Королева последнего уровня

— Ну что вы, мы что, Новый год дома просидим? Там движуха, дискотека, всё как надо! — орал он, уже еле попадая в рукава куртки.

— Погоди! Сначала сделаем общее фото, пока ещё все на ногах, — сказал Андрей, который уже не скрывая обнимал Нику — пара определилась.

Игорь с бутылкой мартини в одной руке и дублёнкой, накинутой на противоположное плечо, встал на фоне фотообоев с осенним лесом и раскинул руки, чтобы принять компанию в свои объятия для памятного кадра.

Все шумно полезли в кадр, толкаясь и смеясь. В этой общей свалке Мия на секунду потеряла себя и на мгновение перестала думать о том, что её тревожит. А потом почувствовала, как чьи-то тёплые руки мягко легли ей на талию сзади, удерживая в толпе, и почти невесомо коснулись губы макушки.

У неё сразу перехватило дыхание. Она узнала его по запаху раньше, чем по прикосновению. Серж. И этой секунды оказалось достаточно, чтобы внутри снова вспыхнула глупая, опасная мысль: может быть, всё-таки я.

— Апельсииииинки!

🎶 Саунд: Света — Дорога в аэропорт.

— Снято!

Иногда он смотрел на неё так, что всё вокруг теряло очертания. А иногда — будто проваливался куда-то мимо, в свою собственную тень. В такие секунды у него делалось лицо человека, который уже знает, что не справится, но всё равно идёт туда, где будет больно всем.

После съемки все наперебой начали одеваться, натягивая на блёстки и каблуки свои зимние куртки и сапоги. На лестничной площадке стоял гомон, кто-то уже пел, кто-то ругался с липучками на сапогах.

Во дворе автомобили поблёскивали под фонарями, как огромные замёрзшие жуки. Они расселись по двум машинам; Мии досталось место рядом с Сержем. Внутри пахло выдохшимся одеколоном, мандариновой кожурой и холодным железом. Парни были откровенно пьяны, громко смеялись над каждой шуткой, даже не очень удачной. Из магнитолы играли песни, слов которых особо никто не знал, но они всё равно подпевали, куражась.

Ехали по той же самой зимней дороге, по которой Серж катал Мию в первые — да и во все последующие — дни их знакомства. Ездить здесь было особо негде: только из одного посёлка в другой.

Когда машины подъехали к клубу в посёлке Т., все повыскакивали наружу — без шапок, нараспашку, с тем особым пьяным бесстрашием, которое кажется почти весёлым, пока не оборачивается бедой. Они шли к входу шумной, ломаной гурьбой, запивая хохот мартини прямо из горла, скользя по утоптанному снегу и перекрикивая доносившуюся из клуба музыку.

Мия уже собиралась выйти следом, но заметила, что Серж остался на месте. Тогда и она задержалась в машине, будто сама не до конца понимала, что именно удержало её рядом с ним.

Серж повернулся к ней. Фонари скользнули по его лицу, подчеркнув усталость под глазами.

— Давай останемся в машине, — сказал он неуверенно, не глядя ей прямо в глаза. — Там всё равно шум, толпа… А здесь спокойно. Нам тут лучше будет.

Он сказал “нам”. Господи, только бы это значило именно то, что я думаю.

Последняя фраза прозвучала тише остальных, почти интимно, и от этого у Мии в груди мгновенно стало тесно, будто он случайно приоткрыл дверь в то будущее, которое она уже давно придумала за них двоих.

Нет, а вдруг мы больше никогда не увидимся. Если это мой вечер, я должна прожить его до конца. Рядом с ним.

Но она тут же подняла подбородок и упрямо улыбнулась.

— Ты что, — покачала она головой. — Мы столько собирались… Пошли танцевать!

Он вздохнул, и вышел из машины, направляясь в сторону клуба.

Клуб в посёлке Т. встретил их громкой музыкой, хаотичными цветными пятнами от стробоскопа на лицах и криками опьяневших танцующих людей, орущих песни.

🎶 Саунд: Руки Вверх — Он тебя целует

В темноте мерцали разноцветные лампочки, диджей гонял попсу, в которой каждый трек был похож на предыдущий. Толпа двигалась рваным единым организмом, бликами отражаясь в зеркальных квадратиках диско‑шара.

Мия только успела сделать пару шагов, как увидела её. Девушка в ярко-красном, слишком открытом платье, на каблуках, которые будто не касались пола. В руках — клатч, в глазах — ярость. Она стояла напротив Сержа, и её ладонь уже была поднята.

По щеке Сержа хлестнула ровная, звонкая пощёчина. Звук пробился сквозь музыку, как выстрел, и на одно короткое мгновение Мии показалось, что в клубе стало тише. Девушка что‑то кричала ему прямо в лицо — быстро, гневно, почти захлёбываясь словами, размахивая рукой с зажатым в пальцах клатчем. Слова тонули в басах, но интонацию можно было понять без перевода: обида, ревность, ярость, право предъявлять ему счёт. Серж стоял с опущенной головой, не оправдываясь, не защищаясь, и именно это почему‑то ранило Мию сильнее всего. Чёлка закрывала часть его лица, но она видела, как напряглась линия его челюсти, как он будто весь собрался внутрь, принимая удар молча.

