Чистый свет

«Соответствовать». Это слово было выжжено на подкорке сознания.

Максим появился в её жизни три года назад — именно тогда, когда отец окончательно погряз в долгах, а семья балансировала на грани позора. Мужчина казался спасителем. Он окружил Дану такой плотной, удушающей опекой, которая поначалу виделась высшим проявлением любви.

Он взял на себя всё. Ходил с ней на функциональные тренировки в элитный фитнес-клуб три раза в неделю, лично контролируя пульс и технику выполнения упражнений. Нанял нутрициолога и мягко, но непреклонно диктовал, какие именно зелёные смузи ей лучше пить по утрам, сколько литров чистой воды употреблять в день и в какое время ложиться спать, чтобы сохранять «ресурсное состояние кожи».

— Милая, сахар разрушает коллаген, тебе не стоит брать этот десерт, — с улыбкой говорил он в ресторане, плавно отодвигая тарелку с пирожным.

— Солнышко, этот бренд одежды слишком легкомысленный для ведущего аналитика, давай зайдём в бутик деловых костюмов, — советовал он, оплачивая покупки своей картой.

Сначала Дане это искренне нравилось. После хаоса и нищеты, в которые едва не рухнула семья, чёткая, выверенная до секунд жизнь Максима казалась тихой, безопасной гаванью. Чувствовалось, что о ней просто заботятся так, как никто никогда не заботился.

Но неделя за неделей эта контролирующая система начала менять структуру. Дана сама не заметила, как полностью потеряла внутренние ориентиры. Она перестала понимать, чего хочет сама, а что навязано партнёром и матерью. Личные вкусы, любовь к спонтанным прогулкам под дождём, привычка слушать громкий рок в наушниках и рисовать птиц на обрывках бумаги — всё это было признано незрелым, не соответствующим статусу и аккуратно ликвидировано.

Она начала чувствовать себя запертой в вольере. В очень дорогом, красивом, закрытом капсульном вольере со стерильными белыми стенами и безупречным климат-контролем. Пространстве, которое Максим выстроил вокруг неё с самой нежной и любящей улыбкой на лице. Самое страшное заключалось в том, что из этого капкана Дане уже безумно тяжело было выбраться. Каждый раз, когда внутренний стержень пытался взбунтовать, когда она робко говорила: «Максим, я не хочу серую плитку» или «Я устала от тренировок», включалась тяжёлая артиллерия. Мужчина вздыхал, смотрел на неё с искренней, глубокой жалостью и напоминал, сколько всего сделал для её отца и как сильно непослушание дочери расстраивает Инессу Павловну.

Внутренний капкан чувства вины и долга захлопывался. На Дану накатывала паническая атака, ком в горле сжимался до боли, и она снова покорно опускала голову, соглашаясь со всеми навязанными правилами. Сильный, боевой характер на работе трансформировался в рабское послушание дома. Девушка медленно, но верно стирала себя из реальности, превращаясь в безупречный глянцевый манекен, запрограммированный на чужой успех.

И если бы в этой выверенной жизни не появился сумасшедший крафтовый конверт от Киры, внутренний стержень, вероятно, сломался бы окончательно, навсегда замуровав настоящую, живую Дану под мёртвым слоем серого керамогранита.

Глава 5. Запах ультрамарина и первый бунт

Весь следующий день в банке Дана не могла сосредоточиться. На мониторе расплывались графики доходности, а в мыслях назойливо крутился шершавый крафтовый конверт, спрятанный на самое дно деловой сумки.

В пять вечера на телефон пришло сообщение от Максима:

«Заеду за тобой в 18:15. Ужин у моих родителей, не забывай. Мама приготовила фирменную утку. Будь вовремя, ты же знаешь, как папа не любит ждать».

Дана замерла над клавиатурой. Пальцы мелко дрожали. Внутри словно боролись две разные сущности. Одна — привычная, послушная отличница — уже готова была закрыть ноутбук и бежать к выходу, чтобы успеть обновить помаду перед встречей. Но вторая — та самая, что годами рисовала птиц из битого стекла на полях отчётов, — упрямо сжала кулаки.

Она сделала глубокий вдох и быстро, пока не передумала, набрала ответ:

«Максим, я не приеду. Я же говорила вчера — у меня сегодня урок живописи. Извинись за меня перед родителями».

