Призраки Ленинградской блокады

Его повели через темные, запутанные дворы-колодцы. Николай шел, постоянно спотыкаясь о замерзшие кучи нечистот и строительного мусора. Ноги в тяжелых валенках казались чужими, огромными деревянными колодами. Боль в колене, вспыхнувшая после утреннего прыжка у невской проруби, теперь разгорелась с новой, страшной силой, отдавая при каждом шаге тупым, горячим гвоздем прямо в чашечку сустава. Он отчетливо понимал: если они запрут его в камере до самого утра, Елене больше никто не поможет. Сустав опухнет окончательно, начнется некроз тканей, и через три дня, когда придет Кравцов с комиссией Военного совета, на сцене просто некому будет стоять.

Спецпункт НКВД размещался в глубоком подвале бывшего доходного дома. Все окна были наглухо забиты толстыми листами кровельного железа и завалены мешками с землей. Внутри пахло накуренным, тяжелым махорочным перегаром, сыростью, хлоркой и гнилой картошкой. У самого входа, за колченогим деревянным столом, под тусклой лампочкой без абажура сидел дежурный — пожилой лейтенант с серым, осунувшимся лицом и глубокими, черными складками у рта. На столе перед ним лежали раскрытая амбарная книга, чернильница-непроливайка и обглоданная корка сухой, жесткой воблы.

— Вот, товарищ лейтенант, — старший патрульный выложил на стол документы Николая. — В комендантский час без ночного пропуска на Садовой задержан. Путается в показаниях. Говорит, артист, про какую-то балерину и ногу плетет. Оружия не обнаружено, но вел себя крайне подозрительно — шел вдоль стены, маскировался. Может, наводчик. Днем-то в этот квадрат аккурат немецкие снаряды прилетели.

Лейтенант не спеша поднял глаза. Они были воспаленными, с красными прожилками от вечной бессонницы. Он взял театральный пропуск Николая, повертел его в пальцах, поскреб ногтем поблеклую круглую печать с гербом.

— Веселовский... — негромко сказал лейтенант. Голос у него был сиплый, глубоко простуженный. — Танцуешь, значит? На пуантах?

— Танцую, — Николай стоял, тяжело прислонившись плечом к сырой, покрытой каплями конденсата бетонной стене. Сил держать балетную спину прямо уже не оставалось. — Товарищ лейтенант, отпустите под честное слово. У меня балерина в театре лежит, у нее цинга, голеностоп лопнул. Если я новокаин у Суворова в госпитале не возьму, она до утра не доживет. Театр закроют. Под склад одежды отдадут.

Лейтенант горько, беззвучно усмехнулся, обнажив желтые, изъеденные кариесом зубы.