Сципион Африканский. Император Испании

Ненависть Публия была сильной: Капуя предала верность данному слову, святость союза, общность судьбы. Она доказала, что роскошь и комфорт могут разъесть душу быстрее, чем карфагенская сталь рубит плоть. Его взгляд, тренированный отцом на наблюдении за местностью и противником, выхватывал детали, невидимые для простого легионера. Как на одной из угловых башен обвалился участок зубцов и его не починили, как дым, поднимающийся из города, был жидким, сизым, прерывистым — это тлели жалкие остатки чего-то личного. Видел редкие, вялые движения на стенах. Часовые стояли, облокотившись на копья, а не вышагивали четким шагом. Однажды он заметил женщину в изодранном пеплосе, которая долго смотрела на римский лагерь, и никто из стражников не прогнал ее. Дисциплина, железная основа любой обороны, таяла, как осенний лед под утренним солнцем. Он чувствовал их страх. Чувствовал их голод. И в глубине души, за холодным камнем ненависти, шевелилось презрение. Жалость была бы неуместна, а презрение — в самый раз. Они променяли честь на сытость, верность на иллюзию свободы под карфагенским сапогом. И что они получили? Ту же войну, но без надежды. Они заперлись в своей золотой клетке, а римляне построили вокруг нее другую, железную.

– Трибун Сципион, – раздался за спиной грубоватый голос. Это был его контубернал, денщик и оруженосец Марк Фабий, человек, преданный до собачьей верности и простодушный до жестокости. – Консул Флакк требует в главную палатку. Гонцы прискакали с вестями.

Сципион медленно обернулся; его лицо, юное, но с уже проступившей жесткой линией вокруг рта и тенями под глазами от бессонных ночей, было бесстрастно.

– Кони у них уставшие?

– До белых облаков, господин. И грязи на них по ступицу. Скакали, не щадя живота.

Значит, вести срочные. Возможно, с юга, от Аппия Клавдия, командовавшего второй осадной армией с противоположной стороны города. Или с запада, из Рима. А может, и с севера, от разведки, следящей за передвижениями Ганнибала. Мысль о карфагенском полководце заставила сердце Сципиона сжаться странным предвкушением. Он был призраком, тенью, нависшей над всем его детством и юностью. Идол, которого боялись, и демон, которого ненавидели. Публий чувствовал его присутствие в каждом решении консулов, в каждом взгляде, брошенном на север, в самой этой чудовищной, затратной осаде, которая была нужна только потому, что встретить его в открытом поле после Канн никто не решался. Марк Фабий подал ему плащ и шлем с высоким гребнем из черного конского волоса, знак трибунского ранга. Сципион накинул плащ, чувствуя грубую шерсть на шее, поставил шлем под мышку. Еще один взгляд на город. Ветер донес обрывок звука — не то крик, не то плач, такой тонкий, что он не был уверен, не показалось ли.

— Что у вас на ужин сегодня, отцы-сенаторы Капуи, последние запасы фиников, привезенные вашим господином? Или уже кожу с щитов ваших предков варите? Вы все еще верите, что он придет? Что он, как бог с горы, разверзнет эти наши рвы и спадет на нас, неся меч возмездия? Вы ждете чуда. А Рим чудесам не верит. Рим верит в лопату, в таран, в терпение. И в то, что предательство должно быть сожрано огнем и голодом дотла, чтобы пепел его навсегда отбил охоту у других, — тихо прошептал Сципион сам себе.

