ни золотом. Он не смотрел на стены, а впитывал этот город всеми чувствами. За его спиной, в пятидесяти шагах, поднималась первая линия римской мощи — внутренний вал. За ним бруствер, на котором через каждые двадцать шагов дежурили дозорные, а в деревянных башнях, возвышавшихся над линией каждые сто пятьдесят шагов, стояли лучники и скорпионы — маленькие, точные торсионные катапульты. Это кольцо было обращено внутрь, к осажденным. Его задача — душить любую попытку вырваться.

А дальше, еще через двести шагов, высилась вторая стена, еще более грандиозная и неприступная — наружный вал. Он был выше, его рвы — глубже, его башни — массивнее. Его лицо было обращено в другую сторону, в мир, в Кампанию, навстречу той единственной силе, которая могла прийти сюда: армии Ганнибала Баркида. Между двумя этими титаническими кольцами лежала мертвая зона, пронизанное колючими заграждениями-стимулами и патрулируемое днем и ночью конными разъездами. Попасть в эту полосу для врага означало неминуемую смерть под перекрестным обстрелом. Это была клетка для целого города и клетка для надежды. Сооружали ее почти два года, методично, не спеша, несмотря на стычки и вылазки. Каждый фут земли, каждый кол, каждый камень говорил, что Рим не уйдет, Рим будет ждать. И в центре этой двойной клетки, как пойманный, но еще яростно бьющийся зверь, лежала Капуя.

Второй Рим — это звание не было пустой лестью. До рокового 216 года до нашей эры Капуя была вторым городом Италии по богатству, населению, влиянию. Ее стены, сложенные из массивных желтоватых блоков вулканического туфа, могли бы состязаться со стенами самого Рима. Ее храмы, особенно величественное святилище Дианы, были богаты дарами и славой. Ее аристократия — землевладельцы, владевшие лучшими виноградниками и оливковыми рощами Кампании, — жила в роскоши, о которой многие римские богачи могли лишь мечтать. Их виллы славились фресками, мозаиками, библиотеками. Они говорили на безупречной латыни, носили тоги с пурпурной каймой, председательствовали в своем сенате, копируя римские порядки. Они были союзниками Рима. Сражались в легионах, делили триумфы и горечь поражений. Они были частью тела Республики. И они предали это тело в тот миг, когда Рим, истекая кровью, казалось, должен был упасть замертво. После Канн, когда в Риме хоронили десятки тысяч тел, а на форуме стоял сплошной женский плач, капуанские послы нашли Ганнибала, чтобы преклонить колени. Они назвали его освободителем, отцом. Они открыли перед ним ворота, свои амбары, полные зерна, свою казну, свои спальни, предложив в жены знатнейших девушек. Они дали ему своих юношей для армии. Они устроили ему пир, легендарный своей роскошью и унизительным для Рима раболепием. Капуя стала его столицей в Италии, его любимым проектом, живым доказательством того, что Рим можно расколоть, что железный обруч Италии может быть разомкнут. И теперь Сципион стоял перед этим городом-изменником. Наследник рода Корнелиев, чей отец, Публий Корнелий Сципион, и дядя, Гней Корнелий Сципион, в это самое время вели свою, невидимую отсюда, отчаянную войну в далекой Испании, чтобы перерезать нити, связывающие Ганнибала с его базой.