Развод. Я не вернусь

Я стою в оцепенении. Эмоций почти нет.

Только в голове, словно на повторе щелкает фраза Татьяны Николаевны: «Дай ему шанс. Не рушат семью из-за страха».

Я повторяю ее слова как мантру. Отлепляюсь от двери, разуваюсь, прохожу на кухню, ставлю сумку на стул. Оглядываюсь.

Шанс. Время. Разговор.

Я цепляюсь за эти слова, не выпуская из головы ни на секунду. Потому что как только перестаю их повторять, единственно что хочу сделать - это сбежать.

В квартире все осталось на своих местах ровно так, как я и оставила.

Амир домой не приходил.

В квартире не грязно. Но я чтобы хоть чем-то занять себя, решаю заняться уборкой не потому что нужно, а потому что так проще не думать о предстоящем разговоре.

Переодеваюсь в домашнюю одежду. Собираю волосы в хвост. Включаю негромкую музыку, потому что в полной тишине находится невыносимо.

Все движения автоматические. Я двигаюсь по давно заученной схеме.

Ванная. Тряпка с ведром. Вода и чистящие средства. Прохожусь по поверхностям влажной тряпкой. Одновременно напевая знакомую песенку, которая льется из колонки.

Когда с влажной уборкой закончено. Захожу в гардеробную. Достаю корзину из шкафа, в которой лежат вещи для стирки. Собираю все в кучу, захватываю пиджак Амира. Обычно я отвожу его пиджаки и брюки в химчистку, но сегодня решаю сама этим заняться, так как один пиджак в химчистку везти бессмысленно.

Перекидываю пиджак через плечо. Он тяжелый, пахнет его одеколоном и улицей.

В ванной все скидываю на пол. Загружаю машинку вещами. Включаю стирку. Пиджак вешаю на вешалку. Достаю отпариватель, но прежде чем начать чистку, скольжу руками в карманы. Я не думаю ни о чем, просто проверяю, нет ли там ключей, визиток, смятых чеков, я делаю так всегда… И в этот момент пальцы натыкаются на ткань.

Мягкую. Тонкую. Совсем не похожую на подкладку. Я замираю.

— Нет… Этого не может быть, — вырывается нервный смешок.

Потому что первое что приходит на ум, это то, что в кармане женские трусы… Глупо… Откуда они у Амира…

Продолжая усмехаться, я достаю то, что мне не нравится на ощупь.

В моих пальцах женские трусы. Я смотрю на них и сначала ничего не чувствую.

Вообще. Ни злости. Ни боли. Ни удивления. Будто внутри кто-то щелкнул выключателем вырубив все эмоции, чувства.

Потом становится холодно. Так резко, что у меня перехватывает дыхание. Я медленно оседаю на пол, рядом со стиральной машинкой. В пальцах, которые больше ничего не чувствуют все еще держу трусы. И до сознания никак не доходит, что это реальность. Мозг подкидывает различные варианты о том, что это:

Может быть, ошибка? Может быть, какой-то глупый розыгрыш? Может быть…

Мысли начинают разгоняться не находя опоры.

Вдруг цепляюсь… Нет, выхватываю одну за хвостик: может это мои?

Но, смотрю на трусы, и понимаю что нет. Это не мой фасончик. Однозначно нет. Не мои.

И в этот миг все, что я сегодня слышала про: “дать шанс”, “не рубить с плеча”, “мужчины пугаются” осыпается внутри, как картонный домик, сгорает одномоментно, превращаясь в пепел.

Я встаю с ледяного пола. На негнущихся ногах иду в нашу спальню. Аккуратно кладу трусы на покрывало.

Стою над ними и впервые за весь день кладу ладонь на живот не чтобы успокоить себя, а чтобы удержатьсяот падения… Нет, не на пол, не на кровать, а гораздо глубже, туда где женщины решившиеся на развод, перестают быть чьими-то женами и еще не понимают, кем они станут дальше.

В этот момент мне становится ясно одно: разговор, ради которого я вернулась, уже не имеет смысла. Это конец.

Глава 5

Я засыпаю в гостинной на диване под какой-то фильм, который даже не помню. Картинка мелькает, герои что-то говорят, а я проваливаюсь в вязкое, беспокойное забытье.

Просыпаюсь резко, но не ото сна, а от ощущения того, что в квартире кто-то есть. Сначала просто лежу, прислушиваясь. Потом слышу, негромкий, глухой звук, как будто поставили стакан на стол или сдвинули стул. Амир.

Я поднимаюсь, не включая свет, иду на кухню босиком, медленно, словно если буду двигаться тише, то реальность исчезнет и вопрос решится сам собой.

Дверь на кухню открыта. Амир сидит за столом.

Перед ним бутылка из темного стекла, рядом стакан для виски, в котором на донышке осталась прозрачная жидкость. Запах резкий, горьковатый, непривычный для нашего дома. Я останавливаюсь в дверях.

Амир поднимает голову и смотрит на меня снизу вверх. Взгляд чуть мутный, но цепкий. Не пьяный, но опасно прищуренный в своей расфокусированности.

— Не спишь, — говорит он, чуть замедляя слова.

Я молча подхожу ближе, опираюсь ладонью о спинку стула. Чувствую, как холод от дерева уходит в пальцы.

— Нет. Жду тебя.

Он вдруг неожиданно переводит взгляд куда-то за меня, как будто пытается что-то рассмотреть.

— Амина где? — вопрос без эмоций, но с тонким нажимом.

— Я оставила ее у Олеси, — смотрю на него в упор.

— Хм, умно, — усмехается, и я чувствую в его тоне скрытую угрозу. — Ладно. Пусть сегодня будет так, — не говорит, а как будто одолжение делает, я чтобы не сказать лишнего, крепче сжимаю спинку стула. — Возможно это и к лучшему, потому что я обо всем договорился, — произносит он, будто продолжая разговор, который мы начали еще вчера. — Все решено и завтра поедем утром.

Следом в стакан льется жидкость темного цвета. Он делает глоток. Медленный. Показательный. Ставит стакан ровно по центру стола, а меня аж трясет от его спокойствия.

— Амир… — мой голос звучит глухо. — Ты вообще слышишь меня?

Еле сдерживаюсь чтобы не клацнуть зубами.

Он снова смотрит сквозь меня. Будто уже принял решение и разговор просто формальность.

— Я слышу прекрасно. Ты на эмоциях, Сабина. А это не лучшее состояние, чтобы решать такие вещи.

Я чувствую, как внутри что-то начинает дрожать. Не сразу. Медленно. Как будто натягивается струна.

— Ты не имеешь права, — говорю я тише, чем хотела. — Это мой ребёнок.

Он резко поднимает глаза.

На секунду во взгляде мелькает раздражение, но миг и снова контроль.

— Наш, — ледяной тон, режет ухо.

— Нет, — я качаю головой. — Когда тебе удобно, он наш, а когда нет ты решаешь за меня. Так?

Я отхожу на шаг, потом еще на один. Сердце бьется быстро, в висках шумит.

Понимаю, что контролировать себя уже не могу… Нерв рвется и я срываюсь:

— Ты знаешь, почему не хочешь этого ребенка?! — слова вырываются сами, громко, на надрыве. — Потому что ты давно живешь не со мной! Потому что я тебе мешаю! Потому что я тебе не нужна!

Он вдруг напрягается. Вижу как плечи каменеют. Расправляются.

— Прекрати, — резко. — Ты сейчас несешь полнейшую чушь.

— Нет! — я почти кричу. — Я знаю! Я все знаю!

Я разворачиваюсь и иду в спальню быстрым шагом, почти бегу. В груди жжет бешеное пламя злости, в глазах темнеет. Подхватываю с кровати трусы и возвращаюсь на кухню швыряю их на стол.

— Это чьё, Амир?! — голос срывается в истерике. — Ты мне изменяешь?!

Ткань падает рядом со стаканом, прямо перед ним.

Он смотрит вниз. Секунда. Две.

В его глазах мелькает удивление. А следом взгляд темнее, становится опасно спокойным, и этот взгляд он медленно поднимает на меня.

Я отшатываюсь назад, как будто от удара и вдруг понимаю, что только что сделала шаг, после которого назад дороги уже нет.

Я стою посреди кухни, тяжело дышу. Трусы лежат на столе, рядом со стаканом, между нами, как улика, как неопровержимое доказательство его измены.

Амир медленно отодвигает стакан в сторону, будто освобождает себе пространство.

— Твоя истерика ничего не изменит, — говорит он ровно, не повышая голоса.

Он встает, медленно никаких резких движений. От этого становится еще страшнее.

— Какой бы цирк ты ни устраивала, — продолжает он, — ребенок не появится.

Я открываю рот, но не нахожу слов. В груди жжет, в горле ком. Я хочу крикнуть, ударить, сделать хоть что-то, но тело не слушается, застыло в оцепенении.

— Сабина, разговор окончен, — бросает он и делает шаг мимо меня, будто меня здесь нет.

Я оборачиваюсь следом, чувствуя, как внутри все рушится.

— Амир… — голос срывается, — ты… Ты не хочешь мне объяснить откуда у тебя чужое женское белье?

Он останавливается в дверях кухни. Не поворачивается сразу. Сначала делает вдох. Потом медленно оборачивается.

— Иди в ванну, — говорит он будничным тоном, так как будто ничего не произошло. — Я жду тебя в спальне.

Я не двигаюсь.

— И еще, — добавляет он, уже берясь за косяк двери. — Завтра после клиники заедем за Аминой.

Имя дочки, заставляет задержаться дыханию в груди. Я напрягаюсь всем телом.

— И в следующий раз, — он наконец смотрит мне прямо в глаза, — когда соберешься оставить ее у сестры, ты должна спросить моего разрешения.

Каждое слово, отдается внутри так, как будто порез острого лезвия по коже.

Разрешения - это слово не звучит, как просьба, оно звучит как приказ.

Он разворачивается и уходит по коридору. Его шаги спокойные, уверенные. Ни тени сомнений. Дверь спальни закрывается негромко, но этот звук отзывается во мне глухим ударом.

Я остаюсь на кухне одна. С чужими трусами на столе. С холодным светом ламп, и с ощущением того, что только что меня не просто унизили, мне указалина мое место.

И где-то очень глубоко, под страхом и болью, во мне начинает медленно подниматься протест. Я не хочу соглашаться с тем, что муж мне пытается внушить. Это несправедливо. Это не по человечески. Я не вещь, которую можно переложить или задвинуть в угол, когда ему удобно. И как бы он сейчас не пытался запугать меня, я это так не оставлю. Ему придется объясниться со мной.

Я не иду в ванну. Да, я это делаю ему назло, против его прямого давления.

Я разворачиваюсь и иду в детскую: медленно, стараясь не спешить, будто это обычный вечер, будто я просто хочу проверить, все ли там на месте.

Сердце колотится так сильно, что кажется его слышно за пределами моей грудной клетки во всей квартире.

В детской темно. Я не включаю свет. Подхожу к кроватке, провожу ладонью по спинке, обычно Амина складывает сюда свои игрушки, но сейчас тут пусто. И от этой пустоты становится еще хуже. Мне хотелось почувствовать себя здесь в безопасности, а вместо этого, я ощущаю еще большую уязвимость.

Я достаю телефон. Руки дрожат, экран расплывается.

— Олеся… — голос ломается сразу, как только произношу имя сестры. — Он… его нельзя переубедить. Он завтра везет меня в клинику. Будет аборт.

Я замолкаю на секунду, сглатываю:

— Лесь… Я его боюсь.

На том конце пауза. Короткая, но очень тяжелая.

— Сабин, — голос сестры становится твердым. — Никакого аборта не будет. Слышишь меня? Ты ему дала шанс. Этого достаточно. Собирайся и приезжай обратно.

— Он меня не отпустит, — шепчу я. — Я… я правда его боюсь.

Снова тишина. Я слышу, как она кому-то что-то говорит вполголоса. Понимаю, что это не мне.

Потом слышу:

— Саби, тогда так. Резких движений не делай. Не зли его. Завтра узнаешь адрес клиники, напишешь мне сразу. Егор поможет. Никакого аборта не будет. Поняла?

Я киваю в пустоту, забыв, что она меня не видит.

— Да, — говорю коротко и отключаюсь.

Телефон остается в руке несколько секунд, потом кладу его на полку и начинаю медленно раздеваться. Аккуратно, складывая одежду, будто от этого что-то зависит. Разбираю постель. Поправляю подушку.

Я стою к двери спиной. И вдруг будто выстрел слышу голос:

— С кем ты разговаривала?

Я резко оборачиваюсь. Амир стоит в дверях, прислонившись к косяку. Руки скрещены на груди. Он смотрит прямо на меня, не мигая. Свет из коридора падает на его лицо снизу, делая черты жестче.

Дыхание застревает в груди. Холод поднимается от живота к горлу.

Он смотрит несколько секунд, потом медленно, почти лениво, давит улыбку.

— Сабина… — тянет он. — Не думай, что ты умная.

Я не могу выдавить ни слова.

— Думаешь, я не понимаю и не вижу, что происходит? — он делает шаг внутрь комнаты, движется медленно будто хищник. — Давай на чистоту. Не впутывай в нашу семью свою сестру.

Он говорит спокойно.

— Ты сделаешь только хуже, — добавляет тихо. — Себе.

Остановившись в паре шагов, смотрит на меня сверху вниз.

— Сабина, я не пойму… — его голос становится жестче, — ты меня плохо поняла или не услышала?

Он наклоняет голову, будто оценивает.

— Я сказал: в ванну. И в спальню. Немедленно.

Я стою, не двигаясь. Тело не слушается. В ушах шумит. Мне хочется бежать. Сделать рывок и увеличить между нами расстояние, но я не успеваю сделать и шага. Как Амир резко оказывается рядом, устрашающе близко.

Сзади кровать и стена, отступать некуда. Меня накрывает волной холодного, животного страха.

— Амир… не надо…

Но он уже не слышит меня. В глазах слепая ярость. Он хватает меня за челюсть. Пальцы впиваются жестко, без предупреждения, голова дергается в сторону.

— Ты… — он рычит, и я впервые слышу этот звук от него. — Ты специально меня выводишь из себя? Скажи. Специально?

Я не успеваю ответить. Он тянет меня к двери, грубо, не разбирая, как я иду. Воздух застревает в груди, паника рвет изнутри.

Он тащит меня в ванную и толкает внутрь. Ноги подкашиваются, тело дрожит, будто не мое. Амир смотрит на меня мутным, диким взглядом. Я трясусь от страха.

Он снова подлетает, резко толкает к раковине. Я едва успеваю выставить руки и вцепиться в край, чтобы не удариться лицом. В следующую секунду он включает воду.

Пальцы сжимаются на затылке, в волосах. Он наклоняет мою голову вниз, под струю.

— Может, это приведет тебя в чувство, — цедит сквозь зубы.

Я ничего не чувствую. Ни боли, ни воды, только шок. Мир будто отдаляется, тело немеет.

— Амир… хватит… — голос срывается, когда я понимаю, что больше не могу.

Он отпускает. Резко. Перехватывает меня за локоть, дергает на себя. Вторая рука снова сжимает челюсть, так сильно, что в висках вспыхивает боль.

— Если ты не понимаешь нормального отношения, — говорит он тихо, почти спокойно, — значит, будет по-другому.

Он толкает меня к двери, не убирая руки.

— Быстро. В кровать.

Я не жду второго приказа. Страх уже не держит он гонит меня в спальню. Я бегу в по коридору, спотыкаясь о ровный пол, падаю на кровать и зарываюсь лицом в подушку.

Замираю, вслушиваясь в его шаги тяжелые, уверенные. Они приближаются.

И я понимаю: это еще не конец, это только начало того, что он считает “нормой”.

Глава 6

Резко открываю глаза.

Тянущая боль прокатывается волной от плеч и острой резью останавливается внизу живота. Я переворачиваюсь на спину и так лежу несколько минут, уставившись в потолок, одновременно глажу ладонью по животу в надежде, что боль отпустит.

В голове пульсирует только одна мысль: я его ненавижу.

В груди глухо, будто там всё выжжено дотла. Слез нет. Я выплакала их ещё ночью, когда просила Амира о пощаде. Бесполезно. Он был как зверь, обезумевший от запаха крови, терзал м