ДЕВЯТЬ ЖИЗНЕЙ. Пробуждение.

Сергей Крипковский

ДЕВЯТЬ ЖИЗНЕЙ. Пробуждение.

Глава 1. Запах дождя

Глава 1. Запах дождя

В тот вечер Кирилл вышел из автобуса на одну остановку раньше, чем нужно, и, признаться, сам не знал зачем. Просто в запотевшем окне мелькнул незнакомый двор, блеснул умытый дождём асфальт, и ему вдруг захотелось пройтись пешком, одному, не спеша, — так бывает, когда после длинного школьного дня голова гудит от звонков и чужих голосов, а хочется тишины.

Двери зашипели, закрылись за спиной, автобус уехал, разбрызгивая лужи, и мальчик остался один на пустой мокрой улице.

Дождь только что кончился, и мир после него сделался совсем новым, будто кто-то заботливо протёр его влажной тряпочкой. Асфальт потемнел и блестел, точно облитый лаком, и в лужах, словно в маленьких зеркальцах, дрожали перевёрнутые дома, провода и лоскутки серого неба. Мимо, шурша шинами, проехала одинокая машина, и вода за ней разошлась двумя длинными веерами. А потом снова стало тихо. Так тихо, что было слышно, как с карниза магазина срываются тяжёлые сонные капли и падают в лужу одна за другой: кап… кап… кап.

Кирилл поднял воротник, поправил рюкзак и пошёл медленно-медленно, глубоко вдыхая прохладный чистый воздух.

Они переехали в этот район совсем недавно — всего три недели назад, — и всё вокруг было ещё чужим. Другой подъезд, другой скрипучий лифт, что вздыхал между этажами, другие окна, глядящие не туда, куда он привык. Дома до сих пор стояли нераспакованные коробки, мама всё не могла найти, куда убрала половник, а папа каждый вечер что-нибудь прикручивал, привинчивал и тихонько ворчал, отыскивая отвёртку. В прежнем дворе Кирилл знал наизусть каждый кустик и каждую трещинку в асфальте, каждую скамейку и каждую собаку. А здесь пока не знал ничего — и оттого новые улицы казались ему нарисованными чьей-то незнакомой рукой, красивой, но холодной.

И всё же после дождя даже чужое становится мягче и добрее. Кирилл шёл, смотрел, как загораются в сумерках первые окна, и чувствовал, что этот вечер чем-то не похож на другие. Он и сам не смог бы объяснить чем. Просто на сердце было и грустно, и хорошо сразу, как перед началом длинной интересной сказки, которую ещё никто тебе не рассказал.

Он свернул во двор — и остановился.

Двор был почти пуст. На потемневших качелях блестели капли, песочница набухла от воды, а по краю асфальта весело бежали тонкие ручейки и с журчанием ныряли в решётку водостока. Вокруг поднимались обыкновенные многоэтажки — серые, в рядах одинаковых окон, — и в одном окошке на первом этаже уже горел жёлтый свет, тёплый, как забытый дома фонарик. У подъездов дремали машины, поблёскивая мокрыми крышами.

А в самой середине двора стояло дерево.

Не такое, как все.

Конечно, Кирилл замечал его и раньше — из окна, из машины, мельком, на бегу, когда они только привезли вещи. Но сегодня старый дуб будто сам вышел вперёд из всего двора и негромко сказал: посмотри на меня.

Он стоял на маленьком островке старой круглой брусчатки, один среди асфальта и домов. Кругом жались к колышкам тоненькие молодые деревца, подвязанные верёвочками, будто малыши, которых ещё водят за ручку. А дуб не держался ни за что и ни за кого. Ствол у него был такой широкий, что его, наверное, не обхватили бы и трое взрослых, взявшись за руки, а тёмные ветви расходились над двором, точно большие спокойные руки, давно привыкшие держать на себе целое небо. По коре зеленел мягкий мох, а корни, толстые, как удавы, кое-где приподняли брусчатку, будто дерево тихонько дышало под землёй и медленно раздвигало камни.

Кирилл смотрел на него снизу вверх, и в голове рождались странные мысли.

