Глас Проклятых

От неожиданности Мира подскочила. Рада, белокурая и одарённая Богами дева. Её голос прославлял Богов и лился мёдом песен на каждом гулянии, на каждом обряде, а тело выплясывало так, будто в нём не было ни единой косточки. Она улыбнулась Мире и поманила к реке.

Мира нерешительно вошла в воду, сняла с головы венок и долго смотрела на него, пока остальные девицы уже, смеясь, выходили из воды, отпустив свои венки на поиск суженого.

— Плыви, венок, по воде быстрой, найди суженого моего чистой мыслью. Как трава к солнцу тянется, так пусть он ко мне потянется. Где ты плывёшь — там любовь идёт, где ты пристанешь — там счастье живёт, — прошептала Мира короткий заговор и отпустила венок.

Несколько минут она стояла, смотря, как быстрая вода уносит венок вдаль, к деревне и ещё дальше. Сердце колотилось в груди.

Когда Мира вышла на берег, народ уже собирался вокруг костра, перешёптываясь и смеясь. Кто-то пил медовуху, кто-то молча ждал.

Из тьмы ночи выплыла фигура. Старая жрица, худая, как тростинка, со скрюченными пальцами, медленно приближалась к толпе.

Стоило жрице подойти достаточно близко, как все умолкли. Даже ветер перестал ласкать лица собравшихся, уступая место её силе.

— Вы собрались тут, дабы отгулять сразу два события. Зоряна и Мира! Девы мои, ныне вы стали взрослыми. Теперь и дела ваши будут судимы, как у взрослых, и работа ваша станет сложнее. Боги поцеловали вас, принесли в этот мир в такой день, а значит вас ждёт великое и счастливое будущее! Да будет так! — говорила жрица. — А ещё лишь в эту ночь в лесу цветёт папоротник. Тот, кто его найдёт — силу обретёт. Отправляйтесь в лес на поиски, но помните — далёкий проход закрыт. Туман есть граница, за которую ни в коем случае ступать нельзя. Коли кто из вас дойдёт до тумана — разворачивайтесь и ступайте другой тропою.

Все слушали её внимательно. Каждый и так знал, что в туман ходить нельзя. Войдя туда раз, уже не воротишься никогда. Глаза юношей горели, девы улыбались в ожидании.

— Ступайте! — сказала жрица, и толпа весело ринулась в лес.

Мира шла неспешно, стараясь не споткнуться. Лес жил своей жизнью. Старые ветви жалобно скрипели, ночные птицы ухали вдали. Мох под ногами расстилался пушистым ковром. Постепенно она осталась одна. Все разбрелись в разные стороны, ища цветок. Тревожное чувство разливалось в груди, но Мира отгоняла беспокойные думы, продолжая свой путь.

Сколько она бродила по лесу, не ведала. В голову прокралась мысль, что все уже, небось, вернулись. Мира не верила в легенду о цветке папоротника. Каждый год его все ищут, да сыскать никто не может. Она подняла свой взор в ночное небо, скрытое за вековыми соснами, выдохнула и развернулась, направляясь назад, к полю.

Дорога показалась незнакомой. Она бродила и не могла всё выбраться из леса. Леший водит, аль сама заплутала? Вдруг что-то сверкнуло средь тьмы деревьев. Мира замедлилась и с опаской, медленно, направилась к сиянию. Сердце билось глухо, будто в груди стучал барабан. Мира ощущала, как лес вокруг дышит — не враждебно, но настороженно. Каждый шаг отдавался в земле, в корнях, в ветвях над головой. Сияние не рассеивалось, наоборот — становилось плотнее, будто звало. Она шептала себе под нос: «Не сглазить бы… не спугнуть…»

Когда она приблизилась, свет оказался не огнём, не луной, не блуждающим огоньком. Среди мха, в кольце папоротников, лежал он — цветок, которого не должно быть. Лепестки мерцали, как утренний иней, края его словно горели огнём. Он был одновременно живой и неземной, будто вырос из самой ночи, из чьей-то давней молитвы.

Мира опустилась на колени, не дыша. Внутри смешалось всё: трепет, страх, восторг. Она не знала, можно ли его тронуть, не исчезнет ли он, не обернётся ли лес против неё. Но цветок будто сам склонился к ней, принял её. И в этот миг она поняла: не леший водил, а сама шла туда, где её ждали.

Руки сами потянулись к цветку. Казалось, что он сам отделился от стебля, ложась в девичьи ладони.

