Полная версия
На половину вопросов у меня ответов не было.
Зато была вселенская грусть.
Еду туда, где никто меня не ждет, Егор – не в счет, я ему нужна для каких-то дел, для каких – он посчитал себя вправе не отчитываться и не ставить меня в известность. Зато, судя по бесконечным звонкам, требовал немедленного прибытия. Полагаю, это как-то связано с завещанием отца. До его официального оглашения есть два месяца, а значит, согласно моей логике или интуиции, как минимум столько времени я буду находиться в этом городишке.
Я бы хотела жить в не слишком шикарном отеле в трех шагах от нашего особняка – но, естественно, буду жить в доме отца. Называть его своим домом не хотелось. Дом – это где тепло и уютно, где тебя ждут. Смутные воспоминания об уюте иногда прорывались сквозь толщину лет, которые сделали все, чтобы я забыла это трепетно-теплое чувство.
Наверное, уют – это запах булочек с маком и корицей. Он едва уловимый, почти забытый и ускользающий из памяти с каждым прожитым днем. Уже лишь одна маленькая нота аромата притягивает к себе, к ней примешивается смех родного человека, но и он уже почти не слышен.
Поверх этих воспоминаний наложены другие, страшные. Это уже не смех, а какой-то шепот, описать который очень сложно. Он иррационален, он ненормален. Но он приходит, проникает в мою комнату и зловеще напоминает:
– Надо спасаться, Лика, нас хотят убить. Твой отец хочет нас убить…
Может, то был просто детский кошмар? Просто нормальные дети боятся монстров под кроватями, а я… вот такого вот шепота.
Страшное всегда резче, глубже оставляет след. Поэтому чувство страха сохранилось в душе более или менее ярко и я и при жизни как могла сторонилась отца.
Даже приехав на похороны отца, я дома старалась быть как можно реже. Благо, тогда я могла позволить себе ночевать в отеле, подавая это под соусом печали и скорби по поводу утраты близкого человека. На самом деле я горевала мало, ненормально мало. И даже с каким-то исступлением про себя повторяла:
– Ты же хотел сильную дочь, вот она я, папа.
Словно мстила за то, что заставлял быть сильной. Мстила мертвому, потому что с живым с ним мне было бы не тягаться.
Похороны кстати были яркие, пышные как того заслуживал отец. Наверное, заслуживал. Он хорошо разбирался в жизни, в людях. Умел находить себе верных помощников. Егор так вовсе верным псом был. Кстати, вот его-то на похоронах не было, понятия не имею почему.
Мое участие тоже было минимальным, я принимала соболезнования, отвечала, общалась с местными журналистами. А кто был главным организатором – так и не узнала. Скорее всего, все было предусмотрительно запланировано и даже оплачено отцом заранее.
…У меня есть несколько минут еще здесь, сегодня, в аэропорту, чтобы побыть слабой, зависимой, хрупкой. А потом самолет доставит туда, где слабость не прощается. И Алекс – как всегда! – отлично меня понимал. Строгий взгляд, от которого я млела и тут же собирала себя в состояние взрослого человека, не позволял совсем растечься лужицей и предаться тихой истерике, хотя, что тут скрывать, хотелось. Крепкая ладонь, что сжимала мою руку, успокаивала, убаюкивала мой внутренний ураган.
–Мне страшно, – шепчу ему.
– Ты сильная, – отвечает Алекс, от чего кривлюсь. Самое ненавистное слово, самый ужасный комплимент.
Потому что все годы рядом с отцом я имела право быть только сильной. Когда мои подруги играли в куклы, прыгали на кроватях, устраивали пижамные вечеринки и дрались подушками, я училась быть сильной и выносливой. Спорт, режим, дисциплина – это три кита, три основы, на чем строилось мое детство, и я их ненавидела. Ненавидела так, что отцовское воспитание прошло практически даром.
Тогда мое спасение было близко – на расстоянии чуть дальше вытянутой руки. Но рука дрожала, и я не смогла, я даже не попыталась схватить нож, чтобы воткнуть его в сердце или пырнуть в живот тех ублюдков, что посягали на мою честь. Как животное на заклании, я молча терпела все, что они вытворяли – не со мной, а с моим телом. Меня, моей души словно не было в этот момент. Я как будто бы просто молча смотрела со стороны на разыгрывающуюся в моей жизни кошмарную трагедию, чтобы потом вновь и вновь вспоминать эти грязные картины и убеждаться: я не достойна жалости.
