Кровь Серебряного века

Наступил день бала — 25 августа, тёплый и ясный. Солнце клонилось к закату, заливая парк охристо-золотым светом. В гостиной уже играл оркестр из уездного города — шесть музыкантов в затасканных фраках, которые старательно выводили полонез. Гости съезжались с трёх часов: помещики из соседних усадеб, чиновники из губернского правления, несколько офицеров из расквартированного неподалёку полка. Было много шума, смеха, звона шпор и шелеста шёлка.

Елена стояла в дверях залы, принимая гостей вместе с отцом. На ней было платье из голубого муслина с серебряным шитьём по подолу и корсажу, перехваченное атласной лентой. Отец настоял на этом наряде — он стоил целое состояние, но, по его словам, «должен был показать, что Вознесенские не хуже других». Анна выбрала розовое — воздушное, как облако, с пышными рукавами и глубоким вырезом, который, по её мнению, привлекал внимание к её достоинствам.

Граф Михаил появился, когда все уже собрались. Он спустился по лестнице в чёрном фраке, белоснежной рубашке и при галстуке-бабочке. Его появление встретили лёгким шёпотом — все слышали о знатном госте, но мало кто видел его вблизи. Елена смотрела, как он идёт, грациозно и в то же время напряжённо, как будто он взвешивал каждый шаг. Его бледность казалась ещё более неестественной при свечах, и когда он проходил мимо зеркальной стены, Елена заметила, что отражение его снова отсутствовало — только пустота там, где должен был быть силуэт. Она быстро отвела глаза, боясь, что кто-то заметит её испуг.

Оркестр заиграл вальс. Михаил подошёл к Елене и низко поклонился, протягивая руку.

— Вы позволите, Елена Петровна?

Она молча вложила свою ладонь в его, и он повёл её в центр залы. Там, среди кружащихся пар, они застыли на мгновение, глядя друг другу в глаза. Музыка ворвалась в тело Елены, и она почувствовала, как Михаил легко, почти невесомо, обхватил её за талию и закружил.

Они танцевали молча. Елена чувствовала, что он ведёт её уверенно, но при этом его пальцы были холодными, даже сквозь перчатку. Она подняла голову и спросила, не в силах сдержать любопытства:

— Вы часто бываете на балах, граф?

— Раньше часто, — ответил он тихо, почти прижимаясь губами к её уху. — Но теперь я редко выхожу в свет. Мир живых утомляет меня.

— Живых? — переспросила она, и в голосе её прозвучала дрожь.

Он улыбнулся — невесело, с горечью.

— Я неудачно выразился. Я хотел сказать, что балы, как и жизнь, слишком быстры для меня. Я привык думать о вечности.

— О вечности? — Елена почувствовала, как сердце забилось чаще. — Вы говорите о ней так, будто знаете её лично.

— Так и есть, — сказал он, и его глаза потемнели. — Я знаю вечность. И я знаю, что в ней нет ничего, кроме тоски и потерь. Но иногда, — он посмотрел на неё с такой нежностью, что она задохнулась, — иногда вечность дарит нам мгновения, которые стоят тысяч лет. Как это.

Она не нашлась, что ответить. Ей казалось, что он видит её насквозь, что он знает о ней больше, чем она сама. Музыка стихла, вальс закончился, и он поклонился, поцеловав её руку. В этот момент Елена заметила, что все взгляды в зале обращены не на них, а на входную дверь. Там, в проёме, стоял высокий мужчина в форме гвардейского офицера — чёрный мундир, золотые эполеты, сабля на боку. Он был так же бледен, как и Михаил, но в его чертах было что-то хищное, опасное. Глаза его, чёрные, как ночь, окинули залу быстрым взглядом и остановились на Елене.

— Господа, — громко произнёс он, нарушая тишину, — прошу простить за вторжение без приглашения. Ваш слуга на воротах сказал, что бал в честь моего дорогого брата. Я не мог пропустить такое событие.