Мира поднялась и поспешила в деревню. Показать его — сбывшуюся легенду, чудесный дар Богов.

Лес не отпустил сразу. Он дышал вокруг неё, как зверь, как дух. Тропы петляли, будто проверяли свою избранницу. Папоротники склонялись, шептали — не словами, а прикосновениями. Мхи под ногами были мягкими, пушистыми, как овечья шерсть, а воздух — густым, как отвар из трав.

Она шла, не считая шагов. Ветви над головой сплетались в причудливые узоры, как вышивка на рушнике. Где-то в них мелькали огоньки. Не звёзды, а глаза. Лешие? Духи? Навьи? Или просто лес, смотрящий на свою избранницу? Она не боялась. Цветок в ладонях был её огнём, оберегом, её путеводной нитью.

Туман плыл между деревьями, сопровождая, но не решаясь коснуться. В нём всплывали лица: мать, Зоряна, старуха с белыми глазами, что когда-то говорила ей: «Помни, ты — ведающая, ты — судьбеница». Мира шла, и каждый шаг был словно во сне. Она не знала, сколько прошло — час, ночь, жизнь.

Мира бродила среди деревьев. Казалось, что лес не отпускает, сгущая тени вокруг. А она всё шла и шла, пока не увидела лучи света, пробивающиеся сквозь деревья. Мира ускорила шаг, как вдруг, словно преодолев незримую черту, чётко разделившую два мира — тьмы и света, жизни и смерти, шагнула в свет. Там, позади, сгущалась тьма, перед ней же разливался яркий солнечный свет.

Она вышла на край поля, босая, с цветком в руках. Деревня гудела, но уже не радостно. Женщины метались между избами, мужчины собирали факелы, дети плакали, не понимая, но чувствуя: случилось что-то неотвратимое и страшное.

Когда её увидели, всё замерло. Кто-то вскрикнул: «Она!» — и толпа обернулась. Жрица, седая, с глазами, полными тревоги, вышла из круга людей. Она шла медленно, боясь, не веря.

— Пророчество сбылось. Ты нашла его. Цветок папоротника… Он выбрал тебя, — говорила она, а голос её дрожал. — Цветок папоротника, по древнему поверью, расцветает лишь в самую короткую ночь года, и только для того, кто чист сердцем и готов к испытанию. Ты знаешь, что дарует он? — спросила она.

Мира покачала головой. Она слышала легенды, но не верила в них. Слышала сказки, но каждая рассказывала свою историю, и ни одна из них не повторялась в точности.

— Силу слышать лес. Слышать перешёптывание трав, тоску корней по солнцу, птичьи тайны, зов волков. Видеть правду, скрытую за словами, видеть деяния, скрытые за дверями. Слышать предков, но и чувствовать их печали и боль. Папороть цвет — и дар, и проклятие. Он дарует знание, вплетённое отныне в душу, но и отнимает, коли пожелает нужным.

Мира смотрела на жрицу, и в ней всё дрожало — не от страха, а от того, что всё стало настоящим. Она хотела спросить, что теперь, но вместо этого прошептала:

— А Зоряна? Где она?

Старейшина, стоявший рядом, опустил голову. Его голос был хриплым, будто он говорил из глубины земли, а руки дрожали.

— Не нашли. Плутает в лесу. Небось, в туман ступила…

Мира сжала цветок. Он был тёплым, пульсировал, словно бьющееся сердце. Боль схватила за горло цепкими лапами, голова закружилась, а ноги подкосились. Мира обернулась к лесу. Он стоял чернеющей стеною, туман подполз ближе и уже виднелся за стволами. Хотелось бежать, хотелось кричать и искать, но что-то внутри подсказывало — толку не будет, только сгинет сама и все, кто с ней пойдут.

— Зоряна… — только и смогла прошептать она и упала на землю.

Глава 3

Цветочные венки плыли по реке. Течение несло их вдаль. Какие-то тонули в чёрной пучине, находя пристанище на дне и суля своим мастерицам ещё одно одинокое лето. Другие же стремились к юношам, предвещая им скорую встречу с избранницами, уготованную Богами.

Лишь один венок плыл нерешительно, будто боролся со встречным течением. То замедлялся, то резко устремлялся вперёд.