Реплика прилетела через тридцать секунд. Экран буквально вибрировал от возмущения:

«Дана, это не смешно. Какой урок? Что за детские капризы? Поиграла в бунтарку вчера за столом и хватит. Я жду тебя в машине через час».

Дана не ответила. Она заблокировала экран, выключила рабочий компьютер и впервые в жизни покинула офис ровно в 18:00, проигнорировав удивлённый взгляд начальника. Сердце колотилось в самом горле. Ей казалось, что совершается преступление века.

Адрес из сертификата привёл её в старый промышленный район. Никакого глянца, стекла и мрамора, к которым она привыкла. Обычный кирпичный заводской корпус, облупившаяся краска на дверях и крутая лестница, ведущая на мансардный этаж.

Дана поднималась, и каблуки звонко цокали по бетонным ступеням. На ней был всё тот же строгий серый костюм-двойка и белая блузка. Она чувствовала себя здесь максимально чужой.

Толкнув тяжёлую деревянную дверь, девушка замерла на пороге.

Помещение было огромным, с высокими потолками и панорусными окнами, за которыми догорал пыльный городской закат. Но главное — запахи. Здесь пахло совершенно иначе, чем в банке. Густой, резкий, пьянящий аромат льняного масла, растворителя, сухой пастели и свежей, сочной краски. Этот шлейф не выветривался годами, он намертво вълся в кирпичные стены.

— О, привет! Ты, должно быть, Дана? — навстречу вышла девушка в рваных джинсах и огромной футболке, перепачканной всеми цветами радуги.

Это была Кира, дочь маминой парикмахерши и хозяйка студии. Она улыбалась так открыто и тепло, словно они были знакомы тысячу лет.

— Да, привет… Я по сертификату, — Дана неловко прижала к себе сумку. — Извини, я, наверное, не очень правильно одета для этого.

— Брось! — Кира махнула рукой, на которой звякнули серебряные браслеты. — Для творчества нет дресс-кода. Главное — то, что у тебя внутри. Держи фартук, спасём твой дорогой костюм. Выбирай любой мольберт и подрамник. Что мы сегодня пишем? Есть референсы? Или из головы?

Дана надела плотный холщовый фартук поверх строгого жакета. Перед ней стояла абсолютно чистая, ослепительно белая ткань на деревянной подставке. На столике рядом лежали кисти, мастихины и тяжёлые тюбики с масляной краской.

— Я… я не знаю, — растерялась Дана. — Раньше только ручкой в блокнотах рисовала. Цветочки там, птиц. Я не умею профессионально. Максим говорит, у меня нет базы.

— Максим твой — зануда, — легко бросила Кира, выдавливая на палитру огромные жирные капли: ослепительно-жёлтую, глубокую ультрамариновую, тревожную алую. — База нужна для чертежей в банке. А здесь мы выпускаем душу погулять. Какая краска тебе сейчас подмигивает? Выбирай.

Дана посмотрела на палитру. Взгляд намертво приковал к себе глубокий, почти чёрный ультрамарин. Синий, как ночное небо перед бурей.

— Этот, — тихо сказала она.

— Отлично. Бери самую большую кисть. Не бойся. Сделай первый мазок. Испортить холст невозможно, его всегда можно переписать.

Дана взяла тяжёлую кисть. Рука снова задрожала. Синдром отличницы сковал плечи: а вдруг получится уродливо? Вдруг совершу ошибку? Она занесла щетину над идеальной белизной основы и замерла.

— Закрой глаза, — мягко подсказала Кира, отходя на шаг назад. — Сделай вдох. Вспомни банк, отчёты, утку Максима, правила, по которым ты обязана жить. Почувствуй эту злость. А теперь открой глаза и ударь.

Дана зажмурилась. Перед мысленным взором вспыхнуло лицо Максима, его холодные пальцы, недовольный взгляд мамы, уродливый синий шрам ручки, перечеркнувший птицу на совещании. Внутри словно сорвало плотину.

Она открыла глаза, резко макнула кисть в синий ультрамарин и с размаху провела широкую, жирную, яростную полосу через всё белое поле.

Звук рвущейся о ткань щетины отозвался где-то в груди. Дана затаила дыхание. Чистота была нарушена. Правила сломаны.