— Брата? — прошептала Анна, стоявшая рядом.

Михаил напрягся. Его лицо осталось бесстрастным, но Елена почувствовала, как его рука сжала её локоть.

— Дмитрий, — сказал он холодно. — Я не ждал тебя.

— Как же ты мог, братец, — усмехнулся вошедший и двинулся к ним, цокая шпорами. Он остановился перед Еленой и, наклонившись, взял её за подбородок, заставляя посмотреть в глаза. — Ах, как же ты похожа на ту, что сгорела. Те же глаза, тот же изгиб губ. Только моложе. И живее. Пока что.

Елена отшатнулась, но он уже отпустил её, смеясь. В зале повисла напряжённая тишина. Кто-то из гостей закашлялся, кто-то перешёптывался. Отец Елены побледнел и шагнул вперёд.

— Князь Долгорукий, мы рады вашему визиту, но позвольте узнать, что означает ваше появление? — пролепетал он.

— Означает, дорогой Петр Ильич, что я хочу присоединиться к празднику, — князь развёл руками, и в его улыбке мелькнула насмешка. — Вы же не выгоните меня? Я ведь тоже Орлов-Вельяминов, хоть и по другой линии. Мы с братом редко видимся, и я соскучился.

Михаил отпустил Елену и шагнул к брату, загородив её собой.

— Нам нужно поговорить, Дмитрий, — сказал он сквозь зубы. — Сейчас. Идём.

Он схватил князя за локоть и потащил в боковую дверь, ведущую в библиотеку. Елена хотела последовать за ними, но Анна удержала её за руку.

— Не ходи, Лена, это не наши дела, — прошептала она. — Боже, какой он ужасный! Этот князь… у меня мурашки по коже.

Елена замерла, прислушиваясь к звукам из-за дверей. Сначала голоса были приглушёнными, потом они стали громче, и сквозь дубовые панели прорвался гневный крик Михаила:

— Ты поклялся не приближаться к ней! Ты нарушил слово!

— Какое слово? — раздался смех князя. — Слово, данное мёртвой? Ты думал, я позволю тебе играть в человечность вечно? Она — моя, брат. Как и та, первая. И я заберу её, когда мне вздумается.

Звук удара, затем звон разбитой вазы, и всё стихло. Елена отступила от двери, чувствуя, как дрожат колени. Анна смотрела на неё с испугом.

— Что там происходит? — спросила она.

— Не знаю, — прошептала Елена. — Но мне страшно, Аня. Мне кажется, я попала во что-то, чего не понимаю.

Через несколько минут из библиотеки вышел Михаил. Его фрак был помят, но вид оставался спокойным. Князь Долгорукий последовал за ним, с невозмутимым лицом, поправляя манжеты.

— Прошу всех продолжать, — сказал князь громко. — Мы с братом просто обсуждали семейные дела. Ничего серьёзного. Я, кстати, заметил, что у вас, Елена Петровна, чудесная оранжерея. Вам не составит труда показать мне её?

Елена застыла. Она чувствовала, что это не просьба, а приказ. Михаил шагнул было к ней, но князь быстро встал между ними, загородив его плечом.

— Не бойтесь, — прошептал он ей, наклоняясь. — Я всего лишь хочу сказать вам пару слов наедине. Или вы предпочитаете, чтобы я сделал это при всех?

Елена не знала, что делать. Страх и любопытство боролись в ней. Она взглянула на Михаила — тот стоял недвижимо, сжав кулаки, но в его глазах была мольба: «Не ходи». Но князь уже взял её под руку и повёл через толпу гостей к стеклянной двери, ведущей в оранжерею. Она не сопротивлялась — она не могла, её тело будто онемело.

Оранжерея пахла влажной землёй и тропическими цветами. В полумраке, среди пальм и орхидей, князь остановился, повернулся к ней лицом и убрал улыбку. Теперь в его взгляде была только сталь.

