Глас Проклятых

Глава 8

Весь день Мира наблюдала за бытом волхвов. Ей всегда казалось, что их жизнь скрыта за завесой тайн. Что каждое их движение наполнено магией, каждое слово пропитано силой. И будто все мирские заботы и дела чужды им. Но чем больше она смотрела, чем дольше наблюдала, тем яснее понимала, что они обычные люди. Они так же топят печь, ухаживают за домом, кормят скотину, стирают свои вещи и готовят еду. И всё же проскальзывало нечто странное в их повседневности. Незначительные, мелкие детали, которые вплетались в обыденность и создавали новые ритуалы.

Прежде чем зажечь огонь, они замирали, прикладывая ухо к печному устью. Словно прислушивались к поленьям, ждали дозволения зажечь их. Когда они связывали пучки трав, то всегда завязывали необычные узлы. Для каждого вида трав — свой особенный узел. От каждого засушенного пучка отрывали несколько листков или соцветий, разминали в пальцах и сдували, пуская по комнате, нашёптывая что-то неразборчивое под нос. В эти мгновения воздух становился гуще, а звуки затихали, и Мире чудилось, что весь мир ждёт, пока волхвы завершат свой ритуал, и лишь тогда снова получит дозволение заговорить и ожить. Юная жрица смотрела на всё это и понимала: их быт — это та же повседневность, только вплетённая в ткань знаков и намёков. Для чужого глаза они остаются загадкой, но для самих волхвов — это простая жизнь, где тайна живёт не в великих обрядах, а в мелочах.

Стана занималась своими делами. Варила отвары, вышивала знаки силы и защиты на одежде волхвов, вырезала новые амулеты. Её действия были уверенными, выверенными и выточенными годами. Но благодаря этому дню Мира поняла, что не так страшна ведьма, как её рисуют. Груба, своенравна, но не жестока. И колдовство её, хоть и отличается от того, что делают волхвы, но несёт ту же роль, платит ту же цену, а может и большую.

Ближе к вечеру волхвы сели за стол, поставили блюда и принялись ужинать.

— Чего сидишь? Иди есть. Голод не придаёт сил, а отнимает. А силы нам всем понадобятся.

Мира нерешительно поднялась и присоединилась к волхвам. И только ведьмы не было за столом.

«Интересно, почему она не со всеми?» — подумала Мира.

— А почему за стол не… — хотела спросить Мира, но Береслав прервал её.

— Стана не хочет ужинать, — сухо отрезал волхв.

Мира не притронулась к еде. Лишь смотрела на яства и думала о своём. Она думала об испытании, которому её подвергнут волхвы и Боги этой ночью. Думала о Стане, которая странно на неё глядела своим ведьминским взглядом, но не напугала, а лишь заставила желать её узнать. Что скрывает ведьма? О чём тоскует?

В сумерках на стенах вспыхивали отблески, хотя ни свечи, ни огня рядом не было. Волхвы не удивлялись — принимали это как часть привычного порядка, как будто свет сам по себе был их спутником.

Волхвы собрали свои вещи и вместе с Мирой отправились в лес. Тени становились гуще, и каждый шаг казался частью обряда, хотя никто не произносил слов.

Но вскоре она заметила странное: шаги волхвов стихли, их силуэты растворились в темноте. Мира осталась одна, окружённая лесом, который вдруг показался чужим — не тем, что она знала прежде.

Деревья вытянулись, их ветви переплелись, образуя своды и закрывая небосвод. Воздух стал вязким, и в нём слышался шёпот, не принадлежащий ни зверю, ни человеку. Ни луна, ни звёзды не были в состоянии пробиться светом сквозь густые ветви, но всё вокруг было сумеречным, серым. Она поняла: это не тот лес, а иной, где живут силы, скрытые от обычного глаза.

И тогда из-за деревьев раздался смех. Пугающий, похожий на треск сухих веток. Из тьмы вышла шишига. На первый взгляд — уродливая женщина с длинными космами, блестящими, как мокрый мох. Но её глаза были пустыми, чёрными, а движения слишком быстрыми, словно она скользила, не касаясь земли. Она протянула руки, длинные и костлявые, и ученице жрицы показалось, что пальцы её — это корни, готовые оплести и загубить.

— Ты пришла не туда, куда следовало, — прошипела нечисть. — Теперь лес заберёт твоё сердце.