И вдруг её прорвало. Дана начала накладывать широкие, хаотичные мазки. Она забыла про технику, про Киру, про время. Брала краску пальцами, размазывала ладонью, смешивала синий с багрово-красным. На холсте рождалось что-то яростное — штормовое море, в центре которого бился, пытаясь взлететь, огромный тёмный силуэт.

Она не заметила, как из глаз покатились слёзы, смывая выверенный дневной макияж. Но то были не слёзы боли. То были слёзы очищения. С каждым движением руки с шеи словно спадала невидимая удавка. Плечи расслабились, дыхание стало глубоким и частым. Девушка впервые за много лет чувствовала себя абсолютно, оглушительно живой.

Через два часа всё было кончено. Дана стояла перед подрамником, тяжело дыша.

Волосы выбились из тугого пучка и падали на лицо. На щеке красовался след синей краски, белые манжеты блузки были безнадёжно испорчены ультрамарином, а пальцы по локоть покрывали цветные пятна. Но лазурные зрачки… они горели таким диким, настоящим светом, какого в них не было никогда.

— Вау… — тихо произнесла Кира, глядя на картину. — Дана, это… это невероятно мощно. В тебе сидит настоящий зверь.

Она посмотрела на работу. На холсте бушевал океан, и сквозь тучи пробивался первый тонкий луч золотого света.

— Я сделала это сама, — прошептала она, не веря своим глазам.

В этот момент в сумке завыл телефон. Дана достала его испачканными пальцами, оставляя на экране жирные следы. На дисплее светилось: «Максим». На часах было девять вечера. Она пропустила ужин. Она разрушила его идеальный план.

Но сейчас, глядя на свои синие ногти и на бушующий океан на холсте, Дана вдруг поняла: ей больше не страшно.

Она выключила звук телефона и повернулась к Кире с безумной, счастливой улыбкой:

— Можно я оставлю картину здесь, пока она высохнет?

— Конечно. Твоё место теперь всегда тут, — улыбнулась Кира.

Дана вышла на улицу. Ночной воздух показался невероятно вкусным. Она шла к метро, не обращая внимания на прохожих, которые косились на испачканное краской лицо и испорченный дорогой костюм. Она чувствовала, что перешагнула невидимую черту. Назад, в стерильный мир банка и чётких планов Максима, дороги больше не было.

Она приехала домой, в их общую квартиру. Свет был выключен, но Максим не спал. Он сидел в кресле в темноте, и в руке тускло светился экран телефона.

— Где ты была? — голос прозвучал тихо, но в нём звенела опасная, ледяная ярость.

Дана сделала шаг в комнату, и в этот момент сильно закружилась голова. Аромат льняного масла и ультрамарина из студии вдруг вспыхнул в носу с такой силой, словно она нырнула в бочку с краской. Окружающий мир — стены, силуэт Максима, мебель — внезапно начал терять очертания, размываясь, как акварель под дождём…

Глава 6. Ошибка матрицы

Ледяная ярость в глазах Максима — это последнее, что Дана помнила из прошлой жизни. А потом мир просто выключили, словно выдернули вилку из розетки. Вспышка ультрамарина, удушливый запах лака, секундная тошнота и… тишина.

Дана резко открыла глаза и закашлялась. Лёгкие обжёг холодный, сухой воздух, насквозь пропитанный запахом растворителя, сигаретного дыма и старой древесины.

Она лежала на спине. Но под ней был не мягкий матрас их двуспальной кровати, а жёсткие, покрытые въевшейся краской деревянные доски. Девушка испуганно села, озираясь по сторонам. Сердце заколотилось в ушах.

То была не их безупречная квартира. Это был огромный, залитый холодным утренним светом лофт. Потолки уходили куда-то в темноту, обнажая ржавые вентиляционные трубы. Вместо аккуратных обоев — голая кирпичная кладка, сплошь покрытая потёками, какими-то безумными граффити и набросками углём. Вдоль огромных панорамных окон, под слоем пыли, ровными рядами стояли холсты. Десятки, сотни подрамников. Некоторые были повёрнуты к стене, с других скалились уродливые, экспрессивные лица, кричали неоновые пейзажи.

Дана посмотрела на свои руки и вскрыла.

На ней не было делового серого костюма и белой блузки. Она была одета в безразмерную, застиранную мужскую фланелевую рубашку в клетку, наброшенную прямо на голое тело. Пальцы рук оставались чистыми, но ногти — коротко сострижены, а на указательном пальце правой руки темнела застарелая мозоль от долгого держания кисти.