— Слушай меня, девочка, — сказал он тихо, но его голос звучал как приговор. — Я не люблю повторять, поэтому запомни с первого раза. Мой брат — не человек. Он тоже не человек. И то, что ты чувствуешь к нему, — иллюзия. Он ищет в тебе свою старую любовь, но он никогда не сможет дать тебе то, что ты хочешь. Потому что он слаб, он жалеет людей, он носит в себе эту гнусную «доброту». А я — другой. Я сильный. И я могу дать тебе вечность. Не ту, что он предлагает, с ограничениями и правилами, а настоящую, где ты будешь править. Я хочу тебя, Елена, не как тень, а как женщину. И я не отступлю.

Елена смотрела на него, не в силах произнести ни слова. Он был красив, как чёрная икона, но в его красоте была смерть. Она почувствовала, как к горлу подступает тошнота.

— Я не пойду за вами, — выдавила она. — Я люблю Михаила.

Князь засмеялся — глухо, зло.

— Любишь? Ты даже не знаешь, что такое любовь, глупое дитя. Ты влюбилась в тень, в воспоминание. А я — это реальность. И ты ещё придёшь ко мне. Когда он тебя предаст — а он предаст, потому что он всегда выбирает свою совесть, а не женщину, — ты вспомнишь мои слова.

Он отпустил её руку, поклонился с насмешливой учтивостью и исчез среди пальм. Елена осталась одна, прислонившись к колонне, и чувствуя, как слёзы горячими каплями бегут по щекам. Внезапно она услышала шаги — это был Соболев, фабрикант. Его масляные глазки жадно блестели при свете масляного фонаря.

— Барышня, вы одни? — пропел он, приближаясь. — А я всё искал вас. Хотел сказать, как вы прекрасны сегодня. Вы даже лучше, чем в тот день на ярмарке.

Он протянул руку, чтобы коснуться её плеча. Елена отшатнулась, но он был настойчив — пьян, судя по запаху перегара.

— Не подходите, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Я позову слуг.

— Каких слуг? — усмехнулся Соболев. — Ваш отец сам предложил мне вашу руку. Скоро вы будете моей женой, так что не ломайтесь. Поцелуйте меня, как будущий муж просит.

Он схватил её за талию и прижал к себе. Елена закричала, но звук потонул в шуме оркестра. Она отбивалась, но сила была не на её стороне. И вдруг он застыл, как вкопанный. Его глаза остекленели, руки обвисли, и он начал издавать странные звуки — сначала хрип, потом лай, громкий, собачий лай. Он упал на колени и залаял так пронзительно, что листья на пальмах задрожали.

В дверях стоял Михаил. Его лицо было бледным, как мел, и Елена впервые увидела в его глазах нечто жуткое — красноватый отсвет, который тут же погас.

— Что вы с ним сделали? — прошептала она.

— Научил его уважать женщину, — ответил он и шагнул к ней. — Вы в порядке?

Она хотела кивнуть, но ноги подкосились, и она упала бы, если бы он не подхватил её. Он взял её на руки и вынес из оранжереи, проходя через гостиную, где все замерли, глядя на Соболева, который катался по полу, заливаясь лаем. Никто не знал, что происходит. Кто-то вызвал доктора, но Елена уже не видела этого — она уткнулась лицом в холодный фрак Михаила и плакала, чувствуя, как он несёт её по лестнице в её комнату.

Он уложил её на кровать, и она вцепилась в его руку.

— Останьтесь, — прошептала она. — Я боюсь.

Он сел на край кровати и накрыл её ладонь своей — ледяной, как лёд. Она посмотрела на его руку и заметила на его пальце серебряный перстень с рубином. Её собственное кольцо — маленькое серебряное колечко с бирюзой, подарок матери, — случайно коснулось его запястья, и он резко отдёрнул руку, будто обжёгшись. На коже выступил красный след, дымящийся, как от ожога.

— Что это? — вскрикнула она.

— Серебро, — ответил он через силу. — Оно причиняет мне боль.