Вода принесла его к деревне и увела в тихий приток. Одинокий венок продолжал свой путь, поглощаемый тьмой. Его владелица уже позабыла и о заговоре, и о тревоге. Не думала больше о его судьбе. А он всё плыл, преодолевая невидимую силу, пытавшуюся его остановить, упрямо следуя к тому, кому был предназначен.

У самой кромки воды сидел силуэт, поглощённый ночью. Уставшие за день ноги нежились в холодной воде, ласкаемой течением. Взор был устремлён в звёздное небо, а в думах роилась тьма.

Что-то нежно коснулось ног, привлекая внимание.

— Венок? — раздался голос, прорезавший тишину.

Руки невольно потянулись к нему, пальцы прошлись по лепесткам, но не подняли, а оттолкнули его, чтобы вода унесла дальше.

Но венок вновь пристал к ногам, будто влекомый неведомой силой. Рука взяла его и швырнула вглубь потока, где течение было сильнее. Глаза закрылись. Тяжёлый выдох нарушил тишину. Острая боль кольнула что-то затаённое в груди. И снова — лёгкое касание. Глаза распахнулись, опустились на воду и увидели тот самый венок.

— Так и не поплывёшь дальше? Неужто мне уготован? Дурная, значит, мне судьба выпала.

— Судьба твоя нашлась? — раздался спокойный голос за спиной.

— Нет.

— Венок, найденный на Купалу, да не судьба? Тебе известно, что это значит. И, как я видел, он не просто пристал здесь случайно, а плыл именно к тебе. Против течения и человеку трудно вернуться, а венку — и вовсе невозможно. А он всё же у твоих ног, — говорил волхв, чуть улыбаясь.

— Ты и сам знаешь: если он мне, тогда хозяина венка ждёт погибель. Погибель от моих рук.

Голос был твёрд, а слова сухи. Будто не страшно предрекать чужую смерть. Но лишь звёзды ведали, что в душе проснулся страх. Лишь венок чувствовал, как задрожали руки, сжимая цветы.

— То не в нашей власти, — сказал волхв. — У Богов свои планы на каждую душу.

Венок колыхался на волнах, раскачиваясь из стороны в сторону, но не уплывал. Три пары глаз смотрели на сплетение цветков и трав, будто решая его судьбу.

— Коли приплыл, найдёт своё применение. Травы всегда пригодятся, — бросила тень, подняла венок и трое отошли от берега, направляясь к избе.

Глава 4

Мира пришла в себя от резкого запаха. Матушка сидела подле неё на полатях. Одна её рука держала у носа растёртую полынь, другая массировала висок, втирая в него сок той же травы. Глаза матушки были красными от слёз, руки дрожали. Увидев, что дочь пришла в себя, она отбросила травы и прижалась лбом к груди Миры.

— Мирочка! Кровиночка моя! Неужто живая! Хвала Богам! — повторяла мать, рыдая в дочернюю грудь.

— Зоряна… — прошептала Мира, ещё не набравшись сил.

Мать пуще прежнего разразилась рыданиями, и Мира поняла, что сестрицу так и не нашли. Глаза сами сомкнулись, впуская дурные думы, но вместо них явился сон наяву.

Зоряна блуждала по чёрному лесу, окутанному бледным мороком. Туман расступался перед ней, смыкаясь сзади. Путал, не позволял найти верную дорогу. Голос, охрипший от криков, тонул в тишине леса, захлёбывался в призрачной пелене. То тут, то там всплывали лики, тени. Не люди, навьи твари. Они следили, изучали, но не трогали, словно сторонились. Лицо её было бледно от страха и усталости, плечи дрожали, но она продолжала блуждать, ища спасения.

Мира поняла, что не найдут сестрицу. Лес не отпустит, туман не подпустит. И что-то внутри будто сгинуло вместе с ней. Будто часть сердца затерялась в лесу вместе с Зоряной.

Слеза скатилась по щеке, руки потянулись к матери, обнимая её. Никогда Мира не чувствовала себя так одиноко. Сестрица всегда была где-то рядом. Хохотала, подпевала песням, танцевала. А теперь нет её. И будто исчезло с ней всё остальное. В груди жгло чувство вины: не уберегла сестру, не уследила за ней в том лесу, где цветок папоротника был ещё лишь сказкой, обещающей чудо, но принёсшей лишь страх.