Он спустился с насыпного холма, и земля под ногами снова стала обычной, утоптанной тысячами сандалий. По направлению к центру лагеря, к палатке с красным флажком консульского ранга. Главная палатка Квинта Фульвия Флакка служила штабом. За массивным походным столом сидели двое: сам консул Флакк и его коллега по должности, Аппий Клавдий Пульхр. Формально они командовали разными армиями, блокировавшими город с севера и юга, но координация была постоянной. Флакк, пятидесяти пяти лет, напоминал высохшее русло горной реки; лицо его было изрыто морщинами, кожа — темной, почти как у нумидийца, от постоянного пребывания на солнце и ветру. Его глаза, маленькие, глубоко посаженные, смотрели на мир с усталым вниманием. Он был учеником и сторонником Квинта Фабия Максима, прозванного «Кунктатором» — Медлителем. Его стратегия была стратегией измора, избегания генерального сражения, методичного удушения. Аппий Клавдий был другим. Лет на десять моложе, с острым, насмешливым лицом, тонкими губами и привычкой постукивать костяшками пальцев по любой поверхности: по столу, ножнам меча, доспехам. Его взгляд был быстрым, оценивающим, в нем читался острый ум и нетерпение. Он не столько ненавидел тактику Фабия, сколько считал ее недостойной римской доблести. Он рвался в бой с любым, даже с Ганнибалом. Его присутствие здесь было необходимостью и постоянным источником тлеющего конфликта. Вокруг стояли легаты, старшие командиры, каждый со своей историей, шрамами и амбициями. Среди них выделялся Марк Постумий, седой, как луна, ветеран с пустой глазницей, прикрытой кожаной повязкой, и сухим, как щепка, телом, которое, однако, сохранило железную выправку. Он потерял глаз и ногу при Тразименском озере, но отказался от отставки. Он был живым укором Ганнибалу и живым доказательством римского упрямства. Все смолкли, когда вошел Сципион. Его молодость, его знатность, его уже сложившаяся репутация человека неординарного, но трудночитаемого, делали его фигурой заметной. На него смотрели по-разному: одни — с молчаливым уважением к роду, другие — со скрытым раздражением, третьи — с холодным любопытством.

— Входи, Сципион, — сказал Флакк, не отрывая глаз от разложенной на столе кожаной карты, испещренной значками. Его голос был хриплым, как скрип несмазанной телеги. — Твои последние разведывательные дозоры доходили до Вултурна, за восточными отрогами Тифаты?

— Да, консул, — ответил Публий, занимая положенное ему место в кругу трибунов, но чуть в стороне. — Мы обследовали оба берега на пятнадцать миль вверх по течению. Броды, состояние дорог, места, пригодные для засад. Никаких признаков крупных сил противника. Местные пастухи говорят, что видели лишь мелкие отряды нумидийской конницы неделю назад, но те ушли на юго-восток.

— На юго-восток, — прошепелявил Аппий Клавдий, перестав постукивать. — То есть в сторону либо Нолы, либо прямо сюда. Он уже близко, гонцы от ноланских союзников подтверждают, что Ганнибал снялся со стоянки у Тарента. Двигается быстро. И ведет с собой основную армию. Теперь это уже не отвлекающий маневр. Теперь он идет выручать свою любимую игрушку.

В палатке стало тихо. Имя Ганнибал, произнесенное вслух, обладало магической силой. Оно вбирало в себя весь воздух. Даже у этих закаленных в боях мужчин на мгновение сжимались челюсти, а взгляды непроизвольно скользили к входу в палатке, словно призрак карфагенянина мог материализоваться там в любую минуту.

— Он не дурак, — хрипло сказал Марк Постумий, опираясь на костыль. — Лепить лобовую атаку на такие укрепления — самоубийство даже для него. У него что, таранов и осадных башен на всю армию хватит? Уверен, что нет.

– Именно, – кивнул Флакк, его пальцы с натруженными, кривыми суставами водили по карте. – Он не станет штурмовать, он снова попытается выманить нас и раскрыть клетку.

– А почему мы должны выходить? – резко спросил один из легатов. – Пусть танцует за нашими валами. Мы просто усилим караулы.

– Потому что он не будет просто танцевать, – вдруг сказал Сципион.

– Продолжай, трибун, – сказал Флакк.

– Ганнибал понимает нашу психологию. Он понимает не только нашу, но и психологию тех, кто в Риме, кто в Сенате, кто в этом лагере. Он знает, что осада длится слишком долго. Что она стоит огромных денег. Что народ в Риме ропщет, требуя зрелищной победы, а не этой медленной возни с землей и бревнами. Он знает, что есть те, – Сципион почти неуловимо скользнул взглядом по Аппию Клавдию, – кто считает эту стратегию трусостью. Он сыграет на этом. Он не станет атаковать нас, он заставит нас захотеть атаковать его.

– И как же он это сделает, оракул? – с едкой учтивостью спросил Аппий Клавдий, снова забарабанив пальцами.