— Почему?

Он не ответил. Он поднялся и отошёл к окну, пряча руку за спиной.

— Спите, Елена Петровна. Завтра я уеду. Так будет лучше.

— Не уезжайте, — прошептала она. — Пожалуйста. Я не хочу оставаться здесь одна, с этим князем, с Соболевым. Вы нужны мне.

Он обернулся, и в лунном свете его лицо казалось высеченным из мрамора. В нём боролись любовь и долг, и он не знал, что победит.

— Я не могу остаться, — сказал он глухо. — Если я останусь, я принесу вам только горе.

Он вышел, закрыв за собой дверь. Елена лежала в темноте, и сердце её колотилось о рёбра, как птица в клетке. Она протянула руку к столику, где лежала книга Блока, и нащупала под ней что-то сухое и колючее. Это был цветок — сон-трава, с фиолетовыми лепестками. Рядом лежала записка, написанная тем же тонким почерком, что и на листе: «Не доверяй улыбкам, они прячут клыки».

Елена сжала цветок в ладони, чувствуя, как иголки впиваются в кожу. Она не знала, кто оставил это — Михаил или князь, но она поняла одно: здесь, в этом доме, началась война, в которой она оказалась пешкой или призом. И её жизнь никогда уже не будет прежней.

Через час в дверь тихо постучали. Вошла Анна, бледная и взволнованная.

— Лена, ты не спишь? — спросила она, садясь рядом. — Я всё видела. Что случилось в оранжерее?

— Соболев... он пытался... а граф спас меня. Но потом он ушёл. А князь говорил со мной. Он сказал, что они не люди.

Анна нахмурилась.

— Не люди? Что за чушь? Он просто хотел тебя напугать. Но знаешь, что я видела? — она понизила голос до шёпота. — Когда все разошлись, я спустилась в библиотеку, чтобы найти свою шаль. И я видела князя. Он сидел в кресле с чашей — серебряной, как потир. Он пил из неё, и вино было тёмно-красным, как кровь. Но запах... Лена, от него не пахло вином. Там пахло железом и потом, как от свежего мяса. Я не знаю, что это было, но мне стало дурно.

Елена сжала руку Анны. Две девушки сидели в темноте, и каждая чувствовала, что стены старого дома смыкаются вокруг них, и что тайна, которую они пытаются понять, может их уничтожить.

— Мы должны быть осторожны, Аня, — прошептала Елена. — И мы не должны верить никому. Даже тем, кого любим.

Они обнялись и замерли, прислушиваясь к шорохам ночи. Где-то внизу, в парке, ухал филин, и ветер нёс холод из оранжереи, где ещё лежал на полу Соболев, приходя в себя после колдовского наваждения. А высоко в башне, за запертой дверью, Михаил стоял у раскрытого окна, глядя на луну, и его пальцы всё ещё кровоточили от прикосновения к серебру. Он знал, что его брат не отступится. И он знал, что, когда наступит полночь, он услышит её крик во сне. И не сможет защитить её.

Охота в сумерках

После бала в Горелово воцарилась та особая тишина, которая бывает только после грозы. Гости разъехались, Соболева увезли в город лекари, а князь Долгорукий исчез так же внезапно, как и появился. Но тишина эта была обманчивой, как лёд на весенней реке. Елена чувствовала её каждой клеткой — она висела в воздухе, пряталась в шорохе листьев и в ночных криках птиц. Она почти не выходила из своей комнаты, ссылаясь на головную боль, но на самом деле она боялась столкнуться с Михаилом. После той ночи, когда он сжёг себе руку о её кольцо, она не знала, как смотреть ему в глаза.

Прошло три дня. На четвёртый утром в дверь постучала Матрёна и подала записку, сложенную треугольником. Елена развернула её и узнала почерк — тот же, что был на книге Блока, на кленовом листе, на цветке сон-травы.

