Оставь свою жалость для (себя) меня

Мы стояли возле обочины. Впереди дорога – широкая, безлюдная. Справа – поле, ветер приносил аромат земли, травы. Может, из-за этой свежей прохлады желудок перестал бунтовать и меня вновь посадили в авто.

- Еще десять минут и мы на месте, – не обернувшись сообщил тот, что за рулем. – Постарайся не блевать. В няньки тебе никто из нас не нанимался, и убирать за тобой не собирается.

Хоть это и не прозвучала вопросом, я поспешила угукнуть в знак согласия. Автомобиль тронулся. Водитель чуть приоткрыл окно, впуская мне в помощь свежий ветер. Я прикрыла глаза, стараясь дышать через нос.

Глава 19.

Игнат Родионович многим был как кость в горле, и случись с ним несчастный случай, под подозрение попали бы сразу несколько человек. Слишком прибыльным был его бизнес. Слишком мастерски он переплетал легальные и нелегальные сделки. Слишком часто выходил сухим из воды. А если быть точнее – всегда.

«Всегда», – повторил Новиков Валерий Степанович. Единственным слабым местом Игната была семья. В этом Новиков был уверен. Настолько, насколько вообще можно быть уверенным в том, что касается Игната Родионовича.

«Семья?» - переспросил он сам себя.

Нервно постучал ручкой по дубовому столу, а потом швырнул свой Parker в органайзер, словно тот был дешевой шариковой ручкой школьника. Естественно, не попал!

Вот именно!

Не попал!

Сколько раз он целился В Игната, в его бизнес, тихо, коварно, незаметно, столько же раз не попадал.

«В этот раз я попал в цель».

Возможно, Новикову так казалось. А может, действительно, правильно определил мишень. Теперь главное целиться пристальнее, бить побольнее.

«Семья. Игнат. Ценность» повторил бывший бандит, а ныне уважаемый бизнесмен Новиков. Он будто пытался понять, созвучны ли эти слова рядом.

Да. Он решил, что да. Не потому, что Игнат нежно любил жену и безумно ею дорожил, нет! Все бизнес-партнеры короля фарм-индустрии были уверены, что тот не способен любить. Немногие знали, даже не знали, а подозревали, что жена в дурке – то ли реально крыша поехала, то ли он подсуетился, но вслух об этом говорить, да что там вслух, даже шепотом, даже за закрытыми дверьми – не решались.

Однако Новиков не доверял никакой информации. Он верил тому, что видели его глаза. А жену Игната Родионовича в дурке он не видел. Да что там говорить, он и труп самого фарм-олигарха не видел. А потому не исключал всякого. Надо быть осторожным. Очень. Но первый шаг сделан. Лика у его ребят.

В принципе, из-за нее все и началось.

Началось…

Сколько лет прошло. Вроде не так уж и много. Его Никитка тогда был почти пацаном. Никчемным. Вредным. Злым. Избалованным. Безумно красивым. Таким знали его Никитку. Его, Новикова вина, что не доглядел за великовозрастным балбесом. Связался со шпаной, которая ничего из себя не представляет – ни имени, ни фамилии, ни семьи толковой, толпа дегенератов, а во главе – Виктор, которого Победой его же прихвостни называли. Только Никитке позволено было называть его Витей.

Только Новиков об этом потом узнавал. Когда уже поздно было.

А началось…

Не хочется Новикову вспоминать как все началось. Все внутри противилось воспоминаниям.

Как Никитка пришел со стеклянными глазами домой. Сначала все смял из холодильника, будто неделю не жрал, потом спать завалился. А когда проснулся – дурь уже начинала выветриваться – в ужасе пришел в кабинет.

– Мы с Витей завалили девку. Против ее воли. Меня посадят, пап...

Новиков поначалу легкомысленно отнесся к этой истерике.

– Где? В клубе? Небось, сама напросилась. Успокойся и проспись.

– Нет, она сопротивлялась сначала, плакала, отцом пугала. И вообще эта Лика девственницей оказалась.

Новиков хотел было уже сказать, чтобы сын не парил мозги, и он, и девка развлеклись, что не распечатай ее Никитка, завтра она перед другими бы ноги раздвинула, но ступорнула его на имени той девки.

Миллион девушек зовут Ликой. Но Новиков почувствовал как холдный пот струйкой стекает по спине.

– Что она сказала про отца? – спросил он пугающе хриплым голосом.

