Кровь Серебряного века

«Болезнь или проклятие»

Елена горела. Она чувствовала это каждой клеткой — жар поднимался изнутри, как огонь, разожжённый в самой глубине её существа. Сквозь пелену сознания она слышала голоса, но они доносились словно из другого мира, приглушённые, искажённые, как отражения в мутной воде. Она не могла открыть глаза — веки казались свинцовыми, приросшими к глазницам. Она пыталась пошевелиться, но тело не слушалось, будто его набили ватой.

Вокруг неё клубились образы. Она видела театр — тот самый, сгоревший, с его обугленными колоннами и осыпающимся золотом. Она стояла посреди сцены, и партер был пуст, но из зрительного зала доносился шёпот — множество голосов, которые повторяли одно и то же: «Ты обещала, ты обещала, ты обещала». Елена оглянулась и увидела себя — но не себя, а другую женщину в белом платье, с распущенными русыми волосами, которая лежала на полу с кровавым пятном на груди. Это была Агафья. И Агафья открыла глаза и посмотрела на неё.

«Ты — это я, — сказала она голосом, в котором звенели струны расстроенной арфы. — Ты — моё продолжение. Но ты должна спасти его. Он ищет меня в тебе, но я уже не вернусь. Ты должна стать собой, а не моей тенью».

Елена хотела спросить, что это значит, но сцена начала плавиться, как воск, и она провалилась в темноту, где были только огонь и крики.

Иногда она прорывалась сквозь этот ад на поверхность. Она чувствовала, как кто-то прикасается к её лбу — холодная рука, ледяная, приятная на фоне жара. Она слышала голос Михаила, который что-то шептал — слова были неразборчивы, но тон успокаивал. Она чувствовала, как он приподнимает её голову, как подносит к губам что-то тёплое и вязкое, и она глотает, потому что инстинкт подсказывает — это спасение. Это была его кровь. Капли, всего несколько капель, которые он цедил в её рот с осторожностью аптекаря, боящегося ошибиться с дозой.

На второй день жар спал. Она больше не металась в бреду, но всё ещё не приходила в сознание. Михаил сидел у её постели, не смыкая глаз, и Матрёна приносила ему чай, который остывал нетронутым. Он смотрел на Елену, и в его взгляде было столько боли, сколько может выдержать только тот, кто живёт слишком долго и слишком много терял.

«Ты не умрёшь, — шептал он, поглаживая её руку. — Я не позволю. Ты снова вернёшься ко мне, как вернулась тогда. Я не могу потерять тебя дважды».

Он не заметил, как Анна вошла в комнату и остановилась на пороге, глядя на эту сцену. Анна видела, как он наклоняется и целует Елену в лоб, и в этом поцелуе было что-то такое древнее и безнадёжное, что у неё сжалось сердце. Она хотела подойти, спросить, но что-то остановило её. Его лицо, когда он поднял глаза, было бледным, измождённым, и она заметила то, чего не видела раньше — когда он приоткрыл рот, чтобы вздохнуть, его клыки были длиннее, острее, чем у обычного человека. Только на мгновение, но она это увидела. Она отшатнулась и вышла в коридор, прижимая руки к груди.

«Это не сон, — шепнула она себе. — Это правда. Он не человек».

Она не знала, что делать. Она любила Елену как сестру, но страх леденил кровь. Она присела на сундук в коридоре и просидела так несколько часов, пытаясь унять дрожь. Ей казалось, что стены смыкаются, что воздух становится густым и тягучим. И тогда она приняла решение — она должна узнать правду. Всю правду, до конца.

Ночью, когда все в доме спали, Анна тихо прокралась в комнату Михаила. Дверь была не заперта, что показалось ей странным. Она вошла, оглянулась — в комнате было темно, только луна светила в окно, заливая пол серебряными пятнами. На столе лежали книги, бумаги, старинный медальон. Она стала искать, листая страницы, и наконец нашла дневник — потёртый, в кожаном переплёте с потускневшим золотым тиснением. Он был написан по-французски — Анна знала этот язык, её учила гувернантка.

Она открыла первую страницу и начала читать. Почерк был старомодным, витиеватым, буквы прыгали перед глазами, но она разбирала. Записи шли от 1812 года. «Я встретил её в Москве, во время пожара. Она была актрисой, и она не боялась меня. Я дал ей бессмертие, но это стало проклятием. Моя кровь не исцеляет, она только продлевает агонию. Я теряю всех, кого люблю». Анна листала дальше. «Я поклялся больше никогда не создавать себе подобных. Смерть лучше вечной тоски». Она пробегала строки, и у неё кружилась голова. Там были записи о крови, о голоде, о серебре, о сон-траве, которая жжёт, как огонь. И о князе Дмитрии, его брате, который, напротив, наслаждался своей силой и считал людей лишь скотом.

Последняя запись была сделана недавно, по-русски: «Я снова вижу её. Та же душа, но другое тело. Я не имею права приближаться, но я не могу уйти. Я должен найти способ снять проклятие, иначе я погублю её, как погубил Агафью».

Анна закрыла дневник, и руки у неё дрожали. Она поняла, что это правда, что всё, что говорил князь, всё, что она видела — не было галлюцинациями. Елена была в опасности. Но она была и влюблена. И Анна не знала, что для неё хуже — правда или ложь.