– Он выберет позицию, но не здесь, не у наших валов. Где-нибудь на расстоянии двух переходов. На открытой, ровной местности, идеальной для его конницы и слонов. Он покажет нам свою армию. Возможно, даже сделает вид, что слаб, что у него проблемы с дисциплиной. А потом он ударит по чему-то для нас болезненному. Не по Капуе — по другому нашему союзному городу. По Ноле или по Кумам. Он возьмет его штурмом на наших глазах или начнет жечь храмы и распинать старейшин. И тогда крик в Риме станет оглушительным. Нас обвинят в бездействии. Сенат, под давлением народа и определенных фракций, может прислать приказ. Приказ оставить эти валы и дать бой.

– Мне кажется ты нас недооцениваешь

– Мы просто люди, консул, – ответил Сципион. – А Ганнибал — мастер игры на человеческих слабостях. При Каннах он сыграл на горячности и жажде славы Варрона. Здесь он попытается сыграть на нашем нетерпении и страхе потерять лицо. Он заставит нас поверить, что, оставаясь за валами, мы теряем больше, чем выходя.

– Так что же ты предлагаешь? – спросил Аппий Клавдий, и теперь в его голосе не было насмешки. – Сидеть сложа руки и смотреть, как он режет наших союзников?

– Нет, – твердо сказал Сципион. – Я предлагаю действовать на опережение. Не дать ему выбрать поле. Заставить его играть по нашим правилам. Или сделать так, чтобы Капуя пала до того, как он успеет что-либо предпринять.

– Пала? – переспросил Марк Постумий. – От голода, что ли? Они же еще держатся. У них были запасы, плюс то, что Ганнибал успел загнать в город до начала полной блокады. Они могут продержаться до зимы. А зимой осаду вести втрое тяжелее.

– Голод делает свое дело, – согласился легат, ответственный за снабжение. – Но дух ломается дольше желудка. Они верят в него, в Ганнибала. Пока эта вера жива, они будут грызть кожу с ремней.

– Значит, нужно сломить дух, – сказал Сципион.

– У тебя есть рецепт, чтобы сломать дух, трибун? – спросил Аппий Клавдий.

– Надежда, консул, – сказал Сципион. – Дух питается надеждой. У них есть одна надежда: что Ганнибал явится, разобьет нас и снимет осаду. Это их пища, их вода. Эту пищу нужно отравить. Нужно показать им, что их надежда — лишь призрак. Что их бог бессилен против римского порядка. Что эти стены — не защита, а крышка их гроба. Что Рим не забыл, не простил и не отступит, пока не получит полного искупления.

– И как ты предлагаешь это сделать? – в голосе Флакка прозвучало нетерпение. – Повесить объявления на стенах? Кричать через рупор?

– Информацией, война ведется не только мечами. Она ведется здесь, – он слегка коснулся пальцем своего виска. – У нас есть перебежчики. Каждый день к нам переползают через валы голодные, оборванные люди. Но это плебс, рабы. Они ничего не решают. Они не знают планов. Нужно, чтобы сломался кто-то из тех, кто знает. Кто изнутри видит трещины. Или чтобы в город проникла особая правда, та, которая убьет надежду изнутри.

– Например? – Флакк откинулся на спинку своего скрипящего походного кресла, сложив руки на груди.

– Например, вести о том, что крупный обоз с продовольствием из Бруттия, шедший к ним на помощь, был перехвачен и уничтожен нашими войсками. О том, что флот Карфагена, который должен был доставить зерно в Путеолы, разбит бурей или нашим флотом. Или вести о том, что сам Ганнибал потерпел серьезное поражение где-нибудь в Лукании, что его армия разбежалась, а он сам ранен. Или, что еще страшнее для них, что Карфагенский совет старейшин, устав от расходов, официально отказал ему в дальнейшей поддержке. Что он брошен своей родиной. А потом, когда Ганнибал придет, мы вселим в них надежду, что прибыл их спаситель; от резкого воодушевления и эмоциональных противоречий они допустят свою роковую ошибку, и мы ей воспользуемся.

– Ты предлагаешь нам ложь, – отрезал Аппий Клавдий, но уже без прежней резкости.

– Не просто ложь, а оружие, – так же четко парировал Сципион. – Разве стратег, заманивающий врага в западню, не лжет? Разве притворное отступление — не ложь? Война — царство обмана, консул. Тот, кто отказывается от этого инструмента, сражается одной рукой. Если мы заставим их усомниться, если мы посеем панику и взаимные подозрения между капуанцами и карфагенским гарнизоном, стены рухнут быстрее, чем от самого мощного тарана. Они начнут убивать друг друга за последнюю горсть зерна, а потом, после ложной надежды о прибытии спасителя, мы их добьем.