Юная жрица отступила, но вокруг не было ни тропы, ни выхода. Лишь бескрайние, непроходимые лесные просторы и глаза духа, готового отнять её жизнь.

Мира почувствовала, как холод пробирается под кожу. Она сделала шаг назад, но земля под ногами будто ожила. Корни извивались, хватая её за ступни, мох затягивал, как болотная топь.

— Я не боюсь тебя, — выдохнула она, хотя голос дрогнул.

Шишига склонила голову набок, и её космы зашевелились, будто в них прятались живые змеи.

— Не боишься? — хрипло рассмеялась нечисть. — Тогда докажи.

И шишига бросилась на девушку. Их тела столкнулись с такой силой, что казалось, сами деревья покачнулись, а по земле прошла дрожь. Когти нечисти рассекали воздух, оставляя за собой резкий запах сырости и гнили, а Мира едва успевала уклоняться, чувствуя, как острые ветви царапают её плечи. Корни, ожившие под ногами, хватали её за ступни, тянули вниз, и каждый рывок освобождения оставлял на коже кровавые полосы.

Шишига смеялась, и её смех был похож на треск ломаемых костей. С каждым новым броском она становилась быстрее, будто сама тьма подталкивала её вперёд. Мира, задыхаясь, схватила камень и ударила им по лицу нечисти; раздался хруст, словно треснула старая древесина, и из пустых глазниц шишиги брызнула чёрная жидкость, похожая на смолу. Но вместо того чтобы отступить, нечисть завизжала и навалилась на девушку с ещё большей яростью, стараясь повалить её на землю.

Они сцепились, катаясь по земле: космы шишиги били, как плети, оставляя на коже жгучие следы, а руки Миры отчаянно отталкивали её, царапая и раздирая. Лес вокруг будто ожил. Корни извивались десятками змей, деревья качались и скрипели, подбадривая нечистую силу. Борьба превратилась в жестокое, почти звериное сражение, где каждая из них пыталась вдавить другую в землю, и казалось, что сам лес жаждет крови, дрожа от ярости и предвкушения.

Шишига вцепилась в Миру с яростью, когти её рассекали кожу, оставляя глубокие раны на руках, плечах и лице. Ладонь девушки была рассечена, кровь струилась, и силы стремительно покидали её. Она запуталась в корнях и космах нечисти, дыхание стало прерывистым, и мысль о скорой гибели уже легла тяжёлым грузом в сердце.

Но вдруг сквозь шум леса донёсся шёпот — тихий, настойчивый, будто сам воздух говорил ей: «Нарисуй громовой знак». Этот шёпот повторялся, доходил со всех сторон, заполняя собой тишину леса, но казалось, что шишига не слышит этот голос. Мира собралась с остатками сил, рывком откинула шишигу прочь, и этого мгновения хватило, чтобы прижать окровавленную ладонь к платью. Торопливо, дрожащей рукой она выводила знак, и ткань, напитываясь её кровью, проступала на себе спасительным узором.

Шишига застыла, глаза её расширились, в них мелькнул страх. На миг лес замолк, а затем нечисть заорала. Пронзительно, так, что дрогнули ветви. И, словно разорванная самой тьмой, она метнулась прочь, растворяясь в чащобе, оставив Миру среди дрожащих теней и шёпота, который теперь звучал как одобрение.

В этот миг Мира вспомнила слова Станы, сказанные утром почти невзначай: «Лес не прощает слабину».

Она закрыла глаза и прислушалась. Шёпот ветвей стал понятнее — не угроза, а зов. Лес не хотел её смерти, он испытывал её.

Мира опустилась на колени, коснулась ладонью влажной земли и прошептала:

— Я пришла не осквернять, не разрушать. Я пришла учиться, — сказала девушка и закрыла глаза.

И в тот же миг вернулись звуки ветра, мох под руками стал сухим и тёплым, а на её плечо легла чья-то рука. Мира открыла глаза и увидела знакомый лес. Цветной и родной. Впереди клубился туман, а вокруг неё стояли три волхва. Взгляды Венедора и Береслава были серьёзны, лица напряжены. Володарь же напротив с каким-то пугающим интересом всматривался в лицо юной жрицы, перепачканное кровью платье.

— Где была? Кого видела? — спросил Венедор, опережая Береслава.

— В лесу… В каком-то другом лесу. Одновременно и этот, и другой. И… Там была шишига. Она пыталась меня убить. Но… Лес шепнул нарисовать знак. И она ушла.