Наутро Анна не пошла к Елене. Она оделась и отправилась в соседнее село, к отцу Алексию, старому священнику, который пользовался уважением в округе. Она шла пешком, трясясь от холода и страха, и когда она вошла в маленькую деревянную церковь, отец Алексий уже ждал её — он словно знал, что она придёт.

— Что привело тебя, дочь моя? — спросил он, глядя на неё поверх очков.

— Я хочу рассказать вам о том, что происходит в Горелове, — начала Анна. — Там живёт граф, и он... он не человек. Он вампир. Я нашла его дневник, и там всё написано.

Отец Алексий побледнел, но не удивился. Он перекрестился несколько раз, бормоча молитву, а затем сказал:

— Я знал, что пришло время. Слишком много тёмных сил пробудилось в наших землях. Дневник надо сжечь, дочь моя, и как можно скорее. Если этот человек — слуга дьявола, он принесёт беду всем нам. Но ты должна быть осторожна. Не приближайся к нему, не смотри в глаза, носи при себе крест и сон-траву.

Анна кивнула, хотя в душе её разрывалось противоречие. Она любила Елену, но она боялась за неё. Она решила, что должна спасти подругу, даже если для этого придётся пожертвовать графом.

Тем временем в Горелове Елена наконец открыла глаза. Жар прошёл, но тело было слабым, как после долгой болезни. Она приподнялась на подушке и оглядела комнату. Михаил спал в кресле — впервые за трое суток, обессиленный, склонив голову на грудь. Она не стала будить его. Она прислушалась к себе и почувствовала, что что-то изменилось. Звуки стали ярче — она слышала, как в стенах возятся мыши, как за окном шелестит ветер в листве, как где-то далеко, в кухне, звенят ложки. Она слышала биение сердца Михаила — замедленное, ритмичное. Она видела в темноте — каждую тень, каждую пылинку.

Она поднесла руку к лицу и увидела, что кожа стала белее, почти прозрачной, а под ней, там, где проходили вены, едва заметно пульсировала синева. Она осторожно коснулась губ — они были сухими, но она чувствовала, как под языком появился новый привкус — металлический, тягучий. Это была не жажда воды, это была жажда другого рода. Она поняла это с ужасом, и в тот же миг Михаил открыл глаза.

— Ты пришла в себя, — сказал он, поднимаясь и подходя к ней. — Как ты себя чувствуешь?

— Слабо, — ответила она честно. — Но я слышу странные вещи. Я вижу в темноте. Что ты сделал со мной?

Он сел на край кровати и взял её за руку.

— Я дал тебе свою кровь, чтобы спасти от яда моего брата. Его укус не превращает, но он открывает врата. Ты уже не совсем человек, но ты ещё не вампир. Ты стоишь на пороге, и если мы не найдём способ остановить процесс, ты либо умрёшь, либо станешь такой же, как я.

— А что плохого в том, чтобы стать такой, как ты? — спросила она тихо. — Ты же не злой.

— Зло — это не то, что я делаю, — ответил он с горечью. — Зло — это то, что я есть по своей сути. Я питаюсь кровью, и она всегда будет мне нужна. Я не могу иметь детей, я не могу стареть, я не могу умереть. Я вынужден смотреть, как уходят все, кого я люблю. Ты не хочешь такой судьбы, Елена.

Она смотрела на него, и в ней боролись страх и любовь.

— Ты говоришь, что я — реинкарнация Агафьи, — сказала она. — Это правда?

— Я верю в это, — ответил он. — Ты — её душа, вернувшаяся в новый сосуд. Я узнал тебя с первого взгляда. Ту же улыбку, тот же взгляд, тот же голос. Я не могу тебя бросить, но я не могу и остаться. Это моё проклятие.

Она протянула руку и коснулась его щеки. Кожа была холодной, как лёд, но под ней билась жизнь — странная, древняя, но настоящая.

— Я не хочу быть твоей тенью, Михаил, — сказала она. — Я хочу быть собой. Но я хочу быть с тобой. И я не боюсь ни проклятия, ни смерти, ни вечности. Я боюсь только одного — потерять тебя.

Он прижался лбом к её лбу, и они сидели так долго, в тишине, которая была красноречивее любых слов. А в это время Анна уже возвращалась из села, пряча за пазухой освящённый крест и пучок сон-травы. Она несла с собой решение — она расскажет всё отцу Елены, она вызовет жандармов, она спасёт подругу, даже если для этого придётся уничтожить графа.

Но когда она вошла в дом, она увидела Елену, которая стояла на лестнице — бледную, но живую, и улыбающуюся. И в этой улыбке не было страха, а была только любовь, и Анна поняла, что между ней и Еленой теперь — пропасть, которую не переплыть.

— Аня, что случилось? — спросила Елена. — Ты так бледна.

— Ничего, — соврала Анна, пряча глаза. — Я просто ходила в церковь. Помолиться за твоё здоровье.

Но в её кармане лежал дневник, который она намеревалась отдать священнику. И завтра, она знала, всё изменится. Завтра жандармы будут здесь. И тогда правда выйдет наружу, и ни любовь, ни проклятие не смогут её остановить.

Елена не знала этого. Она поверила подруге, обняла её и прошептала: «Всё будет хорошо, Аня. Я чувствую это». И они разошлись по комнатам, каждая со своей тайной и своим страхом, не подозревая, что уже завтра грянет буря, которая смешает их судьбы навсегда.