Флакк долго смотрел на молодого трибуна. Взгляд старого солдата, видевшего все виды хитростей и предательств, был тяжелым и проницательным. Между ними, через дымный воздух палатки, протянулась незримая нить. С одной стороны — осторожность, проверенная временем, стратегия медленного, но верного давления. С другой — дерзкий, почти циничный план психологической войны, который мог принести быстрый успех, но мог и обернуться грандиозным провалом, если его раскроют.

– Твои отец и дядя, – медленно, растягивая слова, начал Флакк, – в Испании, их сила в умении договариваться. Склонять на свою сторону местных вождей, быть честными партнерами, чье слово — закон. Они строят фундамент на основании верности. Ты же предлагаешь разрушать, обманывать, сеять панику среди врагов. Это иной путь, Сципион.

– Потому что здесь иная ситуация, консул. Испания — земля, которую нужно завоевать для Рима, сделав ее союзницей. Здесь, в Капуе — земля, которая уже была нашей и которая нас предала. С предателями не договариваются, их уничтожают. Делают из них пример, который будет гореть в памяти поколений. Чтобы ни один другой союзник, ни один другой город никогда больше не поднял руку на Рим. Это и есть высшая политика. Милосердие к покорившимся, беспощадность к сопротивляющимся. И Капуя должна быть этим уроком.

– Хорошо, – наконец сказал Флакк. – Твоя идея имеет право на существование. Но это игра с огнем, трибун. Если твоя ложь раскроется, если они поймают наших гонцов и выбьют из них правду, их дух не сломится. Он закалится, как сталь. Они будут драться до последнего, зная, что мы боимся их настолько, что прибегаем к жалкому обману. Риск огромен.

– Я это понимаю, – кивнул Сципион.

– Аппий Клавдий, – повернулся Флакк к коллеге, – с твоей стороны начни демонстративную подготовку. Пусть видят, как ты снимаешь часть палаток, грузишь обозы, строишь манипулы в походные колонны. Создай впечатление, что мы снимаем осаду, чтобы выйти навстречу Ганнибалу. Проверим, клюнут ли они на вылазку. Если да, встретим их и перебьем. А ты, трибун Сципион, займешься своей идеей. У нас есть двое перебежчиков из капуанской знати. Не самые важные, но и не последние. Трусы, готовые на все, чтобы спасти свою шкуру. Но у них есть связи, семьи в городе. Поговори с ними. Выясни, какие слухи будут для них, для их круга, наиболее убийственными. И найди способ, чтобы эти слухи проникли в город. Но не из наших уст, а из уст их же спасшихся людей. Действуй, я даю тебе разрешение на эту операцию. Но помни: если твоя затея спровоцирует преждевременный, плохо подготовленный штурм из-за ложной надежды на распад врага, если мы потеряем из-за этого хотя бы один лишний легион, отвечать будешь ты лично. Передо мной, перед Сенатом и перед твоими предками. Понятно?

Сципион выпрямился во весь рост.

– Понятно, консул, я не подведу.

– Совещание окончено, – Флакк махнул рукой. – Все по своим местам. Удвоить бдительность на валах. И помните: Ганнибал уже дышит нам в спину.

*****

Перебежчиков держали не в общем загоне для пленных, где толпились беглые рабы и кампанские крестьяне, а в особом, отгороженном частоколом квадрате близ преторианских палаток. Это подчеркивало их мнимую ценность. Охрану несли вспомогательные войска, пеласты из Апулии, чьи лица были бесстрастны, а язык непонятен для кампанцев. Узников было двое, им дали грубые римские плащи, но под ними проглядывали остатки дорогого, хоть и грязного, тонкого льна. Когда Сципион вошел в огороженное пространство, сопровождаемый лишь Марком Фабием и центурионом охраны, оба пленника вскочили. Их движения были нервными, лишенными плавности сытых аристократов. Старший, мужчина сорока пяти лет, с круглым лицом, на котором теперь застыла маска ужаса, был Стаций Меций, из рода, владевшего обширными виноградниками у подножия Везувия. Второй, тридцати лет, тощий, с лихорадочным блеском в глазах и постоянно подрагивающими руками – Овиний, член семьи торговцев шерстью и банкиров, чьи конторы были когда-то и в Риме, и в Капуе, и в Сиракузах.