Мира перевела взгляд на свои руки. Те на самом деле были изранены. Кровь запеклась и смешалась с грязью. Платье было испачкано кровью, но знак, нарисованный на подоле, всё так же чётко был виден.

— Вернулась — и то хорошо, — сказал Береслав, но лицо его выражало задумчивость. Он что-то не договаривал, и Мира видела это, но спрашивать сил уже не было. — Пойдём. Хватит с тебя на сегодня.

— Почему я туда попала? И… Я могла умереть?

— Могла. Лес испытывал твою силу. Если бы сгинула, осталась бы бродячей душой в том месте, а на твоё место Боги бы избрали новую душу, — Береслав говорил уверенно, будто не заботясь о жизни юной ученицы. — Но я рад, что тебе хватило силы. Ауда слабеет, деревне нужна новая жрица. Раз ты выбралась, значит, Боги сделали верный выбор.

Венедор и Володарь подхватили девицу и помогли идти. Береслав в задумчивости шёл впереди. Руки Венедора поддерживали Миру бережно, аккуратно. Володарь, напротив, держал грубо, уверенно, впиваясь пальцами в кожу. Но боли не было. Казалось, сквозь прикосновение он пытался передать часть своей силы, часть уверенности юной жрице.

Лес выпустил их быстро. У самой кромки стояло какое-то животное, скрытое во тьме ночи. Когда волхвы с юной жрицей приблизились, животное двинулось в их сторону. Оно приблизилось быстро, игриво виляя хвостом.

«Как давно я не видела лисиц!» — искренне удивилась Мира.

Она пробежала круг вокруг людей, будто совсем не боялась их. Подошла к юной жрице, прижалась головой к ноге, давая понять, что зла не уготовила. Поднялась на задние лапы, а передние вытянула к девичьей груди. Хвост лисицы оплёл ногу. Несколько мгновений длился этот неожиданный жест, а потом лисица так же быстро махнула хвостом и скрылась в глубинах леса.

— Ну что ж, значит, ты у нас теперь лисица. Жрица с этим животным будет сильной, — сказал Береслав, и процессия двинулась дальше, в деревню.

Глава 9

В деревне было тихо. Даже скорее глухо. Люди мирно спали в своих хатах, скот дремал в хлевах. И только в двух избах горели свечи. Где-то на одном краю деревни не спала старая жрица, беседуя с Богами и пытаясь увидеть грядущее. На другом же краю деревни не спала ведьма. Что-то тревожило её душу, разрывало изнутри, будто давно зажившие раны снова открылись и начали кровоточить.

Волхвы привели Миру к своей избе. Руки девушки дрожали от встречи с нечистой силой, кожа, и без того бледная, стала ещё светлее, прозрачнее.

Свечи освещали комнаты избы, в печи потрескивали дрова, разогревая горшок, стоящий в устье. В нём кипел травяной отвар, разнося по хате горький аромат. Но ведьмы нигде не было видно. Береслав прошёл вглубь избы, туда, где не горели свечи и мрак скрывал дверь в покои Станы. Венедор и Володарь остались с Мирой. Лица их были суровы, будто думали они о чём-то страшном. Из глубин дома доносились голоса. Это волхв говорил о чём-то с ведьмой. Но как Мира ни пыталась уловить их слова, слышала только неразборчивые звуки.

Через несколько минут волхв вернулся, поглядел на Миру и молча вышел из избы. Венедор и Володарь последовали за ним, оставив юную жрицу в полном непонимании.

— Пей, — сказала Стана, внезапно появившаяся словно из ниоткуда. В руках она сжимала большую глиняную кружку, наполненную до краёв мутно-зелёной жидкостью.

Мира аккуратно взяла отвар из рук ведьмы и сделала глоток.

Настой был горячим, пах полынью, зверобоем и чем-то с едва уловимой сладостью. Руки, обхватившие кружку, постепенно переставали дрожать. Каждый глоток обжигал язык, горечь сдирала горло, но именно это сейчас успокаивало, дарило ощущение чего-то привычного и родного.

Ведьма наблюдала за ней. Лицо её было освещено колеблющимся светом свечи: резкие тени ложились на скулы, глаза блестели, будто в них отражалась вся тьма ночного неба. Она молчала, но в этом молчании было больше слов, чем в любой речи.