******
Глава 8.
Вопреки ожиданиям, родной город встретил довольно приветливо. От аэропорта до нашего городка езды минут сорок, и все эти минуты я впитывала в свое сердце скромные краски природы, едва начинавшие забываться и вновь пробудившиеся воспоминания и прислушивалась к собственным ощущениям. Прислушиваться к себе – этому я тоже научилась за последние пару лет, начитавшись научно-прикладных книг по психологии.
– Учитесь отслеживать свои эмоции и ощущения в теле. Ваш мозг может вас же обмануть, даже эмоции могут обмануть, но тело не обманет – всегда слушайте ваше тело, – наш преподаватель по психологии в колледже не раз повторяла на лекции, словно прописную истину, эти слова.
И вот сейчас я весьма отчетливо обнаруживала у себя разнобой.
Как бы я не хорохорилась, что не хочу возвращаться в родной край, единственной ассоциацией с которым являлся страх, что-то теплое шевелилось в душе.
Начало апреля встретило меня не буйством красок, а еще достаточно холодным ветром; освободившейся от снега, но еще не покрытой зеленым ковром землей; небом, жаждущим освободиться от покрывших ее темных свинцовых туч и торжествующим, едва лучам солнца удавалось пробиться сквозь них и одарить мир своим добрым теплом, и тут же вновь оказывающейся во власти мрачных сил. Не совсем романтично, да и я не герой литературы эпохи романтизма, чтобы мое мироощущение составляло тандем с природой. Я, скорее, блудный сын, простите, дочь, а может, даже похуже. Тот вернулся в отчий дом по собственной воле, правда, когда жизнь прижала хвост, но по собственной, а я – почти по принуждению.
И все равно даже вот такая природа за окном пробуждала какие-то приятные чувства, которым очень сложно было придумать название в одно слово. Наверное, все-таки удовольствие, радость. Радость от того, что все это – мое, родное, и оно – вот, рядом бери, трогай, ощущай.
Что касается языка тела, оно вот этой вот радости не разделяло вообще. Наоборот, живот скручивало, будто хотелось в туалет, а в горле сидело неприятное чувство, похожее на тошноту. Мне даже на секунду подумалось, что я где-то траванулась, но стоило подумать об Алексе, о своей квартире в Лондоне, как все симптомы отравления резко уменьшались.
Вздохнув, я решила, что пора набрать тех немногочисленных людей, которым стоило узнать о моем приезде.
Теплое «Добрый день, Алекс. Я приехала. Еду в такси до дома отца. Спасибо, что проводил. Всегда жду и скучаю. Твоя Лика» Алексу.
Короткое «Привет. Я приехала» Егору.
Чуть длиннее было сообщение для брата. Сводного.
Последние два сообщения были проигнорированы, вернее, их пока не прочитали.
А Алекс… Я знала, что такое выходящее за рамки дружеских нот сообщение его не обрадует, но позволила себе такую выходку. Возможно, потому что он далеко, и при все желании не сможет отчитать и наказать за нарушение устной договоренности о наших отношениях. А возможно, потому что очень хотелось тепла, и он был единственным, кто мог бы мне его дать.
Но в моем мире для меня тепла не было.
Ни дома.
Ни на улице.
Ни в сообщениях.
Было только предчувствие хаоса. Оно еще больше холодило и играло на нервах, словно мелкий комар, невесть где жужжащий, когда ты пытаешься уснуть.
***
Глава 9.
Егор
– Алло, слушаю, – говорю, прижимая телефон плечом к правому уху, одновременно хватая чистое полотенце и спеша в душ.
– Привет, дружище, просыпаешь свой выходной? Думаю, дай разбужу тебя.
Оказывается разбудить меня в 9 утра решил Тимур.
Ну да, у меня же куева туча свободного времени, чтобы спать до обеда, но Тимуру это не объяснить, он и в рабочее время просыпается с трудом и частенько опаздывает. Местный харизматичный раздолбай в нашей компании. Скорее всего, это он еще только стянул с себя одеяло, чмокнул очередную блондинку или рыжулю в своей постели и потянулся за телефоном. Я же в настоящий момент успел потягать железо после небольшой кардионагрузки и мечтал попасть в душевую кабину смыть пот и дать расслабиться мышцам, а не трепаться попусту.
– Так, я прям вижу твои раздувающиеся ноздри, Сычев, не трачу твое драгоценное время, сходу скажу: не просто поболтать звоню. Давай в баню с нами. База отдыха «Улитка», пара десятков километра с выезда из города, ну ты знаешь. Я скоро буду там.