– Господин трибун, – начал Меций, пытаясь сделать шаг навстречу, но споткнулся о край своего же грязного плаща.

– Сидите, – сказал Сципион, а сам остался стоять, держа шлем под мышкой, позволяя солнечному свету, пробивавшемуся сквозь осенние облака, падать на его полированные поножи и нагрудник. Он был воплощением римской мощи: прямой, без тени сомнений. Игра на контрастах была важна. Они должны чувствовать всю пропасть между своим жалким настоящим и его силой.

– Консул сообщил, что вы готовы содействовать, и это мудро. Рим помнит тех, кто вовремя осознал свою ошибку.

– О, да, господин, – закивал Овиний, его пальцы теребили край плаща. – Мы все осознали. Это было безумие, помрачение. Ганнибал, он нас обманул. Обещал свободу, а принес только рабство и голод.

Сципион позволил себе едва заметную, холодную улыбку.

– Карфагеняне редко приносят что-либо иное. Но сейчас речь не о вашем прозрении, как бы я ему ни радовался. Речь о том, чтобы помочь вашим бывшим согражданам прозреть. Чтобы спасти Капую от полного уничтожения.

Оба перебежчика замерли, в их глазах вспыхнула искра надежды за себя.

– Гарнизон еще силен, – сказал Меций, понизив голос, словно боясь, что из-за частокола подслушают карфагенские шпионы. – Карфагеняне и нумидийцы держат ключевые ворота и арсенал. Капуанские начальники, те, что были за союз с Ганнибалом, они боятся теперь своего народа больше, чем вас. Они знают, что в случае падения города их ждет.

– Их ждет справедливый суд Рима, – бесстрастно закончил за него Сципион. – Но я спрашиваю не о силах гарнизона. Я спрашиваю о духе. Во что верят те, кто за стенами? Что они говорят в куриях, на форуме, в своих постелях?

Овиний и Меций переглянулись.

– Они верят в Ганнибала. Народ ропщет: голод, дети плачут по ночам. Но старейшины, те, кто призвал власть Карфагена, говорят, что надо держаться. Что Ганнибал уже в пути. Что он разобьет ваши армии, как разбивал раньше, и тогда осада снимется сама собой. Что Рим, устав от войны, предложит мир на их условиях.

– Им верят? – мягко спросил Сципион.

– Не все. Особенно те, у кого нет запасов. И те, чьи сыновья погибли, сражаясь за карфагенян в Лукании или Апулии. Но страх сильнее голода. Они боятся карфагенского гарнизона, который может вырезать их, как скот, при малейшем неповиновении. И боятся вас. Они знают, что предали. И ждут мести Рима.

«Metus. Timent ultionem vivorum et iram nostram in altero mundo. Страх, они боятся мести от живущих сейчас и нашего гнева в другом мире», – услышал у себя в голове знакомый голос Сципион, тот голос, который сопровождал его с рождения. Он давно перестал ему удивляться и принимал как неизбежное.

«Вот оно», — подумал Сципион. Страх и будет ключом. Но им нельзя открывать дверь напрямую. Запертый в клетке зверь, загнанный страхом в угол, будет драться насмерть. Нужно превратить страх в нечто иное, в панику. В отчаяние, направленное на саморазрушение. Нужно, чтобы они перестали бояться Рима и начали бояться собственных союзников, собственных вождей, собственного будущего. А главное — чтобы они перестали верить в своего спасителя.

— Предположим, — сказал Сципион, делая вид, что размышляет вслух, — что Ганнибал не придет. Не потому, что не захочет, а потому что не сможет. Предположим, на его пути встали непреодолимые препятствия.

— Какие? — прошептал Меций.

— Наша армия, которую он не может победить, и воля его собственного народа. Карфаген устал от этой долгой войны. Сенат Карфагена видит, что серебро уходит в песок, а победы все нет. Они могут отозвать его. Или лишить поддержки. Оставить его здесь, в Италии, один на один с Римом, с его армией, тающей без подкреплений и денег.

На лицах перебежчиков отразился настоящий, леденящий ужас. Для них это было страшнее, чем слухи о поражении.

— Если бы такие слухи проникли в город, — закончил за него Сципион, — что бы произошло?