Низким, чуть хрипловатым, но удивительно мягким голосом наконец сказала ведьма:

— Ты боишься.

— Да, — призналась Мира, не поднимая глаз. — Но не знаю, чего именно. Не знаю… или боюсь признать?

Стана чуть улыбнулась, и эта улыбка была не насмешкой, а признанием, будто она сама знала этот страх. Она протянула руку, бережно поправила выбившуюся прядь волос у Миры. Юная жрица вздрогнула, но не отстранилась.

«Почему я не двигаюсь? Почему это прикосновение кажется правильным, будто оно должно было случиться?»

Тишина в избе стала густой, вязкой. За стенами деревня спала, и только ветер шуршал в соломе крыши. Казалось, что весь мир сузился до этой комнаты, до свечи, до двух женщин, сидящих друг напротив друга. Слишком близко, чтобы укрыть хоть крупицу мысли. Слишком тесно, чтобы не ощутить то, что должно быть скрыто.

Мира подняла глаза и встретила взгляд ведьмы. В нём было что-то опасное: не угроза, а сила. Запретная и такая манящая.

«Эти глаза… будто знают меня лучше, чем я сама. Но откуда?»

Ведьма отвела взгляд, словно боялась, что Мира увидит слишком много. Движения её снова стали резкими.

— Настои успокоят тебя, — тихо сказала ведьма, словно пряча дрожь в голосе. — А завтра… Завтра всё будет иначе. Сегодня ты отказалась от прежней жизни, ступив на новую тропу.

Мира поставила чашу на стол, и пальцы её всё ещё слегка дрожали, но не от страха, а от чего-то другого, непонятного. Ведьма склонилась ближе, поправила свечу, и пламя качнулось, осветив их лица.

«Слишком близко», — подумала Мира, но не отодвинулась. Внутри всё сжалось, будто её сердце знало то, чего разум не хотел признавать.

Стана тоже почувствовала. Дыхание её стало неровным, движения чуть замедлились. Мира видела, как что-то терзает ведьму. Чувствовала тяжесть её дум, хоть и не могла прочесть их.

Тишина в избе была натянутой, как струна. За стенами шумел ветер, стрекотали ночные насекомые, но внутри всё было другим: воздух густой, горячий, будто сама ночь превратилась в огонь.

Ведьма протянула руку к травам на столе, но пальцы снова коснулись руки Миры. Девушка подняла глаза и встретила взгляд, в котором было слишком много: сила, тайна, связь. Ведьма резко отвела руку, будто обожглась.

— Тебе нужно отдохнуть. Ступай спать, — сказала она тихо, но голос дрогнул.

Мира кивнула, но знала: сна не будет. Внутри уже горело нечто новое, не дающее покоя.

— Ты можешь занять мои покои. Домой средь ночи идти не стоит. Ночи ныне неспокойные, можно и нечистых встретить. Отоспишься, а утром пойдёшь.

— Нечисть в деревне? — переспросила Мира с недоверием.

— Всё меняется. Грядут опасные времена. Ничему не удивляйся.

Мира смотрела на Стану, силясь задать волнующий вопрос, но боялась. Это не укрылось от внимательного взора ведьмы.

— Говори, коли хочешь. А то лопнешь сейчас.

— Как… Как ты думаешь, правду жрица сказала, что Зоряна сгинула?

— В тумане никто, кроме волхвов и жрицы, не выживет. А сестра твоя — обычный человек. Таков путь ей уготован был, видать.

— Но я… чувствую её. Чувствую так, будто живая она.

— Ауда не позволит тебе пойти её искать. Есть у неё на то свои причины. Да и слаба ты ещё. А сестра твоя, коли и жива, то боле не человек, а часть нечистой силы, что бродит средь ветвей. И единственное, что ты сможешь сделать — сгинуть самой или научиться силе и спасти её душу, отправив в Правь или Явь при новом повороте кола.

Слова ведьмы звучали как гром среди ясного неба. В голове вертелись тревожные мысли.

Ведьма не стала продолжать разговор, прошла в сторону комнаты, молча призывая юную жрицу следом. Дверь распахнулась, и Мира вошла внутрь. Комната была простой. Луна пробивалась в покои, освещая их тусклым светом. Под потолком были подвешены травы, на полках вдоль стены и на столе стояли чаши с отварами и настоями. Палати были прибраны и застланы войлочным покрывалом.

— Поспи, — сказала ведьма, оставаясь в дверях.