Дверь тихо скрипнула, и в опочивальню вошла Ауда — старая жрица, принеся с собой странный запах. Что-то гнилостное, болотистое. Так пахнут гниющие травы. С годами сей запах только усиливался, но все говорили, что то след старости и многолетней борьбы жрицы с туманом. Лицо её было испещрено сотнями морщин, но глаза сверкали, как у молодой девы. Руки сжимали скрюченную ветку, которую она использовала как посох. Чёрная длинная рубаха волочилась по полу, а на голову был надет венок из барвинка и еловых лап. Мира почувствовала, как сердце кольнуло. Барвинок — символ девичьей молодости, а ель — символ смерти. Жрица сплела венок, признавая смерть Зоряны, и Мира поняла это сразу.

Следом за жрицей появились трое волхвов. Огромный и старый Береслав стоял по правую руку от Ауды. Его плечи были укрыты медвежьей шкурой, а на голове лежала его морда. Самый сильный из волхвов и самый пугающий. Венедор, волхв помоложе, бывший учеником Береслава и готовящийся занять его место, подошёл к стене. На его плечах красовалась шкура оленя, а голову украшал его череп. Самый юный — Володарь — остался чуть позади. На его широких плечах висела волчья шкура, а морда лежала на голове. Неудивительно, что он выбрал этого зверя. Было в них хищническое родство.

Он был примерно того же возраста, что и Мира, однако она не помнила его ребёнком. Будто он появился в деревне неожиданно, будучи уже взрослым. Сколько лет назад он явился? Откуда? Кто уж припомнит наверняка. Но от юноши веяло холодом. Взгляд его, злой и ледяной, пронзал до костей. Волосы были коротко острижены. Мира слышала, что так делают все ученики, идущие на обучение к волхвам, а потом отращивают волосы, потому что в них копится новая сила и новое знание. Нелюдимый, такой же, как она. Только если Мира сама сторонилась людей, то в его случае люди сторонились общения с юным учеником.

Их лица были суровы, а взгляды внимательны, будто они пытались увидеть в Мире то, что она сама ещё не открыла. И пуще остальных её буравил взором Володарь. Будто он тоже почувствовал схожесть их душ. Желваки его были сжаты, брови сомкнулись на переносице. Мире показалось, что он хочет что-то сказать, но сам себе запрещает, и только взор его выдавал тяжёлый ход дум.

Жрица подошла к палатям, подняла руку, и изба наполнилась могильной тишиной. Даже матушкины рыдания стихли. Только сейчас Мира заметила мрачную и словно вмиг постаревшую фигуру отца, стоящую в углу. Лица на нём не было, а взглядом овладел туман.

— Дитя леса, — произнесла она, глядя прямо на Миру. — Ты коснулась тайны, что не каждому открыта. Цветок папоротника явился тебе не случайно. Отныне ты знающая. Это твой крест, твой дар и твоё проклятие.

Волхвы переглянулись, и один добавил низким голосом:

— Ты видела сны наяву? Видела видения в ночи и средь бела дня?

Мира испугалась этого вопроса. Чувствовала, что они и сами всё знают, и лишь молча кивнула.

Волхвы переглянулись. Жрица довольно улыбнулась, подходя ближе к девушке.

— Не только знающая, но и предвестница. Знаешь больше остальных, видишь наперёд. В твоих руках, в твоих устах и в твоём взоре сокрыта великая сила. Но за силу эту платят дорогой ценой. Где одна душа спасена, другая может быть потеряна.

Мира сжала пальцы, чувствуя, как сердце её бьётся в такт словам. Она знала: впереди ждёт испытание.

— Ты знаешь, что у песни, что поют на Купалу о двух сёстрах, есть продолжение? — спросила жрица и пропела неизвестные строки:

Одна — предвестница огня, Другая — тьма и вечный сон. Одна — как зарево с утра, Другая — мрачный, древний стон. Обе, как свет и тьма — едины, Как голос предков в тишине. Их путь начертан роком дивным, И тайна скрыта в их душе. И свет, и мрак — в одном дыханьи, В одном пророческом пути. Старо́е в пепел обращая, Они рождают новый мир.

Мира слушала, словно заворожённая. Никогда прежде она не слышала этих строк ни от других девиц, ни от старушек, видевших, казалось, как Боги ещё ходят по земле. Словно эти строки навеки были вычеркнуты из памяти, запрещены. И тут, словно озарение, снизошло видение: тело напряглось, как струна, спина выгнулась, глаза закатились, и Мира увидела.

