Чистый свет

Вместо пафосной галереи в центре, где её ждала агент Инга, Ян привёз спутницу на заброшенную лодочную станцию на окраине. Вокруг темнели ржавые остовы старых катеров, серый бетон, камыш и свинцовая, неспокойная вода реки. Здесь не было ни души — только свист прибоя и крики чаек.

Дана сползла с сиденья, ноги дрожали так сильно, что она едва удержала равновесие. Судорожно стянув тяжёлый пластиковый купол, девушка прерывисто задышала.

— Зачем мы здесь? — в голосе звенели слёзы пополам со злостью. — Мне нужно вернуться! Там люди, там выставка, там… там Максим! Вернее, его карьера, про которую говорила Инга. Я должна всё исправить, извиниться перед всеми!

Ян не спеша слез с мотоцикла, встряхнул тёмными прядями и посмотрел на неё со смесью жалости и жёсткого упрямства.

— Извиниться? — он подошёл вплотную, вынуждая Дану запрокинуть голову. — За что ты собираешься извиняться? За то, что наконец-то перестала быть удобным инструментом для чужих амбиций? За то, что та, другая ты, имела смелость сказать правду в лицо прилизанному банкиру?

— Я не знаю, что она ему сказала! — Дана закрыла лицо ладонями. — Я просто хочу, чтобы всё было чётко. Правильно. Как раньше.

Ян резко, но не больно перехватил её за запястья и потянул за собой к одному из заброшенных бетонных ангаров.

— Твоё «правильно» тебя чуть не убило, — отрезал он. — Смотри сюда.

Он толкнул тяжёлую железную дверь. Внутри было сыро и темно, но в самом центре высилось несколько коробок. Ян подошёл к ним, достал три тяжёлых баллончика с аэрозольной краской — ядовито-розовый, чёрный и ослепительно-жёлтый — и швырнул к её ногам. Жестяные цилиндры со звоном покатились по бетону.

— Перед тобой стена, — Ян указал на огромную, серую, чистую бетонную поверхность ангара. — На ней нет линеечек, как в банке. На ней нет графиков. Здесь нет твоей мамы, которая скажет, что ты бледная, и нет Максима с его Excel-таблицей. Бери баллон.

— Я не умею, я испорчу… — Дана отступила назад, пряча руки за спину. Вся сущность «хорошей девочки», привыкшей получать только пятёрки, бунтовала против этого вандализма.

— Испортишь что? Ржавый ангар? — Ян приблизился, его серо-стальные глаза потемнели. — Твой главный паттерн, Дана — это страх совершить ошибку. Ты так боишься быть плохой для других, что стираешь себя в порошок. Твоя прошлая версия боролась с этим через эпатаж. Но ты — не она. Тебе нужно научиться выпускать собственную ярость. Прямо сейчас.

Он наклонился, поднял чёрный жестяной цилиндр, силой вложил в дрожащую ладонь и накрыл пальцы своей большой, горячей рукой. Его дыхание коснулось уха.

— Твоя жизнь сейчас — этот серый бетон. Давай. Нажми на клапан. Испорти её. Сломай правила.

Дана почувствовала, как под его нажимом указательный палец поддался.

Пш-ш-ш- ы — ы!

Струя чёрной, едкой краски ударила в стену, оставив жирное, неровное пятно с уродливыми потёками. Девушка вздрогнула, ожидая, что сейчас её начнут ругать, накажут или осудят. Но Ян просто отпустил её и отступил на шаг, скрестив руки на груди.

— Ну? И где гром и молнии? — усмехнулся он. — Мир рухнул от того, что ты оставила чёрное пятно на бетоне?

Дана посмотрела на потёк. Потом на баллончик в руке. Внутри, в самом низу живота, там, где вчера в студии Киры родился первый слабый огонёк, сейчас заворочалось что-то огромное, тяжёлое и горячее. Это была злость. Накопленная годами ярость за каждую невысказанную обиду, за каждую блузку, застёгнутую на все пуговицы, за безмолвие отца и каждую претензию матери Максима.