Ему казалось, что этот дуб старше не только двора, но и всех домов, что стояли вокруг. Что когда-то давным-давно здесь не было ничего — ни асфальта, ни окон, ни автобусной остановки, с которой он только что сошёл, — только поле, трава да ветер. А дуб уже был. Он рос себе потихоньку, встречал дожди и снега, провожал зимы и вёсны и терпеливо ждал, ждал, ждал — сам не зная чего. И когда вокруг него один за другим поднялись серые дома, дуб не испугался и не ушёл. Он просто остался стоять в середине, как остаётся посреди шумной комнаты один-единственный человек, который помнит то, чего не помнит больше никто.

Откуда пришли к нему все эти мысли, Кирилл понять не мог. Они словно прилетели вместе с влажным ветром, вместе с запахом мокрой листвы, и защекотали что-то глубоко внутри, в самой груди.

— Нравится тебе наш дедушка?

Кирилл вздрогнул и обернулся.

На скамейке у соседнего подъезда сидела пожилая женщина в тёплом платке и вязаной кофте. Он и не заметил, как она там оказалась, — так тихо она сидела, глядя на дерево, будто они со старым дубом были давние знакомые.

— Какой дедушка? — не понял Кирилл.

— Да вот он, — женщина кивнула на дуб и мягко улыбнулась. — Мы его тут все так и зовём — Дедушка. Он старше нас всех, вместе взятых. Я сюда девчонкой переехала, вот как ты сейчас, и он уже тогда был огромный. Строили дома — а его тронуть не посмели. Хотели было спилить, чтоб дорогу ровнее пустить, да так и не спилили. Говорят, ни одна пила его не взяла. Я-то думаю, просто рука ни у кого не поднялась.

Кирилл подошёл ближе и осторожно присел на край скамейки.

— А сколько ему лет? — спросил он.

— Кто ж его знает, милый, — вздохнула бабушка. — Больше, чем всем нам. Может, двести. А может, и все триста. Такие дубы, знаешь, долго живут. Дольше людей. Иной человек и родится, и вырастет, и состарится, а дерево всё стоит себе да стоит, будто время его и не берёт вовсе.

Она помолчала, поправила платок и добавила тише, словно по секрету:

— А ещё старики раньше говорили: такое дерево всё помнит. И того, кто под ним сидел сто лет назад, и того, кто заплакал под ним, и того, кто был счастлив. Оно, мол, ничего не забывает. Стоит и хранит. Только рассказать не может — деревья ведь молчат.

Кирилл смотрел на неё, затаив дыхание.

— А если человек первый раз пришёл, — спросил он вдруг, и голос у него слегка дрогнул, — а ему кажется, будто он тут уже был? Так бывает?

Бабушка внимательно на него посмотрела — не насмешливо, а как-то по-доброму и чуть-чуть удивлённо, будто узнала в мальчике кого-то давно знакомого.

— Бывает, милый, — сказала она наконец. — Ещё как бывает. Значит, местечко тебя приняло. Не всякого так встречает, знаешь. Видно, ты ему пришёлся по душе.

Из окна над ними кто-то позвал:

— Мам! Чай стынет!

— Иду-иду, — откликнулась бабушка, кряхтя, поднялась со скамейки и, уходя, тихонько потрепала Кирилла по плечу. — Ты к нему приходи, к Дедушке-то. Он это любит. А то стоит один-одинёшенек, и поговорить не с кем.

И она ушла, а Кирилл остался сидеть, глядя на старое дерево уже совсем другими глазами.

Долго он так сидел, а потом, сам того не заметив, встал, снял рюкзак, поставил его на мокрую лавку и шагнул к дереву — раз, другой, третий, — прямо на круглый островок старой брусчатки.

Под ветвями было тише, чем во дворе. Здесь и капель, и далёкие голоса, и шум редких машин будто отступали на шаг, и воздух пах тёмной корой и землёй — тем самым чистым, глубоким запахом, от которого на сердце всегда становится покойно. Кирилл поднял голову: между мокрыми листьями висело вечернее небо, ещё светлое, но уже усталое, как перед сном. Сорвалась капля, упала ему на щёку, и он, вздрогнув, вытер её ладонью и тихонько засмеялся.

А потом, вспомнив бабушкины слова, протянул руку и коснулся ствола.

Кора была холодная, шершавая и мокрая. Под пальцами прощупывались глубокие трещинки, бугорки, мягкий влажный мох — целый маленький мир, старый и живой. И Кириллу вдруг захотелось сказать дереву что-нибудь хорошее, как советовала бабушка. «Здравствуй, Дедушка», — подумал он и легонько прижал ладонь к коре.

И в этот самый миг ветер качнул ветви, сверху посыпались капли, крепче запахло землёй, — и вдруг всё вокруг переменилось.

Кирилл замер.

Он и сам не понял, как это вышло. Только что он слышал, как капает с веток, как урчит вдалеке машина, как смеётся кто-то за окном, — а в следующее мгновение все эти звуки стали тихими и далёкими, будто кто-то заботливо накрыл двор большим мягким одеялом. Стало так тихо, что Кирилл услышал, как бьётся его собственное сердце. Глаза сами закрылись, а ладонь, свободная от коры, прижалась к груди.

И тогда на одну коротенькую секунду ему показалось, что он уже стоял здесь когда-то. Не сегодня и не вчера. И, может быть, даже не мальчиком.

Он не увидел ни картинки, ни лица — только почувствовал. Будто земля была ближе, чем теперь, а воздух — острее и чище. Будто вокруг шумели не дома, а высокая трава и другие деревья. И будто рядом стоял кто-то тёплый, спокойный и очень-очень знакомый, кто-то, кто ждал его тут ужасно давно и наконец-то дождался.

«Я это уже знаю, — сказало что-то у него внутри, тихо-тихо, будто из самой глубины, из-под самого сердца. — Я тут уже был. Только очень, очень давно».

Сердце стукнуло так громко, что Кирилл распахнул глаза.

И двор вернулся сразу — весь, целиком, будто и не уходил. Снова закапало с веток, звякнула посуда за окном, по дороге прошелестела машина, а сверху звонко крикнули: «До-мой!» Кирилл стоял, прижав пальцы к груди, и часто-часто дышал. Ему сделалось немного не по себе — не страшно, а так, будто он на один шаг заглянул туда, куда обычно не заглядывают. Он поскорее убрал руку и оглянулся, словно боялся, что кто-то видел.

И тут он заметил кошку.

Она сидела совсем рядом, на низком бетонном бортике у клумбы, серая, с чуть более тёмной полоской вдоль спинки и белой грудкой, и аккуратно обвила себя хвостом, как маленькой пушистой лентой. С виду — самая обыкновенная дворовая кошка. Вот только глаза у неё были совсем не обыкновенные — большие, зелёные, внимательные-превнимательные. Она смотрела на Кирилла так, будто всё это время сидела здесь и видела каждую мелочь: как он подошёл к дереву, как замер, как прижал ладошку к груди. Будто и вправду ждала — именно его и именно сегодня.

Кирилл не шевелился. Кошка тоже. Между ними были три шага, мокрый асфальт и та особенная тишина, в которой не хочется делать резких движений.

— Привет, — сказал он тихонько. — Ты чего тут одна?

Кошка неспешно моргнула — раз — и чуть склонила голову набок, словно спрашивала: «Ну что, узнал наконец?»

Кирилл присел на корточки и осторожно протянул ей ту самую ладонь, что ещё помнила холод коры.

— Кис-кис… Иди сюда, не бойся.

Но кошка бояться и не думала. Она поднялась, потянулась, выгнув спинку, мягко спрыгнула с бортика на мокрую землю — и всё же не подошла. Вместо этого она сделала несколько шагов в сторону дерева, к тёмным кустам за его широким стволом, и там обернулась. Посмотрела на Кирилла через плечо своими зелёными глазами. Подождала. И сделала ещё шаг — туда, за дуб, в тень.

И на один короткий миг Кириллу почудилось, будто она зовёт его за собой. Не мяуканьем, не лапкой — просто тем, как стоит, оборачивается и смотрит.

— Ты хочешь мне что-то показать? — прошептал он и, сам не зная почему, поднялся, чтобы пойти следом.

Но в этот самый миг из окна на третьем этаже донеслось:

— Кирииилл! Ты где там пропал? Ужинать!

Он вздрогнул, поднял голову, а когда снова взглянул на кусты — кошки там уже не было. Только мокрые ветки чуть покачивались, роняя последние капли, да темнела за деревом узкая, загадочная тень, куда он так и не успел заглянуть.

Кирилл медленно выпрямился, взял с лавки рюкзак и пошёл к подъезду. У самой двери он всё-таки обернулся. Старый дуб стоял на прежнем месте — тёмный, огромный, мокрый и совершенно обыкновенный.

Но Кирилл теперь твёрдо знал: он вовсе не обыкновенный. И кошка эта не простая. И тень за деревом ждёт его завтра. Он просто пока не понимал, что всё это значит, — а очень, очень хотел понять.

Дома было тепло и светло, пахло ужином, и мама, выглянув из кухни с полотенцем в руках, всплеснула руками:

— Ну наконец-то! Я уже собиралась звонить. Ты чего так долго-то?

— Просто шёл, — ответил Кирилл, стягивая мокрые кроссовки, и удивился, что пальцы плохо его слушаются.

Из комнаты выглянул папа с отвёрткой:

— О, явился, путешественник. А мы уж думали, тебя во дворе гномы утащили.

— Не гномы, — улыбнулся Кирилл.

— Уже спокойнее, — хмыкнул папа и снова скрылся за дверью, где что-то мерно поскрипывало и повизгивало.

Мама подошла ближе, вгляделась в его лицо и вдруг перестала улыбаться:

— Точно ничего не случилось? Ты какой-то… тихий.

Кирилл помолчал. А потом всё же спросил — совсем тихо, будто пробуя слова на вкус:

— Мам… а место может помнить человека?

Мама не сразу поняла:

— В каком смысле, солнышко?

— Ну… двор. Или дерево. Бывает же так, что ты где-то в первый раз, а как будто не в первый. Как будто оно тебя знает.

Она посмотрела на него ласково и, подумав, присела рядом на корточки:

— Бывает такое чувство. Особенно когда устанешь. Или когда место похоже на другое, где тебе было хорошо. Память, она хитрая. Иногда сама придумывает то, чего не было.

Кирилл кивнул. Но про себя подумал, что дело тут вовсе не в усталости и не в похожести. Там, под деревом, было по-другому. Будто не он вспомнил, а его вспомнили. Только сказать это вслух он не сумел — да и слов таких, наверное, ещё не придумали, — и молча пошёл мыть руки.

За ужином он то и дело замолкал и смотрел в тёмное окно. Мама с папой переглядывались, но не приставали — понимали, наверное, что мальчику нужно немножко помолчать.

А поздно вечером, когда за окном совсем стемнело, Кирилл забрался с ногами на подоконник в своей комнате. Штор ещё не повесили, и двор был виден весь как на ладони, только теперь — с высоты третьего этажа, сверху, будто с маленькой башни. В лужах дрожал жёлтый свет из окон соседнего дома. Тонкий месяц выбрался из-за облаков и повис прямо над дубом. Ветер тихонько перебирал мокрые ветви, и время от времени по дороге за домом проезжала машина, и её фары на секунду скользили по старому стволу.

Ночью дерево казалось ещё больше и загадочнее — будто чьё-то доброе молчание, что стоит здесь очень давно и всё-всё на свете видит.

Кирилл обнял колени и осторожно, двумя пальцами, коснулся того места на груди, где днём сама легла ладонь. То странное тёплое чувство почти ушло — но не совсем. «Я тут уже был», — вспомнил он, и сам не понял, отчего по спине снова побежали лёгкие мурашки. И ещё вспомнил бабушкины слова: «Значит, местечко тебя приняло. Видно, ты ему пришёлся по душе».

А внизу, у самых корней дуба, что-то шевельнулось. Кирилл прищурился и прижался лбом к прохладному стеклу: у дерева, в синей лунной темноте, сидела маленькая серая тень с блестящими глазами и смотрела вверх — прямо на его окно.

Кошка.

Она сидела и ждала. Как будто хотела сказать: «Я никуда не делась. Приходи завтра. Я покажу тебе то, что за деревом».

— Кирилл, спать! — позвала мама из коридора.

— Сейчас! — откликнулся он, но уходить от окна ему совсем не хотелось.

Наконец он всё же слез с подоконника, выключил свет и забрался под одеяло. В новой квартире по ночам было непривычно тихо, и в этой тишине Кирилл долго ещё думал о старом Дедушке-дубе, о зеленоглазой кошке, о тёмной тени за деревом и о том тёплом чувстве, у которого не было названия.

А уже засыпая, он твёрдо решил: завтра после школы он снова придёт во двор. К дереву. И пойдёт за кошкой — туда, за широкий ствол, в загадочную тень, куда сегодня так и не успел заглянуть.

Ведь кошка звала его за собой. В этом он был теперь совершенно уверен.