«Елена Петровна, завтра я покидаю Горелово. Перед отъездом я хотел бы показать вам одно место — там, где лес встречается с небом. Если вы согласны, жду вас у конюшни в полдень. Возьмите тёплый плащ, осень уже дышит в спину. Михаил».

Она перечитала записку трижды. Сердце колотилось, как у пойманной птицы. Она знала, что не должна идти — ей говорили и разум, и страх после встречи с князем. Но она не могла отказаться. Что-то тянуло её к этому человеку — или нечеловеку, — сильнее, чем любой страх.

Она оделась просто — амазонка из тёмно-зелёного сукна, высокие сапоги, шляпка с вуалью. Волосы собрала в узел, чтобы не мешали в лесу. Когда она спустилась к конюшне, Михаил уже ждал её, сидя на высоком вороном жеребце. Рядом стояла её лошадь — гнедая кобыла по имени Зорька.

— Вы пришли, — сказал он тихо, и в голосе его звучало облегчение. — Я боялся, что вы откажетесь.

— Я не умею бояться того, чего не знаю, — ответила она, принимая его помощь при посадке. — Но я хочу знать. Вы обещали мне правду.

Он кивнул, и они тронулись в путь. Солнце стояло в зените, но уже чувствовалась осень — в жёлтых листьях, в низком небе, в том особенном запахе увядания, который смешивался с пылью и прелыми травами. Они ехали молча, по полям, потом по лесной дороге, где ветви смыкались над головами, создавая зелёный тоннель. С каждым шагом лес становился гуще и темнее. Здесь, в чаще, даже в полдень царил полумрак.

— Куда мы едем? — спросила Елена, когда дорога совсем исчезла, и они поехали по едва заметной тропе.

— В место, где я могу быть собой, — ответил он, не оборачиваясь. — Место, где нет людей, а только прошлое.

Они выехали на поляну, и там, посреди неё, стояла старая церковь. Она была заброшена: купол обвалился, стены покрылись мхом, двери висели на одной петле. Крест на колокольне покосился, и в его тени гнездились вороны. Но в этом разрушении было что-то величественное, как в старом памятнике, который не даёт забыть о былом.

— Это Боголюбовская пустынь, — сказал Михаил, спешиваясь. — Здесь сто лет назад жили монахи, но потом обитель опустела. И теперь здесь только ветер и мы.

Они привязали лошадей к старой берёзе и вошли внутрь. В церкви пахло сыростью, тлением и воском — старым, давно оплавившимся. Солнечные лучи пробивались через выбитые окна и падали на пол, высвечивая пыль, которая танцевала в воздухе. На стенах, там, где штукатурка обвалилась, виднелись фрески — тёмные, почти чёрные лики святых, но между ними, на боковой стене, Елена увидела нечто иное: фреску, изображающую существо с клыками, которое пило из чаши кровь.

— Что это? — прошептала она, указывая на стену.

Михаил подошёл и встал рядом.

— Это то, что я должен вам рассказать, — сказал он. — Вы уже догадались, что я не обычный человек. Но я не чудовище, хотя многие думают иначе. Мы называем себя «белыми». Мы — те, кто пьёт кровь, но не убивает, кто питается только животной кровью или добровольной кровью тех, кто готов пожертвовать. Мы охраняем людей от настоящей тьмы — от тех, кто называет себя «красными». Мой брат, Дмитрий, один из них. Он хочет поработить людей, превратить их в стадо. Я же пытаюсь сохранить баланс. Я живу так уже двести лет, и за это время я не убил ни одного человека по своей воле.

Елена смотрела на него, и страха не было — только изумление. Она думала о том, как он не отражался в зеркалах, как обжёгся о её кольцо, как не ел за ужином. Всё встало на свои места, но вместо ужаса она почувствовала странное облегчение — она наконец знала правду.

— Вы... вампир, — произнесла она, и слово прозвучало в пустом храме как выстрел.