М-да. Вообще-то неплохое предложение. Потому что неопределенность в последние недели упорно давила на нервы, а баня и березовые веники определенно имеют целебное воздействие на тело и душу.
– Думаю, соглашусь, Тим. Выеду через час, через полтора буду на месте. Завтра – на объекте, так что я без алкоголя и тебе советую так же.
Знаю, что Тимур не любит мои нравоучения, почти так же, как и я его подколы, поэтому нажимаю «отбой» и иду в душ и завтракать.
Несмотря на название, «Улитка» была местом, где обслуживали быстро, дома А-конструкции выглядели презентабельно, бани рядом с домами отличались чистотой и комфортом, для шашлыков все было в наличии.
Вопреки моей просьбе, Тимур захватил и коньяк, и вискарь.
– Тише, тише, – улыбается он, видя мой недовольный взгляд. – Тебе никто не предлагает. Скоро Вадим и Кир подъедут. Они не такие зануды, как ты. Работа у него! – насмешливо качает головой друган, с которым мы знакомы почти со школьной скамьи.
Пока ждали Вадима и Кира, Тим опрокинул в себя немного виски и закусил копченым мясом. Заходим в парную, пока он совсем не опьянел.
– Ты зачем Марианну-то обидел? – спрашивает Тимур, с наслаждением подставляя спину под веники.
– Я ее не обижал. Она прекрасно знала мое отношение к женщинам, прекрасно знала, что рано или поздно будет именно такой финал.
Спина Тима красная, он кряхтит от удовольствия. Но,в идимо, выпитое спиртное так и толкает «на поболтать».
– Не-ет, она поверила, что у вас особые отношения, что ты ее любишь. Не, последнее, конечно, громко сказано, но девочка поверила, что ты ее ценишь, что она тебе нравится.
Не вставляю ответные реплики, на трезвую голову Тиму и в голову не пришло бы обсуждать наших баб. А так – пусть говорит, что взять с человека, когда вместо него говорит не мозг, а выпитый виски.
– Такая женщина! – мечтательно произносит Тимур. – Мечта, а не Марианна! Я б на руках носил, каждый день кофе в постель приносил, серенады бы пел…
– Не все женщины такое любят, – хмыкаю, не удержавшись в ответ.
– А что любят? Деньги?
– Некоторые – да, а некоторые твердую мужскую руку и надежное мужское плечо, а не хлюпика с миллионом алых роз и рукой, что тяжелее кисточки не поднимала. Давай-ка дружище, с тебя хватит, был бы трезвым, я б еще раз прошелся по твоей спине.
Выхожу из парной вслед за Тимуром, подталкиваю в нужном направлении, дергаю за веревку и наслаждаюсь ором друга, которого окатило ледяной волной.
– С-сука ты, – беззлобно улыбается друг. – Я аж протрезвел.
Пока мы вытираемся, разводим костер в мангале, приезжают Вадим и Кир и еще один малый, кого прихватили, видимо, в последнюю минуту. Приятная компания. Не могу назвать себя душой вечеринок и посиделок, всегда был слишком диковат и угрюм для этого, но в этой компании именно душа отдыхала. Я даже про время забываю и хватаюсь за телефон, только когда часы показывают шестой час.
«Привет. Я приехала» – сообщает номер, которому я уже устал долбить в последние недели: давно привык, что мне отвечают сразу и выполняют сказанное гораздо быстрее.
Эта девочка умеет играть на нервах. Даже сейчас я будто чувствовал усмешку в сообщении. Три слова. Она соизволила написать три слова! Никаких расспросов про компанию отца, ничего про его могилу, только равнодушное «Я приехала». Холодная бездушная тварь, неспособная на любовь, не приученная к уважению. Игнат Родионович мастерски скрывал свои эмоции – бизнес обязывал. А эта избалованная дрянь просто разучилась чувствовать.
Я трижды обливаюсь ведром холодной воды, чтобы остыть – изнутри остыть, сука, а не снаружи. Мне надо остыть, чтобы не напугать ее.
Собираюсь в город. Заеду домой к Игнату Родионовичу. Посмотрю в глаза этой твари. Оповещу о воле отца. Сделаю так, чтобы она согласилась на этот фиктивный брак. А потом я научу ее уважению и вежливому общению с людьми. У меня люди быстро учатся.
Глава 10.
Что-то меня триггерило в этой Лике, триггерило давно и надежно. Может, зависть? У нее с детства – шикарный дом, куча бабла, репетиторы какие пожелаешь, но главное – отец. Колоссальная разница, если сравнить с моим детством. Детский дом, пробел с мутными фрагментами-картинами вместо детства, бесконечная борьба за выживание и усвоенный урок – побеждает сильнейший. Сначала урок был усвоен в прямом его значении. Я учил прогрызать себе путь при помощи физической силы. Это возможно настолько, чтобы позволить себе хорошо питаться, снимать нормальную квартиру и хорошего спортивного тренера. Продвинуться дальше можно было только одним путем. Бои без правил.
– Ты должен быть мне благодарен за то, что даю тебе шанс. Крепких ребят хватает. Куча ребят покрепче тебя, я на нихмогу поднять бабло, могу им дать путевку в жизнь – в лучшую жизнь, – уже не в первый раз подходил ко мне Сако.
Я мечтал стать как он. Вернее, нет, таким, как он стать я точно не хотел, а вот жить как он – в шикарном доме, отдыхать в лучших курортах на просторах нашей Родины – Сако не говорил почему, но он был невыездным – я бы хотел. Покоя не давали слухи о том, что связываться с Сако – себе дороже. Потому и второй раз ответил:
– А чё на мне-то решили поднять деньги? Поднимайте себе на тех, кто крепче.
– Слышь, пацан, ты дерзить дерзи, но меру знай. Всякое в жизни, знаешь ли, случается с теми, кто обижает Сако. Даю тебе последний шанс. Вечером мои ребята отправят тебе адрес, приходи, посмотри, авось торкнет, что это твое, за ум возьмешься, жить как человек начнешь, – предупредил тогда Сако.
И я решился. Даже не было интересно, как ребята Сако нашли меня. Только они не только отправили адрес, а подъехали вечером на машине, адрес устно сказали, добавив: «Десять минут на сборы. Едешь с нами».
Клуб «Дикий Сако» был наполнен гулом голосов и запахом пота. Мерцающие огни, тени, танцующие на стенах, казались живыми. Зло казалось живым. Я взглянул на октагон. Пытался примерить ситуацию на себя. Смог бы я дать достойный отпор, стоя вот так же, в эпицентре ярости, подначиваемый криками толпы, жаждущей жестокости и крови? Согласился бы стать питательной средой, взращивающей зло? То, что в клубе Сако честность и честь – пустые, не наполненные смыслом слова – знали все. Зато Сако давал другое – крови и зрелищ.
Я наблюдал за поединком, который только начинал разворачиваться. Бойцы обменивались ударами, каждый звук отдавался в ушах, растекался по венам. Крики зрителей смешивались с хриплыми звуками дыхания бойцов. Толпа ревела, ликовала, хотя точно знала: один из бойцов выйдет из октагона на своих ногах, а второго вынесут, и хорошо, если будет оказана медицинская помощь. Здесь нет места жалости. В мире Сако нет жалости, нет сострадания, нет помощи к тем, кто слабее..
Хотел бы стать частью этого мира? Вряд ли. Слишком высока цена. Я, быть может, тоже не особо высокого мнения о своей жизни, но так дешево продавать ее не хочу.
Толпа взревела, когда второй боец схватил своего противника за шею и бросил его на землю. Удар о пол раздался как выстрел. Жестокий спектакль только-только разгорался. Пора было уходить.
– Не понравилось? – услышал я в этот момент.
– Не совсем мое. Передайте Сако, что я отказываюсь. Много чего наслышан, извините. – Я спешил уходить, мне это место не понравилось и то, что сейчас кто-то из людей владельца клуба докапывается до моих предпочтений, серьезно действовало на нервы.
– Сам передай. Сако – слишком мелкая и очень неприятная пташка, чтобы я к нему с передачками ходил..
Оказалось, что мой неожиданный собеседник вовсе не человек Сако. Я с интересом взглянул на высокого мужчину, на вид он был старше меня лет на двадцать.
Свет искусственного факела осветил его лицо.
– Игнат Родионович, – протянул он мне свою руку. – Неприятное заведение, согласен. Пошли отсюда. У меня к тебе есть предложение иного характера.
Глава 11.