— Началась бы резня, — хрипло сказал Меций. — Те, кто всегда был против союза с Карфагеном, поднимут головы. Они накинутся на карфагенский гарнизон. Или карфагеняне, узнав, что их бросили, вырежут знать и откроют ворота, пытаясь купить себе жизнь, или все смешается в кровавой каше. Город сгорит изнутри еще до того, как вы войдете.

— Значит, такие слухи были бы подобны зажженному факелу, брошенному в бочку с сухим порохом, — констатировал Сципион. — Жаль, что они всего лишь слухи. Им никто не поверит, особенно если они дойдут из наших уст.

— Но если… если бы они пришли изнутри? — вдруг выпалил Овиний, и в его глазах вспыхнул азарт заговорщика, смешанный с отчаянием. — Если бы их принесли люди, которых знают, которым верят.

Сципион медленно кивнул, как учитель, довольный сообразительностью не самого способного ученика.

— Именно. Например, если бы гонцы, отправленные вашим советом навстречу Ганнибалу, были бы перехвачены нашей конницей, но чудом бежали и вернулись в город с ужасными вестями. Вестями, которые они подслушали в нашем лагере от пьяных римских офицеров, болтавших о секретных депешах из Карфагена.

— Нас узнают, — простонал Меций, схватившись за голову. — Если мы вернемся, нас казнят как перебежчиков в первый же миг.

— Нет, не вы. У вас же остались люди в городе: слуги, вольноотпущенники, родственники, которым вы доверяете? Те, кто мог бы сыграть роль таких чудом спасшихся. Кто ненавидит карфагенян и винит их во всех бедах.

Овиний задумался.

— Да, у меня есть вольноотпущенник. Филодем, грек. Умен, хитер, предан моей семье. Он остался в городе присматривать за домом и за моей семьей. Он ненавидит Карфаген. Считает их варварами, разрушившими его родные Сиракузы. Ему можно доверить такую игру. Но как передать ему инструкции? Как убедить его, что это не ловушка?

— Вы напишете письма, но не ему, а вашим женам, детям. Полные тоски, заботы, отчаяния. Где вы, скажем, попытаетесь их успокоить. Где вы напишете: «Не верьте ужасным слухам, что ходят в римском лагере, будто Карфаген отказал Ганнибалу. Даже если это правда, он все равно великий полководец». Или: «Я слышал, будто наш флот с зерном из Сицилии потоплен, но наши господа-карфагеняне уверяют, что это ложь». Понимаете, вы будете как будто опровергать слухи. Но семя будет брошено. А ваш вольноотпущенник, умный грек, поймет, что к чему. Или вы в отдельном, тайном знаке дадите ему команду. Он найдет способ сделать эти слухи достоянием улиц. Не от вашего имени. От имени доброжелателя, который подслушал разговор римских офицеров у колодца или в таверне.

Но в их глазах горел огонь спасения, личного спасения. Они были готовы принести в жертву Капую, лишь бы самим выжить и, возможно, урвать кусок из того, что от нее останется. Сципион видел этот огонь и презирал его. Но именно этот огонь делал их идеальными инструментами. Они были олицетворением той самой гнили, что разъела Капую изнутри еще до прихода Ганнибала.

– А что будет с нами? – наконец спросил Меций, и в его голосе слышался тот же мелкий, дрожащий страх, что и в начале.

Сципион посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом. Взглядом хищника, который решает, оставить ли раненую добычу умирать или добить.

– Если город падет быстро, без долгого и кровавого штурма, который унесет тысячи римских жизней, если его падение будет ускорено вашей помощью, то ваше содействие будет учтено. Вы избежите суда за измену, вам вернут часть конфискованного имущества, и вы сможете жить. Не в Капуе, конечно. Но где-нибудь в Лации, под надзором. Если же город будет взят штурмом после отчаянного сопротивления, тогда вы разделите судьбу всех прочих предателей. А вы знаете, что ждет их.

– Мы сделаем это, – прошептал Овиний, и его тонкие пальцы сжались в кулаки.

– Хорошо, – сказал Сципион. – Продиктуйте письма, я пришлю писца. И подумайте о тайном знаке для вашего вольноотпущенника. Что-то, что он поймет без слов. Скажем, определенный изгиб буквы в вашем имени или упоминание несуществующей семейной реликвии. Завтра на закате мы отправим ваши послания в город.

Марк Фабий, шагавший следом, хмыкнул: