Полная версия
— Миледи… Не рановато ли копать клад, если вы еще даже не нашли саму себя?
Я обернулась. Снова Гаррет, на этот раз оперся на столб. Улыбка, в которой смешались усталость, недоверие и — как бы он ни скрывал — легкий интерес.
— А ты что, следил?
— Ты на ярмарке, а я здесь по долгу службы. Слежу за порядком и за тобой.
— Ну и следи, — бросила я через плечо, как будто он скучающий сторож у школьной проходной. — Увидимся в Мунхолле.
Гаррет хмыкнул, но ничего не ответил. Отлично. Это значит, что я выиграла раунд или хотя бы сыграла вничью.
Я пробралась обратно к ярморочным рядам, где витрины ломятся от безделушек, ложечек, подвесок и прочего милого глазу хлама. У большинства продавцов руки по локоть в серебре, лица светятся от счастья — местные жители покупали буквально все. Я уже почти прошла мимо лотка с полустертым названием, когда взгляд цепляется за одну вещь. Подвеска, металлический завиток в форме переплетенных кольев и листьев, словно запутавшихся в танце. Абсолютно такая же, как на моей шее.
Мгновенно вспоминаю: это украшение всегда было при «графине». Я видела его на всех портретах. Ни разу миссис Ротт не предложила заменить его. А теперь я вижу еще одно точно такое же у обычного лавочника, между медными кольцами и пуговицами из фруктовых косточек.
— Откуда у вас это? — спрашиваю, стараясь не выдать себя.
— А, это? — старичок, продавец, поднимает глаза. — Была у нас семья переселенцев с юга, еще до чумы, оставили мне внуки мешок украшений — продай, говорят, все, что не блестит. А это никому не надо. А ведь ну и что, что старое? Зато красивое! За десять монет возьмешь?
За десять монет? Я, конечно, не знаток местной инфляции, но даже в киоске на родине за такие деньги теперь только самая простая детская жвачка доступна, и то не всегда.
— Десять? — удивленно перепросила я.
Он виновато улыбнулся:
— Да как же, я ж своих не обижаю. Вы ведь она, правда?
Я не уточняю, кто именно эта «она», только киваю. Достаю вдвое больше или даже втрое. За такую покупку не жалко, тем более деньги не мои, а вот ключ к пропавшему кладу — это уже нечто интересное.
— Спасибо вам, — искренне благодарю я мужчину. — Правда.
— Удачи, хозяйка, — прошептал он мне вслед. — И найдите, наконец, что ваше. А то лежит ведь, ждет...
Подвеска в моей ладони оказалась неожиданно теплой. Непонятно, то ли нагрелась на солнце, то ли моя кровь так разгорячилась от выброса адреналина, что теперь все вокруг казалось теплым.
Спустя полчаса я нашла лорда Равенби у палатки с жареными каштанами. Щеки набитые, рот занят, руки — тоже. Вид у него был абсолютно довольный жизнью, как у таксы после украденной баночки паштета.
— Милорд, — произнесла я с томной вежливостью, за которой старательно прятала вполне реальное утомление. — Думаю, я на сегодня получила достаточно впечатлений. Не сопроводите ли меня домой?
Он поспешно сглотнул, изящно утер губы краешком салфетки и поклонился, будто собрался везти меня на бал у королевы.
— Конечно, миледи. Было бы непростительно оставить вас без сопровождения. Хотя бы до дверей Мунхолла.
«Спасибо, что не до самых покоев, — мысленно отмечаю я. А то вдруг бы еще предложил уложить, укутав ножки в шерстяной плед».
Мы идем обратно к карете. Подвеска теперь у меня в кармане, и если это и правда один из трех ключей, то мне осталось найти еще один. Один шаг к тому, чтобы разобраться с этим телом, с этой графиней и, может быть, вернуться к себе. Хотя, если так подумать — куда именно я вообще собираюсь возвращаться?
Глава 8. Усы, лапы и хвост — вот и все документы
Стоило мне ступить за ворота Мунхолла, как троица пушистых охранников тут же вылетела мне навстречу. Псы неслись ко мне с таким восторгом, будто я была не человеком в слегка пыльном платье и с мешочком в руке, а огромной, сочной колбасой.
— Ну здравствуйте, мои клыкастые фанаты, — пробормотала я, приседая и позволяя себя слегка облизать, обнюхать и символически повалить. — Как день прошел? Укусили кого-нибудь приличного?
Рикки ткнулся носом мне в грудь — явно проверял, все ли на месте. Тави сунулся в сумочку, за что получил легкий щелбан, а Тикки, он же Брут, он же копия моего Троя, с достоинством встал рядом и, кажется, собирался проводить меня до самых покоев. Или до кухни. Или просто до чего-то интересного, по мнению собаки.
За моей спиной по-прежнему что-то бормотал лорд Равенби, кажется, на тему удивительной выразительности ярмарочного театра и невероятной насыщенности жареных орехов местного производства. Я кивала, изредка бросая в его сторону ободряющее «ммм, да, несомненно», и пыталась подгадать момент, когда можно будет скрыться с благородством, но без следа.
Момент наступил у парадного крыльца.
— Милорд, — сказала я с самой вежливой улыбкой, на какую еще была способна после многочасового балагана, — я благодарю вас за сопровождение и, клянусь, вы сделали этот день по-настоящему насыщенным. Теперь же, если позволите, я бы хотела удалиться. Силы, знаете ли, не резиновые.
Он поклонился с видом абсолютного понимания:
— Ах, как же вы правы, графиня. Уверен, отдых вам пойдет на пользу. Я сам, пожалуй, подумаю о небольшой трапезе перед сном. Может быть, кролик с пряной грушей…
Он еще что-то говорил, но я уже слегка кивнула и с решимостью сбежавшей невесты юркнула в дом.
Миссис Ротт, как это водится, материализовалась где-то на грани периферийного зрения, как внешняя проверка на чистую совесть. Я увидела, как она мелькнула в коридоре, поправляя подол фартука с выражением, от которого вянут розы и нервничают лакеи.
Но сегодня явно был не мой день для словесного фехтования с домоправительницами. Я проскользнула мимо, практически слившись со стеной, и ловко нырнула на лестницу.
Псы топали за мной, как охрана средней обученности: то есть громко и радостно. В какой-то момент один из них попытался подняться со мной по ступеням, но миссис Ротт метнула в его сторону взгляд, которым можно было бы тушить свечи. Пес сдался и повернул обратно к выходу. Умный.
Я закрыла за собой дверь в спальню, оперлась на нее спиной и выдохнула.
В руке я сжимала тот самый купленный кулон в мешочке. Но даже через ткань я чувствовала, что металл теплый, будто хранил в себе остатки чьего-то прикосновения.
— Ну что, малыш, — пробормотала я, доставай миниатюрное украшение и разглядывая тонкие завитки металла, — может, ты и есть мой билет домой. А может, билет в ад. Кто разберет, с такой-то скидкой.
Я едва успела скинуть туфли и забраться на кровать, когда по телу прокатилась странная дрожь. Ни холодно, ни жарко, а как будто под кожей кто-то проснулся и начал тихо, но уверенно чесать изнутри.
Я поерзала. Сначала все было невинно: вроде белье натирает или ткань платья колется. Потом почесала плечо. Потом спину. Потом бедро. Потом обе ноги одновременно. Через пару минут я была похожа на утку после купания — нервную, шебутную и страстно желающую начистить все перышки до последнего.
— Ну, прекрасно, — пробормотала я. — У меня или аллергия на викторианскую пыль. Или на ярмарочные орешки, все-таки лорд съел их слишком много, надышал на меня, наверное...
Я попыталась прилечь и расслабиться, но в теле будто завелся отчет с внутренним тиканьем: все зудело, чесалось, знобило. Кожа не болела, но ощущалась как будто была чужая.
Покатавшись на кровати, как неудавшийся блин на сковородке, я встала и подошла к окну, приговаривая про себя:
— Так, Ася. Ты взрослая женщина. У тебя просто истерика. День был насыщенный. Собаки, лорд, ярмарка, древние загадки, подвески и упоминания сокровищ. Ну не могла ты буквально сойти с ума за пару часов. Это усталость, ничего такого.
Я распахнула шторы и замерла.
Надлесом поднималась луна. Полная, крупная, будто художник на небесах решил немного переборщить с эффектами. Свет от нее был не просто яркий, он был... живой. Он обволакивал все вокруг и звал куда-то, обращаясь именно ко мне.
Я не знаю, сколько стояла у окна. Секунду? Вечность?
В какой-то момент я поймала себя на том, что руки сжаты в кулаки так, что ногти вписывают в ладони, плечи напряжены, губы приоткрыты.
Мурашки пошли по коже резкой волной, но не от холода. Игнорировать все эти ощущения никак не получалось.
— Нет-нет-нет... — прошептала я, делая шаг назад от окна. — Ты что, серьезно, Вселенная?
Ответа не было, на меня все также смотрела только полная луна. И ощущалось это нестерпимое, дикое, животное желание выйти наружу.
Я сделала шаг назад, еще один… Но тело вдруг стало непослушным. Пульс в висках отдавался глухо и странно — будто сердце решило сменить ритм на какой-то совсем не человеческий. Я схватилась за край туалетного столика, но пальцы... пальцы словно стали короче? Или крепче? Или... когти?
«Так. Нет. Стоп. Эй!» — хотела я сказать, но рот не послушался. Вместо слов из горла вырвался хрип. Я отшатнулась, ударилась спиной о комод, с трудом удержалась на ногах, которые стали слишком устойчивыми. Слишком крепкими. И как будто не двумя конечностями я сейчас стою на полу, а всеми четырьмя.
Все происходило мягко, как будто давно запланировано. Мои кости не хрустели, не ломались, они просто менялись. Я почувствовала, как по телу прокатывается жар. Шерсть. Это была шерсть, я чувствовала ее — тонкую, шелковистую, теплую, как плед из альпаки на старом диване в доме бабушки. Она появилась у меня на шее, потом на плечах, потом по всему телу, как будто меня укутали в живой мех.
«Ася, ты точно в коме. Это сон. Самый глупый, самый подробный, самый чертов нелепый…»
Я подняла взгляд, встретилась глазами с зеркалом и замерла.
На меня смотрела волчица. Огромная, грациозная, как будто вышедшая из мифов. Какая-то дымчато-песочная, с рыжими подпалинами на ушах, груди и хвосте. Глаза ее были моими — живыми, испуганными, изумленными. И все же волчьими. Широкими, блестящими, внимательными.
Это я.
Нет, правда. Это была я.
И что теперь, Ася? Бежать в лес? Выть на луну? Научиться охотиться на белок и избегать серебряных пуль и деревянных кольев?
Я вглядывалась в отражение, и с каждой секундой узнавание росло.
Это было не чужое тело, а мое новое. Чужое, но не враждебное. Сильное. Податливое. Инстинктивно знакомое. Даже слишком.
Господи, только бы миссис Ротт сейчас не зашла…
Я продолжала смотреть на свое отражение, пока сердце не перешло в какой-то неземной, спокойный ритм. Будто приняло новое состояние как норму. Будто волчица внутри сказала: «Ну все, хватит паниковать, давай двигаться», и я двинулась.
Лапы. У меня же были лапы!
Попробовала сделать шаг, и, нет, не завалилась. Лапы работали, неуверенно, немного по-пластилиновому, как у неумелого щенка, но работали. Пройди сейчас мимо миссис Ротт, она бы точно решила, что у графини не только нрав дурной, но еще и бешенство в активной фазе.
Но все-таки я пошла, стараясь не задеть мебель. Как ни странно, телу хотелось только одного: на улицу. К воздуху. К луне. К деревьям. Ну кто я, в конце концов, чтобы отказывать себе в этом удовольствии? Цивилизованная женщина или... ну, вот это вот.
Я подкралась к двери спальни. Ну, ладно, не подкралась, а приблизилась с величественным видом заплетающихся лап, будто всегда так делала. Привстала у двери на задние лапы, передней нажала на ручку. Ручка поддалась.
Отлично. Лапы выиграли у дверей со счетом один-ноль.
Тихо, как только могла, пошла по коридору. Шаги были тихие, но я каждую доску чувствовала, как нерв. Один поворот, второй... Лестница.
И тут раздался голос где-то внизу.
— Полагаю, графиня ведь еще уснула? — звучал голос лорда Равенби.
— Она в своей спальне, милорд, отдыхает и уже не принимает гостей, — хладнокровно отвечала миссис Ротт.
Сдавать назад уже было слишком поздно. Я замерла у поворота. Тело среагировало быстрее, чем мозг. Я сделала шаг назад и сорвалась с места. Летела прямо по ковру, вниз по лестнице, не думая. Кто-то ахнул — быть может, слуга или сам лорд, — но я не останавливалась. Там, впереди, было открытое окно. Полная луна сияла в нем как дорожный знак: выход там.
Я прыгнула.
Порыв ветра подхватил меня в полете, и вот я уже не графиня, не Ася и не человек приземлилась на землю.
Я волчица, летела над клумбами и гравием, приземлилась мягко, точно, пробежала по тропе в сторону леса. Тени деревьев тянулись ко мне, трава была мокрая под лапами, в ушах слышалось собственное дыхание.
Но мне было хорошо. Чертовски хорошо.
Лес что-то шептал мне, луна улыбалась. А я бежала, и впервые за весь этот безумный викторианский спектакль чувствовала, что сама себя догнала.
Я бежала, пока лес не обнял меня целиком: влажной листвой, шорохами в кронах и каким-то почти щемящим спокойствием. Интересно, у волков это всегда так? Или это бонус новичкам?
Шорох.
Еще один.
Я замерла, присела чуть ближе к земле, уши настороженно встали. Мгновение, и из кустов показались они — верные хвостатые спутники графини.
Первым подскочил Салли, виляя хвостом, ткнулся носом мне в шею, завизжал от восторга и сделал круг. Брут аккуратно обошел сбоку, принюхался, а потом важно кивнул, будто говорил: «Графиня вернулась, все в порядке». Артур подошел ближе всех и положил морду мне на плечо, да, на волчье плечо, хотя это и не совсем анатомически корректно.
Возникло очень конкретное чувство, словно я часть чего-то большего. Часть стаи. Ритм дыхания моего и псом, движения, даже молчание — все было едино. Три собак… нет, теперь четыре, ощущались слаженным механизмом.
Я носилась с ними, как в детстве с соседскими дворнягами, только теперь у нас не было ни поводков, ни людей вокруг, ни даже слов. Только мы, ночной лес и луна над головой. И я ловила себя на том, что улыбаюсь.
Если, конечно, волчицы вообще умеют улыбаться. Мысленно уж точно.
Но потом в животе заворочалась мысль. Тяжелая, как ненужный булыжник в кармане.
«Аська, милая, все хорошо. Только ты проснулась волчицей. И это явно не просто гормональный сбой. Это мистика. Преображение. Колдовство. А может, вообще… генетика?!»
Мне срочно нужно было к Гаррету. Он ведь все знал про графиню. Он же первый ткнул меня ножом в шею, так сказать, с любовью и заботой. Уж он точно объяснит, почему я теперь в мехах, а не в сорочке. И что вообще делать, если в паспорте homo sapiens, а в зеркале — рыжая волчица с глазами цвета кофе с молоком и куркумой.
Я повернулась к троице.
«А ну марш домой», — мысленно приказала я, уверенно подняв голову.
Они послушались, один за другим скрылись в кустах, бросив напоследок взгляды: «Ну ты давай, разберись, хозяйка».
Я же без оглядки, на мягких лапах, но с твердым намерением понеслась к домику Гаррета. Не знаю, спал ли охотник в три ночи, но если не спал, ему очень срочно пришлось бы объясняться. Хотя бы ради сохранности своей и моей шкуры.
Дом Гаррета выглядел мирно, даже скучно. Ни огонька в окне, ни скрипа половиц, ни характерного стука сапог, в общем, было понятно, что человек внутри либо спал, либо умер от усталости.
Я подкралась к двери и, как могла ловко, постучала лапой один раз и выдержала паузу. Второй раз с нарастающей интенсивностью. Ноль реакции. Ну да. Кто ж ночью ждет гостей с хвостом и серьезным разговором о метаморфозах? Ну давай, умная, придумай, как открыть дверь без пальцев.
Попробовала царапать дверь. Шорк-шорк-шорк получился громким. Вот уж волчья когтистая изысканность в действии. Но внутри все равно не раздалось ни единого звука.
Обошла дом. Все окна закрыты ставнями, в единственном окошке без них шторы плотно притянуты друг к другу. Гаррет, судя по всему, практикует викторианскую паранойю в полной мере.
Теперь уже я попробовала легонько поцарапать подоконник. Потом с нарастающим раздражением. Потом с отчаянием. Вот сейчас точно лапу сломаю… А потом я взвыла.
Сначала тихо, почти изящно. Ну, насколько вообще возможно «изящное завывание». Но внутри у меня прям сформулировалась отчаянная мольба, и я ее выдала в голос:
— Ау-у-у! Ну открой уже, я превращаюсь в ночной позор округи!
Ну ладно. На самом деле прозвучало это как: «Ауууууууууу-ууууууууу-у-у-у», с душой, с хрипотцой, с приличным таким посылом тревоги и эмоции.
Через три секунды в доме что-то загремело. Окно хлопнуло, где-то залаял… нет, зарычал человек. Потом скрипнула дверь. И в проеме, в рубашке, мятом халате и с охотничьим ножом наперевес, возник Гаррет Блейк.
Он застыл, увидев меня. Я уже приготовилась к грандиозной сцене, но он, вдохнув носом, закатил глаза и процедил:
— Ты.
А потом вдруг заорал, сдержанно, но как-то от сердца:
— Ты что, совсем?! Это тебе не собачий клуб! Кто тебя учил выть под окнами в полный голос, а? Сейчас миссис Ротт инфаркт получит, и что я ей скажу? Волк пришел на чай?! — он схватил меня за загривок, вроде бы даже ласково, как уставший отец схватил ребенка, укравшего банку варенья. — Живей в дом, пока кто-нибудь не вышел с ружьем. И ты мне потом объяснишь, что за чертовщина происходит.
Я радостно фыркнула, почти проурчала что-то вроде «угу», и шмыгнула внутрь, стараясь не наступать на ковер. А то еще подумает, что я тут с грязными лапами его приличную жизнь топчу.
Гаррет хлопнул дверью за мной и запер все щеколды, какие только были. И, кажется, еще поставил веник у двери, который, возможно, работал с оборотнями, как чеснок с вампирами...
Глава 9. Волк — это тоже дама, если хорошо воспитан
Я сидела в центре комнаты, чинно поджав лапы и обвив хвост вокруг них, как будто это не я в виде огромной волчицы, а вполне обычная утонченная барышня, ждущая подачи чая. Разве что пить из чашки с когтистыми лапами и клыкастой пастью я пока не пробовала, но, уверена, при должной мотивации и к этому приду.
Гаррет метался по комнате как ошпаренный. Кажется, он даже слегка подвывал, но эмоционально, не вслух (или же мой обостренный волчий слух улавливал даже его едва слышное поскуливание).
— Да ты понимаешь вообще, чтоты натворила?! — все-таки не сдержавшись, всплеснул он руками, буравя меня возмущенным взглядом. — Превращаться посреди обычной ночи! Почти на виду у всех! Ты с ума сошла? А если бы тебя увидели?
Я аккуратно моргнула, изобразив: «Ну извини, не удержалась».
— Это же Мунхолл, здесь хоть и глушь, но слухами все стены дышат! — он прошелся туда-обратно и ткнул пальцем в окно. — А если бы миссис Ротт вышла за ромашкой, чтобы успокоиться перед сном? Или этот вечный Равенби вдруг зашел «пожелать спокойной ночи»? С твоим-то обаянием, небось, лапу бы ему подала!
Я издала что-то среднее между фырком и тихим вздохом. Серьезно, у этого мужчины была ярко выраженная театральная жилка. Ему бы не в охотники, а на подмостки.
Из-за двери послышалось протяжное поскуливание: сначала один голос, потом еще два. Мои пушистые товарищи явно чувствовали себя отлученными от этого увлекательного представления.
«Извините, ребята, только по спецпропускам», — подумала я и покосилась на дверь.
Гаррет уловил мой взгляд:
— Не вздумай! Еще только тебя не хватало на прогулке с трио этих незаметных, как медведи, хвостов!
Я демонстративно повернулась к нему мордой и попыталась изобразить максимальную заинтересованность в его словах и все возможное благоразумие. Примерно так, как это делают очень вежливые волки на приемах у королевы. Если такие, конечно, существуют.
— Что мне теперь с тобой делать… — пробормотал он, снова начиная свой моцион по комнате.
Я мысленно подумала, что идеально вышитый волчий ошейник с золотым тиснением «не превращаться в полнолуние»был бы весьма кстати, но промолчала.
— Ну? — Гаррет остановился передо мной и скрестил руки на груди. — Чего ждешь? Обращайся давай.
Я медленно наклонила голову набок с выражением вселенского непонимания. А потом еще приподняла брови. Ну, одну бровь, насколько смогла. Если точнее, верхнюю часть левого надглазного волосяного покрова. Кажется, получилось выразительно.
— Ты… — он замер. — Ты что, не знаешь как?!
Я опустила уши и виновато моргнула. Типа: «Ой».
Гаррет выругался так тихо, что даже миссис Ротт, будь она за дверью с ухом на стакане, не услышала бы, а потом с пафосом принялся объяснять, что делать, будто вел лекцию по квантовой анатомии:
— Так. Думай о себе как о человеке. Вспоминай ощущения. Руки, ноги, одежду, волосы. Как ты дышишь. Как стоишь. Как ругаешься на меня, это, кстати, должно особенно помочь.
Я почти кивнула, во всяком случае подбородок чуть подпрыгнул. Типа: «Да-да, все поняла», но ничего делать не стала.
Гаррет сузил глаза:
— Ты чего тормозишь?
Я, привстав со своего места, медленно повернулась вокруг себя. Показательно остановилась. Потом снова повернулась на месте, демонстрируя шкурку во всей красе. Подошла чуть ближе, вытянула переднюю лапу и ткнула в сторону окна, где вдалеке едва мерцал особняк. Там, где осталась вся моя одежда.
Гаррет прищурился и выпрямился, пытаясь перевести мою пантомиму. Потом закатил глаза так сильно, что, вероятно, увидел свой внутренний космос.
— Вот же… — он резко развернулся, подошел к комоду, открыл его и начал яростно рыться внутри. В процессе отчаянного поиска бормотал себе под нос что-то про «некстати благородные приличия», «волчьи манеры» и «графини без портков».
Наконец, он вытащил какую-то рубашку (явно не глаженую) и брюки, в которых можно было хоть навоз грузить, хоть в оркестре играть — настолько они были универсальны, если не сказать нищенски просты.
— На. Лучше не нашлось, — буркнул он, положив одежду на пол передо мной. — Давай. Я отвернусь.
Он сделал шаг в сторону и демонстративно уставился в стену, будто именно туда была приколочена его совесть, которую теперь он так сосредоточенно искал. Я посмотрела на щедрым жестом предоставленную мне одежду. Потом на Гаррета. Потом снова на одежду. Потом собрала волю в хвост и подумала о пальцах, настоящих человеческих пальцах.
Я сосредоточилась, даже закрыла глаза. Представила пальцы во всей их красе. Представила ладони. Представила, как дергается бровь, когда я злюсь. И… ничего. На полу я все еще сидела своей меховой жопкой, а вместо длинных человеческих пальцев чувствовала мягкие подушечки лап, обильную шерстистость и когти.
Попробовала снов, но на этот раз поднажала. Напрягла уши, хвост, даже те самые злосчастные когти. Потом еще и фыркнула для чистоты эксперимента.
Потом чуть привстала и подрыгала задней лапой, как будто хотела сдвинуть себя с мертвой точки через анатомическое (вместо вербального) «ну давай же!». Все еще ничего не происходило.
Из горла вырвалось нечто среднее между капризным рычанием и обиженным ворчанием. И спустя мгновение я зарычала на себя уже по-настоящему. Так, Ася, соберись. Где твоя сила воли? Где твой контроль? Где твой проклятый человеческий мозг? Сколько собак на своем веку усмирила и успокоила, а тут всего лишь одно псовое…
Ответом мне было только вторящее тихое поскуливание снаружи. Кто-то из псов, похоже, морально страдал за компанию.
Я плюхнулась обратно на пол, обвила хвостом лапы и глубоко вздохнула. Где-то в уголке сознания всплыл мелодичный голос с легким акцентом искусственного интеллекта:
«А теперь расслабьте шею… отпустите напряжение… почувствуйте, как ваше тело растворяется в пространстве…»
Спасибо, приложение «Медитация для выгоревших». Кто бы мог подумать, что ты пригодишься во время кризиса идентичности викторианского оборотня.
Я вдохнула и выдохнула, отпустила страх и представила, как вдыхаю… человечность? Ну, допустим. Поняла, как смешно это звучит, и даже мысленно засмеялась, а снаружи просто дернулась ухом.
И вдруг как будто разом с меня соскользнул весь мех. Вспышка в глазах. Рывок вверх и снова все затихло. Я стояла на двух ногах в теле, которое снова было моим. И абсолютно голой.
Сквозь тонкую ткань занавесок из единственного «незаколоченного» окна падал мягкий свет. Я машинально прикрыла грудь руками. Потом перевела взгляд на Гаррета: его спина по-прежнему была каменной, напряженной, как у человека, который не собирается поворачиваться ни при каких обстоятельствах.
— Я снова человек! — радостно объявила я, сдерживая смешок. Голос звучал хрипло и по-волчьи иронично.
Он чуть дернулся, но остался стоять.
— Оденься сначала, — буркнул он.
Я хмыкнула, подбирая с пола одежду и быстрым движением натянула его охотничью рубаху. Она была великовата, с широкими плечами, длинными рукавами и запахом костра, табака и леса, но все равно на удивление уютная. Почти как те старые растянутые и самые любимые джинсы, в которых я когда-то спасала первых своих щенков, клеила обои, а потом ела мороженое на улице по ночам много-много лет подряд.