В дом Игната Родионовича я стал вхож далеко не сразу. Он умел угадывать людей, интуитивно чувствовал, кто достоин доверия, а кто крыса, но проверял всех. И я довольно долго, наверное, около года проходил эту проверку. Был мальчиком на побегушках, но учился. Он стал для меня неким маяком. Вот на кого я хотел быть похож. Про жену не спрашивал – тема-табу, был предупрежден сразу. А мелкий неуклюжий, худой как щепка подросток-дочка вызывала скорее раздражение.
Мне казалось, она делает все назло отцу: опаздывала на завтраки и ужины, прогуливала школу, отвечала невпопад дорогущим репетиторам, о которых я в ее возрасте даже мечтать не мог.
Правда, года через два-три, когда я уже был частым гостем в их доме и даже арендовал квартирку недалеко, убедился, что и эта будущая стерва умеет чувствовать и проявлять сочувствие. Я тогда пришел домой около восьми вечера. Она стояла возле моей квартиры, пряча что-то в куртке.
– Чего тебе?
– Вот, его зовут Малыш.
Она раскрыла куртку и оттуда показалась смешно-уродливая голова пищащего котенка.
– Мне он зачем? Или погладить принесла? Не люблю кошек, зря старалась.
Я разговаривал с ней нарочно грубо. Всегда. Потому что ее повадки, факт того, что не понимает какое это счастье иметь отца, который тебя любит – бесил неимоверно.
– Его обижали хулиганы. Еле отобрала. И в ветеринарную клинику ездила с ним. Ему нужно тепло и покой.
Какая-то теплота относительно ее в груди шевельнулась, но это было очень, очень незаметное движение.
– Ну так неси к себе домой и обеспечь там покой. Да и вообще пора тебе с мальчиками встречаться, а не с блохастыми животными возиться.
Подозреваю, что я достаточно чувствительно уколол подростка насчет личной жизни, не было в ней никакого шарма, ни намека на харизму, чтобы мальчики пубертатного возраста зарились.
Но Лика сделала вид, что не слышала последние слова и ответила только на первую часть реплики:
– Папа… не разрешает.
– Не разрешает или даже не спрашивала?
– Я спрошу. Потом. И Малыша от тебя заберу.
– Опять поругались?
Молчит.
Ясно все. Отец на работе целыми днями. Эта дура вместо поддержки опять какую-то пакость сделала и не хочет разговаривать с отцом. В последний год Игнат Родионович звал меня иногда на ужины, и я знал, как Лика умела просто на отлично испортить всем настроение. Мне было жутко неудобно за Игната Родионовича, руки чесались, как хотелось отвести за ухо куда-то на чердак, снять ремень и доходчиво объяснить правила этикета. Только Игнат Родионович словно был высечен из камня и никак не реагировал, и только если она переходила все мыслимые границы, отсылал ее в свою комнату и не разрешал выходить до следующего дня.
«Она растет без матери, да и хорошо, что без нее, там такая наследственность, мама не горюй; в доме нет женщины, если не считать приходящей домработницы, что ты мне прикажешь – бить ее еще? Подростковый возраст – перебесится, сама все поймет», – сказал он мне однажды, безошибочно прочитав все мои мысли по лицу.
Сейчас, с котенком в руках Лика была другой. То ли маску сняла, то ли наоборот – надела.
– Кошака оставляй. Присмотрю.
– Спасибо. Я … корм купила и лоток.
Зараза, знала, что соглашусь? Или еще к кому собиралась обращаться?
– Всё? Иди тогда. Отцу привет передавай.
Мнётся, затем добавляет:
– Можно… я завтра к Малышу приду? На пять минут?
– Помирись с отцом, Лика, потом придешь. Извинись перед ним, веди себя как нормальная девочка.
Словно ветер подул. Вмиг маска исчезла. Вернулась та противная Лика.
Приходила ли она потом к Малышу? Конечно. Стояла возле дверей. Ждала, когда я приду. Пару раз между нами состоялся нехитрый диалог.
– Помирились?
– Ты … ты его не знаешь. Он страшный человек. Я … уйду из дома, как только мне исполнится 18.
– Ты знаешь ответ. Нет между вами мира – нет Малыша.
А потом я на свою голову решил проверить, посмеет ли она зайти ко мне домой, если я «забуду» ключ, да и порадовать девчонку свиданием с ее Малышом захотелось.