Мира прошла вглубь комнаты и неуверенно села на палати. Что-то терзало её, не давало покоя. Ведьма тоже это чувствовала, но не решалась или не хотела спрашивать. Стана развернулась, сделала шаг вперёд, уходя, но Мира окликнула её:

— Постой… — неуверенный голос прозвучал скорее как шёпот.

Стана замерла, не оборачиваясь.

— Ты… Ты можешь остаться?

— Как маленькая, боишься спать одна? — сказала Стана едко, но внутри неё всё дрогнуло.

Мира умолкла, легла на палати, укрывшись покрывалом, и отвернулась к стене. Щёки пылали от стыда.

«Ну зачем ты это сказала? Зачем тебе это нужно? Теперь ведьма пуще прежнего будет насмехаться. Мало того, что нелюдимая, бесполезная дурёха, так ещё и глупости на уме…» — корила себя жрица в голове.

Но в своих мыслях она не заметила, как ведьма бесшумно подошла, откинула край покрывала и легла рядом. От неё веяло обжигающим холодом, словно от льда, покрывающего реку глубокой зимой. И всё же этот холод не был враждебным. Он обволакивал, словно защищал от чего-то невидимого, что бродило за стенами избы. Мира затаила дыхание, боясь пошевелиться. Сердце билось так громко, что казалось, ведьма услышит его.

Стана лежала неподвижно, но её присутствие ощущалось необычайно сильно. В темноте, где лунный свет лишь слегка касался их лиц, казалось, что сама ночь притихла, боясь спугнуть.

Тихим, как шелест травы, голоском, вдруг прошептала ведьма:

— О чём ты думаешь? Я пугаю тебя?

— Нет… — Мира едва слышно ответила, сама удивляясь своей смелости. — Ты не пугаешь. Ты… другая.

Мира повернулась к Стане, и их взгляды встретились снова. В ведьминском взгляде было что-то древнее, как будто сама земля смотрела сквозь её глаза.

— Другая… — Стана повторила это с горечью. — Так всегда говорят. Но никто не понимает, что значит быть иной.

Мира хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Она лишь протянула руку, неуверенно коснувшись пальцев ведьмы. На миг показалось, что ледяной холод исчез, уступив место жару, пробежавшему волной по её коже.

Стана вздрогнула, но не отстранилась. Её пальцы ответили лёгким движением, и в тот миг по телу Миры пробежала дрожь, волосы встали дыбом, а дыхание замерло. Прикосновение было как молния — резкое, яркое, пробуждающее.

— Ты слишком смела для жрицы, — заметила она с лёгкой тенью улыбки. — Или слишком наивна.

— Может быть, — ответила Мира. — А ты не так страшна для ведьмы, как о тебе говорят.

Тишина снова накрыла их, но теперь она была иной — не вязкой и тяжёлой, а наполненной ожиданием. За стенами избы ветер стих, и ночь словно замерла, слушая их дыхание.

Ведьма закрыла глаза, и её лицо стало мягче, спокойнее. Но пальцы всё ещё не отпускали руку Миры.

— Спи, Мира, — сказала она тихо.

Мира не ответила. Она лежала рядом, чувствуя, как холод и тепло переплетаются, будто споря о том, кому принадлежит эта ночь. Страх перед ведьмой, о которой с детства слышала она много дурного, ещё трепетал внутри, но вместе с ним жило и что-то другое: тёплое, непонятное. Как если бы два диких зверя впервые уловили знакомый запах. Не враждебный, чужой, а подобный своему собственному.

«Стана…» — повторяла Мира имя в своей голове. — «Всю жизнь твердили, что ты зло. Проклятие Богов, навье отродье. Дык лучше ли я? И отчего же мне так спокойно подле тебя, ведьма, как прежде было спокойно подле Зоряны?»

Она слышала неровное, сдержанное дыхание ведьмы, словно та тоже не знала, можно ли доверять этому странному мгновению. Их плечи едва касались, но этого было достаточно, чтобы Мира почувствовала, что нет угрозы в этой женщине. Она слушает, признаёт, отвечает тем же.

Обе были брошены, ненавистны миру, который не оставил для них места. И в этой общей пустоте вдруг нашлось что-то, что можно разделить. Не слово, не жест, а присутствие двух израненных душ. Таких похожих и таких разных одновременно.