— Что происходит?.. — прошептала она, и собственный голос показался чужим — слишком хриплым, глубоким.

Она вскочила на ноги. Голова закружилась. На полу валялись выпотрошенные тюбики, окурки, пустые бутылки из-под дешёвого вина и осколки чашек. Дана бросилась искать стекло. На кирпичной колонне в центре лофта висел обломок старого трюмо в треснувшей раме.

Девушка замерла перед ним, боясь дышать.

Из зеркала смотрело её лицо. Но это была не она. Волосы — не убранные в безупречный пучок, а растрёпанные, подстриженные в рваное, небрежное каре. Глаза — те же, карие, но вокруг них залегли тёмные тени от хронического недосыпа, а во взгляде горело какое-то дикое, лихорадочное отчаяние, которого «хорошая девочка» Дана из банка никогда в себе не видела.

На комоде под зеркалом лежал паспорт. Дана схватила его испуганными пальцами. Обложка в пятнах кофе. Она открыла страницу с фото. «Дана Алексеевна Демидова». Дата рождения — её. Лицо — её. Но на прописке стоял совершенно другой адрес.

Рядом завибрировал телефон. Это был не новенький аккуратный смартфон, а старый, со сколотым углом аппарат. На экране высветилось имя: «Инга (Агент)».

Дана нажала на кнопку ответа, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Дана! Слава богу, ты взяла трубку! — из динамика раздался пронзительный, истеричный женский голос. — Ты где вообще?! Пресса уже у входа в галерею! Вчера на открытии выставки ты устроила абсолютный триумф, а потом просто испарилась! Твой этот… как его… бывший, Максим, оборвал мне весь провод! Кричит, что ты испортила ему карьеру заявлениями в прессе! Да плевать на него, Дана! Где финальная картина серии? Галерист рвёт и метает, коллекционеры готовы платить любые деньги за «Крик Феникса»! Слышишь? Алло!

Дана слушала этот поток слов, и казалось, что она сходит с ума.

— Я… я не знаю, — выдавила она, отступая назад и едва не зацепив мольберт. — Я не знаю, где картина. Я… я не умею рисовать.

В динамике повисла секундная тишина, а потом Инга нервно расхохоталась:

— Ой, ладно тебе, Демидова! Опять твои экзистенциальные штучки? «Я не умею рисовать, я просто проводник хаоса» — оставь этот пафос для журналистов! Короче, у тебя два часа, чтобы привезти подрамник в галерею. Или нам конец.

Пошли короткие гудки.

Дана медленно опустила руку. Страх — чистый, парализующий страх — сковал тело. Она оказалась в чужом мире. В реальности, где Дана-художница совершила сокрушительный прорыв, создала шедевры, разругалась с Максимом, стала знаменитой… и просто исчезла, оставив материальную оболочку пустой. А она, Дана из банка, заняла это место. Но она не была той смелой бунтаркой. Она оставалась зажатой девочкой, которая умеет только просчитывать риски и извиняться перед матерью.

Она подошла к огромному подрамнику, стоявшему в центре комнаты. Он был закрыт плотной чёрной тканью. Дана протянула руку и сорвала её.

Основа была абсолютно пуста. Белая. Неприступная. Холодная.

В этот момент за спиной раздался тяжёлый, скрипучий звук открывающейся железной двери. Дана вздрогнула и резко повернулась, прижимая фланелевую рубашку к груди.

На пороге лофта стоял мужчина.

Вошедший был высоким, широкоплечим, в тяжёлых армейских ботинках и потёртой кожаной куртке, пахнущей дождем и бензином. На брутальном лице темнела трёхдневная щетина, а из-под натянутой на лоб чёрной шапки выбивались тёмные пряди. Руки покрывали татуировки, уходящие под рукава, а в пальцах он держал стакан с обжигающим уличным кофе.

Этот человек не был похож на Максима. Ни единой чертой. В Максиме жила выверенная, стерильная правильность. В незнакомце чувствовалась опасная, дикая, природная сила.

Он закрыл за собой дверь пинком ноги, прошёл вглубь лофта, даже не взглянув на Дану, и поставил стакан на заваленный красками стол. Только после этого повернулся и в упор посмотрел на неё пронзительными серо-стальными зрачками.