Порадовал. Больше я ее вообще не видел возле своего дома. Лика воспользовалась моментом и сделала дубликат ключей. Подозревать неладное я начал только через неделю, а потом убедился воочию. Это, конечно, было очень трогательно, только девочка наступила на порог вседозволенности. И мы с ней очень мило поболтали. Так, что она вообще ко мне на глаза попадаться больше не решалась, а когда на их семейном ужине присутствовал я, вела себя как положено – как маленькая сопля, которая в жизни ничего еще не добилась, живет на денежки папеньки и потому ведет себя так, чтобы никого не раздражать.
Когда отношения с отцом снова обрели видимость нормальных, Малыш начал жить в их доме. Впрочем, мне там доводилось бывать довольно часто и потому прекрасно видел, как они оба меняются далеко не в лучшую сторону. Малыш превращался в шкодливого наглого кота, а Лика – в бездушную суку, которая практически совсем разорвала отношения с отцом вскоре после своего восемнадцатилетия.
Вот на ком должен был я жениться до оглашения завещания.
Глава 12.
– Привет, – достаточно миролюбиво встречает меня Лика. Черные велосипедки обтягивают задницу, короткая футболка при движении позволяет увидеть полоску обнаженного живота. Наверное, зря обидел Марианну, если мозг начинает подмечать такие детали. Хотя, несомненно, Лика стала выглядеть сочнее, лицо уже не такое заостренное и глаза не выделяются огромными шарами в пол-лица. Не знай я ее характер, можно было бы назвать симпатичной.
– Привет, я зайду? – тоже достаточно осторожно и вежливо интересуюсь.
Пока чтоосторожно и пока чтовежливо.
Лика действительно держится дружелюбно, но кажется, ей неудобно видеть меня здесь. Скорее всего, хочет, чтобы я поскорее ушел. Да и было бы удивительно, если б встретила с распростертыми объятиями.
– Я поздно увидел твое сообщение. Надеюсь, ничего страшного, что не встретил тебя в аэропорту?
– Нет, нет, что вы Егор, конечно, нет!
Надо же, мы оказывается на «вы».
– Предлагаю оставить все как в старые дружные времена, я имею в виду, обращение на «ты». Идет? Как на Родине? Скучала?
– Егор, я … прости, не совсем понимаю цель вашего… твоего визита. Нам действительно надо вот так говорить по душам? Нет, мне не сложно, но… Я тоже… как бы устала немного. Хотела пораньше лечь спать. А давайте, я заварю нам чай с травами, будет хоть какая польза от нашей встречи: и вы чай попьете, и мне не так скучно. А дальше мы разойдемся и не будем друг другу мешать.
Надо же, Лика уже почувствовала себя хозяйкой ситуацией. Однако ж, заграница меняет людей! «Мы разойдемся и не будем друг другу мешать» – не могу представить, чтобы прежняя Лика смела заявлять такое. Вернее, могла в порыве своего подросткового гнева, например, но вот так, вежливо, холодно, будто отрезая общение на годы вперед – нет, такое мне было бы сложно вообразить. Что ж, поднаторела девушка, стала не просто сукой, а вежливой, холодной, циничной Сукой с большой буквы.
– Лика, боюсь «не мешать друг другу» у нас не получится. Именно поэтому я и хотел, чтобы ты как можно быстрее прилетела в родной город.
– Понимаю, завещание, все такое. Я завтра же пойду к нотариусу. Обещаю, Егор! Понимаю, отец беспокоился обо мне, вы, как верный помощник, сочли нужным мне помочь, взять все под ваш контроль, все такое, но…
– "Ты"… на "ты", Лика, мы же договорились. Не думаю, что выкать в нашей ситуации будет уместно. Наоборот, мы, как бы тебе подоходчивее объяснить, наоборот, должны быть ближе друг к другу.
Как бы Лика не хотела, чтобы я ушел, прохожу внутрь дома, который не был запущен, будто и не пустовал почти пол года.
– Кстати, ты заметила, что к твоему приезду, о котором ты соизволила предупредить день в день, дома чисто, и в холодильнике и в шкафчиках есть варенье, консервы, соль, специи, конфеты?
– А? Да, спасибо, заметила, это тоже ты, Егор постарался?
– Я? Нет. А вот твой отец – постарался. Наверное, сначала жил надеждой, что перед смертью увидит тебя, обнимет. Потом – в надежде, что ты рано или поздно вернешься в отчий дом, распорядился, чтобы раз в неделю дом прибирался, и в доме всегда были продукты и конфеты. Понимаешь? Он надеялся, что ты вернешься и почувствуешь, что это – твоя родина, что это – твой дом, что рядом – родные могилы.