А снаружи, в чёрной тишине деревни, что-то шевелилось. Нечисть, о которой говорила ведьма, уже приближалась под сгущающейся ночью. Но внутри хаты две девы лежали рядом, и между ними медленно, осторожно рождалось понимание: они одной породы и одной природы.

И эта тихая, почти звериная надежда на понимание была сильней любого страха.

Глава 10

Стана слышала, как вернулись волхвы. Она чувствовала, что с ними явился холод, а значит, и девицу почему-то тоже привели.

Тяжёлые шаги направлялись в её сторону. Дверь тихо отворилась, и в комнату вошёл Береслав. Его шаги были неторопливы, но в воздухе сразу стало тесно. Волхв остановился напротив Станы, и глаза его блестели тревогой.

— Стана, — прозвучало низко, с тяжестью, — пойди к Мире. Дай ей успокаивающий отвар. Она останется тут. Не спускай с неё глаз.

Стана резко подняла голову.

— Зачем? — Губы дрогнули, но ответ всё равно вышел ровным, даже упрямым. — Пусть Венедор нянчит девку. Или Володарь. Смотрит на неё, как волк на кость. Дык пусть грызёт.

Береслав нахмурился.

— Ты противишься? — в его тоне мелькнуло подозрение. — Венедор пойдёт к её родичам, а Володарь со мной вернётся в лес. Чую, назревает что-то недоброе.

— Я не нянька и не защитница. Коли грядёт что-то, девке безопаснее с тобой, а я за неё заступаться не стану.

— Ты не оставишь её в случае беды. Да и с тобой ей безопаснее, нежели дома. Я это знаю. Она останется под твоим присмотром, такова моя воля.

Стана сжала пальцы, будто хотела удержать слова внутри. Она не ответила, но взгляд её вспыхнул, и волхв уловил это.

— Что тебя удерживает? Девица для тебя не опасна, — произнёс он твёрдо.

Стана молчала. Но внутри, в глубине, мысль вспыхнула, как искра: «Опасна. Не ножом, не кровью — а душою».

Она отвернулась, чтобы скрыть раздражение. Но Береслав не отступил.

— Ты должна пойти. Мы не можем остаться. Я чую… Беда всё ближе.

— Тем более. Коли чуете беду, то и быть тут обязаны. Защитить деревню. Защитить жрицу — и старую, и новую! — не выдержала, повысив голос, Стана, и слова её окрасились злобой.

— Стана! — грозно сказал Береслав, не терпящий возражений.

И Стана, чувствуя, что спорить дальше бессмысленно, всё же подчинилась. Шаги были тяжёлыми, ведь вела её чужая воля. У двери она замерла, не решаясь выйти. Береслав уже покинул комнату, вернувшись к остальным.

Она стояла в пороге, не решаясь двинуться дальше. В груди колотилось сердце.

«Зачем ж ты в жизнь мою явилась? Изведёшь, а я тебя загублю. Загублю по воле своей, как и их…» — пронеслось у неё в голове, и она вышла к Мире.

Юная жрица сидела на лавке. Кожа её была бледна, как снег, а руки дрожали. Она не замечала ведьмы, уставившись на дверь, за которой недавно скрылись волхвы, ушедшие на зов опасности. Стана стояла, глядя на юную жрицу, и чувствовала, как в собственной груди колотится сердце.

«Что-то в этой девице не так. Не слабость, не страх. Нет. И не скрытая ещё сила жрицы. Тянет… будто нити тончайшие, невидимые, но цепкие, как паутина. Кто их сплёл? Боги ли, нечисть ли — не разберу. Но связали крепко. И зачем? Для беды? Для кары? Аль просто от скуки поиграть решили? Нет у меня подруг, не было и никогда не будет».

Стана отмела думы, взяла кружку с полки, зачерпнула отвар, дымящийся на печи, и подошла к жрице.

Глава 11

Они лежали рядом в тишине, и казалось, что обе наконец обрели покой. Лунный свет мягко скользил по стенам, дыхание становилось ровным, и даже мысли Миры начали стихать. Она чувствовала рядом холодное присутствие Станы, которое ощущалось удивительно обжигающе.

Мира почти поверила, что сможет уснуть. Но вдруг едва уловимый звук разрезал тишину. Сначала тихий, будто ветка треснула под чьим-то весом. Потом скрежет когтей по дереву. Воздух в избе мгновенно изменился, стал густым, тревожным, словно сама ночь напряглась.