Языки пламени облизывали срубы, перепрыгивали с одной соломенной крыши на другую. Люди стояли, заворожённые, ждали своей участи, мирно наблюдая, как соседи сгорают, превращаясь в прах. Волхвы стояли подле колодца, не в силах пошевелиться. У их ног лежала старая жрица без жизни. Старый дуб, стоящий в конце деревни, высыхал на глазах, обращаясь в труху. Мира стояла в поле, глаза её, раньше небесно-голубые, были теперь налиты кровью. Она перевела взгляд в сторону, ощутив присутствие. Рядом стояла Зоряна. Бледная, как снег, холодная. Она выглядела так, будто из неё выпустили всю кровь. Глаза её горели смоляным блеском, скрывая в себе тайну и мрак. Сёстры взялись за руки и смотрели, как гибнет деревня, забирая с собой и жизни тех, кто её населял.

Крик. Громкий, надрывистый крик вернул Миру в тело. Только тогда она поняла, что кричала сама, напугав и родителей, и волхвов. Жрица смотрела на неё уже без улыбки, недобрым взглядом. Чувствовала — что-то недоброе увидела девица, но знала, что говорить об этом надо без лишних ушей. Но, придя в себя, она поняла, что память о видении исчезла. Осталась только боль в сердце и запах дыма в носу. И как Мира ни пыталась вспомнить, что увидела, могла лишь снова ощутить запах дыма и ничего больше.

— Зоряна… — прошептала девушка. — Её нужно найти…

— Нет. Нельзя. Никто не пойдёт в лес, пока я того не велю.

— Но…

— Никаких «но»! Я не позволю. Нас и так мало осталось. Грядёт тяжёлый час. Деревня вырождается. И чтобы спасти одну душу сейчас, мы не будем жертвовать десятком других. Твоя сестрица сгинула. А коли хочешь спасти её душу и помочь перейти, когда повернётся новое коло, тогда тебе надо ещё многое узнать. Но в лес никто искать её боле не пойдёт.

Голос жрицы гремел в стенах избы. Взгляд прожигал Миру насквозь. Она не решилась перечить, но внутри всё дрожало от обиды.

— С сего дня ты станешь моей ученицей, — сказала жрица, обрывая Миру. — Век мой подходит к концу, и ты займёшь моё место. Приходи в полночь. Я буду ждать. И не смей идти в лес. Сгинешь. И не найдёшь сестрицу.

Жрица вышла из покоев. Вслед за ней избу покинули и волхвы. Матушка с папенькой больше не сказали ни слова. Старались осмыслить всё, смириться с потерей одной дочери и тяжёлой судьбой второй.

Мира долго сидела неподвижно, словно сама изба держала её в плену. Мысли путались, сердце то замирало, то билось слишком быстро. Она чувствовала, что стены давят, что вздохи матери и тяжёлый взгляд отца только усиливают её смятение. Нужно было выйти — туда, где воздух чище, где можно услышать себя.

Она поднялась, тихо, чтобы не тревожить родных, надела простую рубаху и шагнула за порог. Вечер уже стлался по земле, и холодный ветер коснулся её лица. Мира шла по тропке, ведущей к полю, и каждый шаг будто облегчал тяжесть в груди. Соседи смотрели вслед сочувствующими взглядами, шептались за спиной, но Мире было не до их длинных языков и колких слухов.

Деревня кончилась, и поле раскинулось широким простором, золотым от сухой травы и серым от тумана, что поднимался над землёй. Она шла всё дальше, к краю, где деревня уже не видна, где кромка леса скроет её от чужих глаз. Там, за деревьями, царила тишина. Не та гнетущая, что в избе, а глубокая, живая, нарушаемая только редким пением птиц и шелестом травы под ногами.

Мира остановилась, вдохнула полной грудью. Пахло сухой травой, лесной сыростью и полевыми цветами. Она закрыла глаза, пытаясь собрать мысли в кучу. Внутри всё ещё звучали слова жрицы, но теперь они не пугали, а будто складывались в судьбу. Будто в жизнь явилось то, что давно предначертано Богами, и противиться этому нет смысла.

Она опустилась на колени, коснулась земли ладонями. Холодная, влажная почва отозвалась теплом в груди. Здесь, на краю поля, она чувствовала себя не одинокой, а частью огромного существа матери-природы. Цветы и травы проскальзывали между пальцев, щекотали ноги и руки. И в этой тишине, под шёпот ветра и далёкий скрип деревьев, Мира впервые позволила себе подумать не о страхе, а о пути. О том, что ждёт её на закате. О том, что лес хранит не только мрак, но и ответы. О том, что жрица и волхвы хранят не только истину, но и секреты.