— Мы не любим это слово, но да, оно точное, — ответил он с горькой усмешкой. — Я не прошу вас любить меня. Я прошу только понять. И я должен уехать, чтобы защитить вас. Пока я рядом, мой брат не оставит вас в покое.

Она сделала шаг к нему, и в этот момент её нога зацепилась за выступающий камень. Она потеряла равновесие и упала, выставив вперёд руки. Острая щепка от старого иконостаса впилась ей в ладонь. Она вскрикнула — боль была острой, и из раны потекла тёплая кровь, капая на пыльный пол.

Михаил в мгновение ока оказался рядом, опустился на колени и взял её руку. Он смотрел на кровь с мукой — в его глазах боролись голод и нежность.

— Позвольте мне, — прошептал он. — Я могу остановить кровь.

Он наклонился и коснулся губами её раны. Елена почувствовала, как его язык провёл по коже, и боль утихла, а потом исчезла совсем. Он поднял голову, и их взгляды встретились. Она видела, как он борется с собой, как его зрачки расширяются и сужаются. И тогда она сама потянулась к нему и поцеловала его — впервые по своей воле, не боясь, не думая.

Их первый поцелуй был горьким — на вкус железа, крови и слёз. Он длился несколько секунд, но для Елены они стали вечностью. Она чувствовала, как он дрожит, как его пальцы сжимают её плечи, но потом он отстранился резко, почти грубо, и отступил на шаг.

— Не надо, — сказал он хрипло. — Я не имею права.

— Почему? — выдохнула она. — Я люблю вас, Михаил.

Он хотел ответить, но в этот момент снаружи раздался топот копыт и грубый смех. В дверях церкви появились три фигуры — впереди князь Долгорукий, а за ним двое его спутников, с красными повязками на рукавах. Они тащили за собой оборванного крестьянина — седого, трясущегося старика, который умолял о пощаде.

— О, как трогательно, — пропел Долгорукий, входя в церковь. — Первая любовь, исповедь в храме, кровь и поцелуй. Братец, ты меня разочаровываешь. Ты обещал держаться подальше от неё, а сам устроил тут свидание.

— Дмитрий, отпусти человека, — сказал Михаил, выпрямляясь и заслоняя собой Елену.

— Этого? — князь ткнул пальцем в крестьянина. — Этот старик украл у меня хлеб. Или он колдун. Или то и другое. Я решу, как наказать его. Но сейчас меня интересует она, — он перевёл взгляд на Елену, и его улыбка стала хищной. — Ты думаешь, что любишь его, девочка? Но ты не знаешь, кто он на самом деле. Он слаб. Он боится своей сущности. А я — нет.

Он сделал шаг вперёд, и Елена поняла, что они в ловушке. Двое его спутников блокировали выход, а сам князь приближался к ней. Она попятилась, но он двигался быстрее. Он схватил её за плечи и притянул к себе, а затем — быстро, как змея — вонзил свои клыки в её шею. Она почувствовала острую боль, жжение, и мир начал расплываться перед глазами.

— Что ты делаешь! — закричал Михаил, бросаясь на брата. Но Долгорукий оттолкнул его одной рукой, как нашкодившего щенка.

— Всего лишь оставляю свою метку, — сказал он, отрываясь от шеи Елены. — Теперь она часть игры, брат. И ты не сможешь её защитить, потому что она моя. По крайней мере, на время.

Елена пошатнулась, чувствуя, как силы покидают её. Она видела, как Михаил пытается напасть, но Долгорукий сбил его с ног ударом, от которого содрогнулись стены. Крестьянин тем временем вырвался и убежал в лес, но князь даже не взглянул на него — его взгляд был прикован к Елене, которая медленно оседала на пол.

— Ты дал ей свою кровь? — спросил Долгорукий, поворачиваясь к брату. — Похоже, да. Это делает её восприимчивой. Но она не станет вампиром, пока я не позволю. Или пока ты не решишься. И мы оба знаем, что ты никогда не решишься. Слишком боишься повторить свою ошибку.