– Игнат, бизнесмен, тоже бандит бывший, сказала он из-под земли нас достанет. Па, я не хотел…

– Щенок!... – Тогда Новиков впервые ударил своего сына. Нет, он не боялся, что его посадят. Игнат только набирал силы, в те годы Новиков еще был его сильнее, но даже он понимал, что это временно и что время платить – настанет.

___

Глава 20.

Новиков курил. Много. С затяжкой. Торопливо всасывал в себя ядовитый дым, пытаясь вдохнуть каждую ядовитую молекулу, каждую частичку смертельного дыма.

Никитка никогда не видел отца курящим, и сам старался не попадаться на глаза отцу с сигаретой: отец терпеть не мог подобного дерьма, и мог запросто показать характер, лишив денежного довольствия на неделю, месяц. А Никита этого не хотел. Ему нравилось питаться в ресторанах, покупать брендовые шмотки, обескураживать девок шикарными подарками, среди недели срываться в Гоа или Шри-Ланку.

Новиков закурил в 46. Ненормально. Это время, когда другие бросают или пытаются бросить. Итак дерганое бандитским прошлым здоровье «спасибо» за это, естественно, не сказало, тем более нормы Новиков не знал. Кашлял, почти блевал, голова отвечала на этот дым звенящей пустотой, а он, словно наркоман, все тянулся за сигаретой, второй, третьей, пятой. Курил много, нервно, без удовольствия, зато с бешеным исступлением, что-то заглушая, от чего-то прячась.

Спасибо психологу, бросить курить не помог, но указал на смысл его действий.

– У вас глубокая вина перед кем-то, может – перед самим собой. Надо отпустить ее. Не надо тратить время на бесполезную войну, борьбу с самим собой. Вы не находите, что то, что творите со своим организмом, похоже на самоубийство?

Увидев презрительную гримасу на лице Новикова, он продолжил:

– Да-да, вы считаете добровольное лишение себя жизни слабостью, трусостью. Тем более это недостойно такого уважаемого человека как вы. Но спросите себя: а зачем вы курите?

Новиков не хотел вот так выслушивать про себя всякую ерунду от кого бы то ни было. Закурив, он выпустил колечку дыма в лицо этому дорогому инфоцыгану, и молча вышел из кабинета. Больше он к нему не ходил.

Но тот был прав. Вина перед Никитой терзала, сводила сума. Мысли о том, что он не спас сына, не предвидел предательства Игната противным роем кружились в голове. Надо было их оттуда вытравливать, как вытравливают тараканов, клопов, и он курил, снова и снова. Его мыслям-тараканов было все равно на этот дым, а вот сам он травился.

Надо было это прекращать. Прекращать наказывать себя, когда можно было наказать истинных виновных.

Новиков воспрял духом. Игнат ответит ему за сына. смутная жажда мести, круживашаяся в голове начинала облачаться в конкретные образы, действия.

Бог свидетель, Новиков хотел мирно решить вопрос. Он предложил то, что никогда никому не собирался предлагать: организовать свадьбу Лики и Никиты. Ну а почему нет? Лика выйдет замуж за своего первого мужчину, Никите тоже нужно прекращать гулянки. С точки зрения бизнеса это был неплохой проект и для Игната, который уверенно начинал пробиваться в фарм-бизнесе, и для Новикова – такого партнера как Игнат, сильного, хитрого, умного и расчетливого он считал достойным себя.

И ведь Игнат согласился. Не с радостью. А почти молча. Как-то странно молча, что должно было вызвать подозрения, но интуиция в тот раз подвела Новикова.

Это было жестоко.

Через полгода Игнат должен был осторожно рассказать Лике о предстоящей свадьбе.

Новиков поздравлял себя с тем, что здорово разрулил патовую ситуации.

Он ждал вестей от Игната.

А получил видео.

Окровавленный труп на обочине обнюхивали бродячие псы.

Но то был не труп.

То был его балбес Никитка.

___

Глава 21.

Лика

Темно и сыро. Апрель – не самый теплый месяц, чтобы ощущать себя более или менее комфортно в подвале. Я же была не только в подвале. Меня поместили в клетку. В самую настоящую, с прутьями, голым земляным полом, правда, с подобием матраца. Пожалуй, только матрац и отличал мое вынужденное жилище от клеток, в которых содержат зверей в цирках.

Впрочем, спектакль и цирк полным ходом разыгрывался и в моей жизни – страшный спектакль, ужасающий цирк. “Мы, Сарматовы, сильные, выживем влюбых условиях, не нуждаемся ни в чьей жалости...” как мантру, повторяла я слова отца. Они будто бы и придавали силу, но...

...я никогда папины слова не принимала как что-то значимое. Я не хотела быть такой сильной как он, потому что такие не умеют любить – они берут. Иногда, то ли в моих снах, то ли в фантазиях проскальзывали будто бы обрывки воспоминаний, как кто-то гладит по волосам, называет куколкой и принцессой. И это мне нравилось гораздо больше.

В подвале, в котором по ночам остервенело пищат крысы, куколкой быть не получится. Это я точно знала.

А сильной?

Как можно быть сильной, когда к тебе, спокойно танцующей в танцполе в клубе сначала прижимается парень, потом практически вынуждает с ним кружиться в танце и, когда пытаешься уйти от навязчивого ухажера, понимаешь, что тебя тащат в закрытую приват-комнату и твой голос просто тонет в музыке и сотни других голосов.

– Пусти, придурок, мой отец найдет и прибьет тебя как муху...

– Ух ты у девчонки голос прорезался, – усмехается другой, который еще более мерзкий. – А ну-ка, Никита, лучше ты скажи, кто твой отец и что он может сделать!

– Отстань, Вить, просто девочке хочется пожестче, вот и рыпается.

– Круто! Давай, покажи ей, что Новиковы умеют пожестче...

И мерзкий смех.

Они даже не сразу поняли, откуда кровь залила диван в приват-комнате, а когда поняли – будто протрезвели. Ушли как крысы, что сейчас из-за щелей моего подвала выглядывают. Мерзко.

...К пищанию крыс, что ночами было особенно сильно слышно, присоединялись голоса-воспоминания. Слова, которые я слышала в машине отпечатались в головном мозгу и, иногда тихо, просто отравляя сознание, иногда громко, так, что накатывали волны, цунами паники начинали звучать сами по себе:

Воды давать вдоволь, еды – чтобы не сдохла. Если понадобится – над поведением работать, однако не калечить. И ребят не забудь предупредить, чтобы не заигрывали там с ней. Придет и их время – поразвлекутся. Обещаю.

Все, что было сказано в первой части, выполнялось в точности. Возле моей клетки с утра появлялась вода, иногда ледяная, иногда чуть теплая – так сказать, некое подобие разнообразия, и подобие завтрака – два куска черствого хлеба. Ближе к вечеру приносили еще пищу: в первый вечер молоко и хлеб, а на второй день я закатила истерику с просьбой отпустить меня домой и ужина меня показательно лишили. Так что далее я вела себя более чем благоразумно и с благодарностью принимала две остывшие картофелины и молоко в качестве ужина.

Насчет “не калечить” тоже все блюли, затрещины за малейшее сопротивление, синяки на руках от грубого захвата – были, но чтобы серьезно вредить – такого не позволяли.

Но самое страшное было то, что я слышала как переговариваются охранники, входящие в подвал, то, как они относятся ко мне – как к вещи, которой скоро будут владеть, только не бережно-осторожно, а раздирать на куски. Главное для них – дождаться разрешение от хозяина. А то, что это – Новиков я успела убедиться воочию. И если его сын-подонок Никита – всего лишь грязный и слабый обкуренный слизняк, не умеющий удержать свой член в штанах, то Новиков был сильной и расчетливой, а скорее даже еще и больной тварью.

Любимая фраза моего отца, которую я ненавижу до скрежета зубов – «Сарматовы сильные. Никого не боятся. Все переживут. Ни в чьей жалости не нуждаются» - в отношении Новикова давала трещину. Отец был очень осторожен с Новиковым. Не любил, но пересекался с ним по работе. И если остальные были пылью под его ногами, то с Новиковым он считался.

Я не знаю, на какой день меня приволокли к нему. Три, четыре, пять, возможно, шесть. Но то, что после встречи с ним моя жизнь в подвале-клетке изменится к худшему – Новиков сумел объяснить, нет, не просто объяснить, а красочно описать, что будет происходить в клетке на следующую ночь - ночь, которая должна были стать началом конца. Оперция "Сломанная кукла" во главе Новикова вот-вот должна была начаться.

__________

Глава 22.

– Ли-ика! Сарматова Лика Игнатовна! Моя несостоявшаяся невестка! Ты ж моя хорошая, похудела, похорошела, хотя нет, слишком угловатая. Наши парни любят таких, а, Жор? – повернул Новиков голову в сторону двухметрового амбала, самого грубого из тех, с которыми мне приходилось контактировать.

– Ничё такая, парни уже облизываются, – отозвался Жора.

– А ну, покажи-ка ее во всей красе неписаной, – неприятно гоготнул Новиков.

Мое «Нет, пожалуйста» потонуло в гл