— Ну и долго ты собираешься реветь над пустым подрамником, Демидова? — голос прозвучал как низкий, бархатистый рокот. В нём не было ни капли жалости. Только ирония и странная, пугающая уверенность.

Дана сделала шаг назад, сердце готово было выпрыгнуть из груди.

— Вы… вы кто? — заикаясь, спросила она, натягивая фланелевую ткань на пальцы. — Извините, но… что вы здесь делаете? Пожалуйста, уходите, или я вызову полицию…

Незнакомец на секунду замер. Он медленно изогнул густую бровь, оценивающе разглядывая её с ног до головы. В серо-стальном взгляде проскользнуло искреннее удивление. Он привык видеть Дану другой — наглой, огрызающейся, бросающей в него кисти. А сейчас перед ним стоял испуганный, дрожащий ребёнок с широко распахнутыми глазами.

Он сделал два шага вперёд, мгновенно сокращая расстояние. Дана упёрлась спиной в мольберт с чистой основой. Назад идти было некуда.

Мужчина наклонился к ней так близко, что она почувствовала запах его присутствия — горький табак, кедр и мокрый асфальт. Он заглянул ей в лицо, словно пытался прочесть скрытый код души.

— «Вы»? «Извините»? — тихо, с опасной усмешкой повторил он. — Ты что, головой ударилась, пока вчера от Максика своего убегала? Или это новый перформанс? Где Дана, которая вчера кричала, что перегрызёт мне горло, если я ещё раз раскритикую её штрих?

— Я… я не та Дана, — слёзы брызнули из глаз, и она закрыла лицо ладонями. — Я ничего не умею. Я не умею рисовать. Я из банка… Пожалуйста, не трогайте меня.

Мужчина молчал несколько секунд. Слышалось только его ровное, спокойное дыхание. Затем он мягко, но железно взял её за запястья и убрал руки от лица. Пальцы были горячими и сильными. Он заставил Дану посмотреть на себя.

— Смотри на меня, — приказал он. Голос стал тише, но в нём появилось то, от чего впервые за утро захотелось не бежать, а довериться. — Меня зовут Ян. И я знаю твою суть лучше, чем все эти галеристы и твой прилизанный бывший вместе взятые. Защитная маска наконец-то треснула, да? Под ней оказался испуганный, зажатый ребёнок.

Он отпустил её руки и кивнул на белую ткань подрамника.

— Твоя подружка Инга ждёт шедевр через два часа. Ты пустая. Ты боишься. Отлично. Самое время познакомиться со своим истинным «я», Дана. Одевайся. Мы уходим.

Глава 7. Смытый грим и чашка кофе

Дана сидела на пассажирском сиденье мотоцикла, намертво вцепившись в кожаную куртку Яна, а в голове рушились целые цивилизации.

Она проснулась утром в теле женщины, у которой было её лицо, её имя, но совершенно чужая, пугающая реальность. Мир, где она была дерзкой, признанной художницей, где успела разругаться с Максимом и накричать на прессу. Сознание банковского аналитика металось в черепной коробке, как пойманная в банку птица. Она не понимала законов этой вселенной. Из зеркала на неё смотрели растрёпанные, рваные пряди каре, а этот мужчина — огромный, татуированный, пахнущий бензином и дождём — ворвался в лофт и разговаривал с ней так, словно видел насквозь. Он знал про панику. Знал про пустой холст. Он знал слишком много. Больше, чем она сама знала о себе.

Мотоцикл резко затормозил у небольшого полуподвального кафе на углу глухого переулка. Вывеска над дверью покосилась, а в окнах горел мягкий, приглушённый жёлтый свет.

— Вылезай, Демидова, — глухо бросил Ян, глуша мотор. — Нам обоим нужно заправиться кофе, пока ты окончательно не грохнулась в обморок от экзистенциальных конвульсий.

Они вошли в заведение. Кафе было пустым — раннее ноябрьское утро отпугнуло редких прохожих. Пахло молотой арабикой, корицей и старыми книгами. Ян уверенно прошёл в самый дальний угол, к деревянному столику у запотевшего стекла, и молча кивнул Дане на стул. Через минуту официант принёс две огромные керамические чаши с чёрным кофе и тарелку с горячими круассанами.

Дана обхватила глиняные края дрожащими пальцами, пытаясь согреться. Офисная рубашка под фланелевой курткой казалась слишком тонкой, а макияж, который она так тщательно наносила в той, прошлой жизни, давно размазался от ветра и слёз.