Михаил поднялся с колен, на его лице выступили красные прожилки — он был в ярости.

— Если ты тронешь её ещё раз, я убью тебя, Дмитрий. Клянусь.

— О, попробуй, — усмехнулся князь. — Но ты слабее меня, брат, и ты это знаешь.

Он щёлкнул пальцами, и его спутники вышли из церкви. Долгорукий склонился к Елене, которая была без сознания, и прошептал ей на ухо: «Скоро ты поймёшь, кто из нас прав. И тогда ты сама придёшь ко мне».

Он развернулся и вышел, оставив за собой запах серы и крови. Михаил упал на колени рядом с Еленой, взял её на руки и прижал к себе. Она была холодной и бледной, но дыхание было ровным — жива.

— Прости меня, — прошептал он, целуя её лоб. — Я не должен был приводить тебя сюда. Я не должен был позволять ему прикоснуться к тебе.

Он поднялся, держа её на руках, и вынес из церкви. Снаружи уже смеркалось, и лес наполнился тенями. Лошади нетерпеливо били копытами — они чувствовали кровь. Михаил усадил Елену на свою лошадь, сел позади, прижал её к груди и поскакал обратно к усадьбе. Всю дорогу он шептал ей одно и то же: «Держись, я не дам тебе умереть. Я не потеряю тебя снова».

Она не слышала его. Она была в глубоком обмороке, и ей снились странные сны — пожары, театр, женский крик и лицо Агафьи, той, что была до неё. Она видела, как она умирает в руках Михаила, и слышала тот же голос, что и он: «Ты обещал мне вечность, а дал только смерть». Елена проснулась только когда они уже въезжали в ворота Горелова, и первое, что она увидела, было лицо Анны — испуганное, заплаканное.

— Господи, что с ней случилось? — закричала Анна. — Она вся в крови!

— Это не её кровь, — сказал Михаил, хотя это была и её кровь тоже. — Это от ранения. Она упала в лесу.

Он нёс её в дом, а Анна бежала рядом, пытаясь помочь. В передней собрались слуги, но Михаил отправил всех прочь. Он поднялся в её комнату, уложил её на кровать, и, когда они остались вдвоём, он упал на колени у изголовья и зарыдал — впервые за столетия. Он не мог спасти её, потому что его брат был сильнее, и потому что он сам был слабее своего проклятия.

Елена открыла глаза и посмотрела на него. Её взгляд был мутным, но она узнала его.

— Михаил... — прошептала она. — Не бросайте меня.

— Я здесь, — сказал он, беря её руку в свою. — Я не уйду. Я буду с тобой, пока ты не поправишься.

Она слабо улыбнулась и снова закрыла глаза. Михаил сидел у её постели всю ночь, не смыкая век. Он смотрел на раны на её шее — на две маленькие точки, которые уже начали затягиваться, но которые оставили след, который никогда не исчезнет. Он знал, что его брат оставил не просто укус. Он оставил семя, которое будет прорастать в ней, и когда-нибудь она почувствует голод, который не сможет утолить. И тогда она должна будет выбрать — стать чудовищем или умереть.

На рассвете он тихо вышел из комнаты, и в коридоре столкнулся с Анной, которая не спала и ждала его.

— Граф, я должна вам сказать, — начала она дрожащим голосом. — Я нашла в вашей комнате старый дневник... Я не хотела, но я прочитала. И я знаю теперь, кто вы. И я... я не боюсь, но я должна понять, что вы сделаете с Леной.

Михаил посмотрел на неё с печалью и усталостью.

— Я спасу её, — ответил он. — Даже если это будет стоить мне жизни.

Анна хотела ещё что-то спросить, но он уже ушёл вниз, оставляя её одну в утреннем свете, который пробивался сквозь высокие окна. Где-то в лесу завыл волк — или это был не волк, а что-то другое. И Анна впервые в жизни поняла, что мир, который она знала, был всего лишь тонкой плёнкой над бездной, в которую можно провалиться в любой миг.