— Они все… они все хотели, чтобы я была роботом, — прошептала она, и голос вдруг окреп.

— Так заяви им об этом, — тихо сказал Ян.

Дана сделала шаг к стене. Она встряхнула баллончик — металлический шарик внутри звонко застучал. Она нажала на клапан уже сама, без чужой помощи.

Пшик. Пшик. Пш-ш-ш !

Она начала водить рукой по бетону. Чёрные хаотичные линии ломали пространство. Ей стало мало одного цвета. Дана отбросила чёрный жестяной цилиндр, схватила ядовито-розовый. Она рисовала не птиц и не цветы. Она выплескивала на поверхность свои панические атаки, ком в горле, удушающую «идеальность». Она покрывала стену яростными, рваными движениями, пока ладонь не занемела от напряжения.

— Я не хочу быть безупречной! — крикнула она в пустоту ангара, и голос эхом разнёсся под сводами. — Я не хочу в ваш чёртов «Олимп»! Мне не нужна эта серая плитка!

Она бросила последний баллончик. Тот с грохотом отскочил от пола.

Дана стояла перед изрезанной цветными, кричащими, яростными шрамами краски поверхностью, тяжело и часто дыша, как после марафонского бега. Рукава рубашки покрывала цветная пыль, лицо горело. Но самое главное — ком в горле, который душил последние пять лет, исчез. Ей стало легко дышать.

Она медленно повернулась к Яну. На лице не было привычной дежурной улыбки. То было лицо женщины, которая только что совершила первый настоящий побег из тюрьмы.

Ян стоял у двери, и на его губах играла едва заметная, одобрительная усмешка. Он подошёл, достал из кармана куртки влажную салфетку и мягко, удивительно бережно для его огромных рук, начал вытирать пятно розовой краски со щеки Даны.

— Ну вот, — тихо сказал он, заглядывая ей в глаза. — Приятно познакомиться, Дана. Настоящая Дана. А теперь нужно возвращаться. Холст в лофте всё ещё пуст, но теперь тебе есть что на нём сказать.

Глава 9. Мышечная память послушания

Едва они вернулись в лофт, чтобы забрать вещи для галереи, мир вокруг словно захлопнулся, превратившись в стерильный пластиковый контейнер. Стоило Дане остаться наедине с бытовыми вещами, как фантомные запахи прошлого — дорогой парфюм Максима, вычищенный монохром их квартиры — удушливой волной накрыли сознание.

Она прошла в санузел лофта, закрыла дверь на замок и без сил опустилась на холодный пол, прижавшись спиной к кирпичной стене. Её трясло. Адреналин, который заставлял яростно швырять аэрозольную краску на серый бетон, испарился, оставив после себя оглушительную, парализующую слабость.

Психика, застрявшая в многолетнем синдроме «хорошей девочки», устроила Дане жестокий, безжалостный откат.

Дана посмотрела на руки. Пальцы были грязными, под ногти въелась чёрная и розовая краска, кожа на ладонях горела. Этот вид собственного неидеального тела мгновенно спровоцировал паническую атаку. Внутри зазвучал леденящий, осуждающий голос матери: «Посмотри на себя! На кого ты похожа? Грязная, растрёпанная, неблагодарная дрянь». Следом включился ровный, разочарованный тон Максима: «Дана, это же полная безвкусица. Ты ведёшь себя как импульсивный подросток».

— Я всё испортила… — прошептала она, закрывая лицо испачканными руками. — Зачем я это сделала? Зачем пошла за этим сумасшедшим? Нужно вернуться к Максиму, извиниться, подписать этот проклятый аудит, вернуть всё как было…

Ей казалось, что если сейчас не смыть эту грязь, не натянуть обратно маску идеальной Даны из банка, её просто не станет. Она исчезнет, её уничтожит всепоглощающее чувство вины перед родителями, перед будущим, перед правилами.