Ян сделал глоток, поставил чашу на стол и в упор посмотрел на неё пронзительными серо-стальными зрачками. В них не было утренней язвительности. Только странная, глубокая и очень прочная уверенность.

— Хватит трястись, Дана, — тихо, но весомо произнёс он. — Я знаю тебя давно. Намного дольше и лучше, чем вся эта пафосная шваль из галереи. И уж точно лучше, чем прилизанный банкир, который видит в тебе только удобный аксессуар для карьеры. Я видел тебя, когда ты ещё не строила из себя эпатажную королеву хаоса. Видел, как ты смотрела на холсты, когда думала, что тебя никто не замечает. Ты можете мне довериться. Я не твой отец. И я не Максим. Не собираюсь тебя ломать или требовать шедевров. Просто дыши.

Эти слова Яна попали в самую глубину удушающей пустоты. В этот момент словно сорвало последнюю, самую прочную плотину, удерживающую многолетние слёзы. Её прорвало.

Прямо там, в полупустом заведении, где кроме них двоих и сонного бариста за стойкой никого не было, Дана начала говорить. Слова хлынули бурным, хаотичным потоком, сбивая дыхание. Она плакала, не пытаясь вытирать капли, которые падали прямо в керамическую чашу, размывая остатки безупречного банковского грима.

— Я не знаю, кто я, Ян! — захлёбываясь, шептала она, сжимая глиняные края так, что побелели костяшки. — Я проснулась, и всё вокруг чужое! Волосы, эта студия… Но хуже всего то, что я всю жизнь жила не своей жизнью! Каждое утро застёгивала эти чёртовы пуговицы на блузке до самого горла, чтобы мама мной гордилась. Резала помидоры кружочками, потому что Максиму так эстетичнее! Проверяла эти дурацкие отчёты рисков до трёх ночи, пока стены перед глазами не начинали сжиматься! Я так устала быть идеальной, Ян! Так устала извиняться за то, что просто хочу рисовать своих глупых птиц в блокнотах! Все хотят видеть во мне кого-то другого. Мама хочет министерство, Максим хочет серую плитку… А меня… меня настоящую вообще никто никогда не спрашивал! Меня просто стёрли!

Она закрыла лицо руками, плечи судорожно вздрагивали от рыданий. То был плач человека, который только что признался себе в самом страшном грехе — в предательстве собственной души.

Ян молча слушал. Он не перебивал, не давал глупых советов в духе «всё будет хорошо» и не пытался всучить салфетку, заставляя успокоиться. Он просто сидел напротив, скрестив руки на груди, и принимал весь этот шторм обнажённой уязвимости. Присутствие мужчины ощущалось как тяжёлый, нерушимый якорь. Он давал Дане право отплакать всё то, что она глотала последние десять лет.

Когда рыдания начали постепенно стихать, а дыхание выровнялось, Ян медленно протянул руку через стол, аккуратно забрал пустую чашу и поднялся. На лице снова появилось жёсткое, упрямое выражение бунтаря, но в глазах горел тёплый, защищающий огонь.

— Твой грим смылся, Демидова, — негромко сказал он, глядя на заплаканное, но наконец-то живое лицо. — Отличная база для начала. Кофе окончен. Поехали. Мне нужно кое-что тебе показать.

Он помог надеть шлем, бережно застегнул ремешок под подбородком и вывел спутницу на улицу. Дана села на мотоцикл уже по-другому — она прижалась к его спине не от страха перед скоростью, а от бесконечного, интуитивного доверия к человеку, который только что стал свидетелем полного краха и не отвернулся.

Мотоцикл взревел, унося их прочь от центра, туда, где на окраине города, среди ржавых лодочных станций, её ждал старый бетонный ангар и первый, самый яростный урок освобождения.

Глава 8. Скорость и чистый лист

Когда мотоцикл наконец затормозил, у Даны внутри словно рухнули последние ориентиры. Для неё эта безумная поездка через утренний город стала абсолютным кошмаром наяву. В прошлой, банковской жизни она передвигалась исключительно на чистом внедорожнике Максима, всегда пристёгнутая, со скоростью строго по знакам. Теперь же ветер безжалостно трепал новые короткие волосы, шлем давил на виски, а колени во фланелевой рубашке и наспех натянутых чужих джинсах обдувало ледяным воздухом.