Она подняла голову, глядя на тёмную стену леса. Там, за кромкой, скрывалась её сестра — или её тень. И ещё что-то или кто-то… Мира чувствовала чей-то взгляд оттуда. Угрожающий, невидимый взор, следящий за каждым её движением. Мира поёжилась от беспокойного чувства, но быстро отогнала его, не придав значения.

Солнце сползало за горизонт. Время утекало сквозь пальцы, приближая встречу со жрицей. Чего ждать? Чему она будет учить? Какова жизнь жрицы? Все эти вопросы мучили Миру.

Она поднялась и сделала несколько шагов к лесу, будто сама земля несла её. Ветки на краю кромки дрожали, хотя ветра не было. Туман клубился, подступая ближе к деревне, словно ждал чего-то, и в этом молчании Мира ощутила зов — не голос, не слово, а тихое притяжение. Будто сестрица ждала её там.

— Зоряна… — прошептала она, и сердце болезненно сжалось.

Хотелось ступить туда, пойти в туман и найти её, привести домой. Сейчас это казалось возможным. Словно все легенды про туман лживы, будто нет никакой опасности. Но Мира быстро отринула наваждение, вспоминая про Ивана, что сгинул, едва шагнув в туман. Вспоминая про Ядвигу, что пошла на личную песню и больше не вернулась. Про Яся, который на глазах отца лишь едва коснулся тумана и растворился в нём.

В этот миг из леса донёсся звук — не пение птицы, не треск ветки, а протяжный, низкий гул, похожий на дыхание. Мира замерла, чувствуя, как волосы на затылке встали дыбом. Гул стих, но в груди осталась дрожь. Она знала: лес живой, и он слышит её. Чует её страхи, чует её боль и зовёт, обещая освобождение. Освобождение самой дорогой ценой.

Мира смотрела в сторону леса. Туман шептал из чащи, зовя к себе в объятия. Она не заметила, как лёгкие шаги принесли к ней гостью.

— Не иди, — раздался за спиной мелодичный голос Рады, а её лёгкая рука легла на плечо Миры.

Мира вздрогнула и обернулась. Глаза всё ещё были затянуты пеленой задумчивости, но шёпот больше не застилал слух.

— Ты чего тут? — только и смогла выдавить из себя Мира.

— Гуляла, — Рада хитро улыбнулась, будто на самом деле знала, что найдёт Миру тут и пришла нарочно. — По деревне молва ходит, что ты с жрицей повздорила. Что случилось?

— Я хотела… Зоряну искать. Думала, что она соберёт народ, отправит в лес. А она запретила. Сказала, что такова доля. Что и так мало люду осталось и негоже ради одной души остальные на опасность обрекать…

— Жрица ведает, что делать. Знаю, что тебе больно, но коли она чуяла бы искру жизни Зоряны, то отправила бы мужиков.

— Что ж творится, Рада? Что уготовили нам Боги? — Мира всхлипнула и спрятала лицо в ладонях.

Рада обняла деву, поглаживая волосы. Она понимала, что слова тут не помогут. Лишь время может забрать боль или притупить её, но всё равно сказала:

— Тяжёл наш путь, но всё уготованное по силе нам.

Рада всегда знала, что сказать, чтобы успокоить грозы в сердце и думах. С самого детства она была мудра не по летам. Мира никогда не могла понять, как такая открытая и чистая дева начала водить дружбу с такой, как Мира. Такие разные и всё равно рядом. Рада всегда делилась самым сокровенным только с Мирой. Приходила и сидела часами у палати, рассказывая обо всём, когда очередная хворь одолевала хрупкое дитя. Она выросла общительной, красивой и бойкой девицей. Все девки набивались в подруги, молодцы звали в жёны. Мира была совсем другой — молчаливая, сторонящаяся людей, никчёмная. Но Рада всё равно тянулась к ней. Звала лучиком солнца из-за ярких волос, что достались от прабабки, да всегда была рядом, когда нужна была. Будто чувствовала, когда в сердце плескалась тоска и спешила её утолить.

Солнце окончательно скрылось, и над полем разлилась синяя мгла. Вдалеке, на горизонте, из печей повалил первый дым — деревня готовилась к ночи. Но Мире казалось, что жизнь там чужая. Что она не была частью этого быта и больше никогда не сможет стать его частью.