Несложно было догадаться, кто это. Внутри Мии всё опустилось. Как будто по внутреннему экрану мигнула и погасла картинка: праздничный зал, белое платье, рядом — он.

Значит, это правда. И я опять придумала себе то, чего не было. И не могло быть.

Кто-то из ребят, переглянувшись, потащил её в сторону, пытаясь переключить:

— Пойдём танцевать, ну! Вот сейчас нормальную песню поставят.

Но танец не клеился: ноги двигались по инерции, голова оставалась там, в фойе, где стоял Серж, застывший в роли виноватого. Музыка стала глухой, как через стену. Лица вокруг слились в размытые цветные пятна.

Зачем я вообще сюда пошла? Надо было послушать его и остаться в машине. Чтобы не видеть всего этого.

Обратно они ехали уже глубоко за полночь. Снег налипал на лобовое, фары резали белую пелену. В машине стало тихо — шум выжгло алкоголем и усталостью. Кто-то спал, уронив голову на плечо соседу, кто-то ещё пытался что-то бормотать. Только стекло дрожало от холода и слабых басов далёких салютов.

Пока ехали, из динамиков гремело.

🎶 Саунд: Би-2 — Счастье.

Мия, как обычно, была единственной по‑настоящему трезвой. Ей нравилось это странное ощущение — стоять на границе между двумя мирами: её собственным ясным и чужим, замутнённым. В пьяных лицах появлялась странная мягкость, ранимость. Слова становились прямее, жесты — честнее, как будто вместе с градусом исчезали маски.

Серж был пьян — не до потери сознания, но достаточно, чтобы дорога в его руках перестала казаться Мии безопасной. Машину слегка вело, фары нервно выхватывали из темноты сугробы и чёрные стволы деревьев, подступающие почти вплотную. Каждый раз, когда колёса забирали слишком близко к обочине, у Мии внутри всё холодело, но она молчала, вцепившись пальцами в сиденье и глядя прямо перед собой, будто одной только силой взгляда могла удержать машину на дороге.

Он высадил всех по домам, и к подъезду Мии подъехали уже почти вдвоём. Он заметно шатался, когда вышел из машины и обошёл её, чтобы открыть ей дверь.

— Аккуратно, — пробормотал, подавая руку.

На лестничной площадке, под тусклой жёлтой лампочкой, он вдруг остановился, будто вспомнил о чём‑то важном в самый неподходящий момент.

Он долго молчал, глядя не на неё, а куда-то в сторону — на тёмное окно, в котором отражались гирлянды. Потом сунул руку в карман пальто и достал маленькую коробочку.

У Мии сначала даже не получилось понять, что это. Мозг отказался складывать форму и смысл в одно.

— Я купил его раньше, — сказал Серж хрипло. — Для неё.

Мир не рухнул сразу. Сначала просто исчез звук. Потом воздух стал слишком плотным, чтобы им дышать. И только потом до Мии дошло, что он действительно стоит перед ней в новогоднюю ночь, с глазами, полными вины, и держит в руке не обещание, а приговор.

«Для неё» прозвучало тихо, но ударило сильнее любой пощёчины. Глаза неожиданно защипало. Она почувствовала, как мир чуть качнулся, будто пол под ногами стал мягким.

Только не плакать. Только не при нём. Только не сейчас.

— Понятно, — почему‑то сказала она, хотя не было понятно ничего, кроме одного: она здесь лишняя.

Не дожидаясь ни объяснений, ни вопросов, Мия резко развернулась и побежала вверх по лестнице. Стены с облезлой зелёной краской мелькали справа и слева. Сердце стучало в висках громче, чем салюты на улице. Воздух в подъезде был сухим и пыльным, но она глотала его, как воду.

— Мия! — крикнул он снизу. — Ты меня любишь?

Она остановилась у двери, пальцы дрогнули на холодном металлическом ключе. Вопрос повис между этажами, как невидимая верёвка.

Сердце кричало также громко, как билось её сердце. Мия слишком долго жила внутри ответа:

Да! Да… Я люблю, тебя…. Глупый.

Но горло сжало изнутри, как будто кто‑то нажал невидимую кнопку с зачёркнутым динамиком.

Мия схватилась за ручку входной двери и, ощутив равнодушный холод металла, вдруг ясно поняла: если сейчас скажет правду, то отдаст ему последнее, что у неё есть. Всё, что он и так уже почти забрал — её ожидание, её первый танец, её глупую веру в чудо, её новогоднюю ночь.

— Нет, — выдохнула она, не оборачиваясь.

Слово вышло чётким, почти спокойным. Но внутри у неё в эту секунду как будто что-то треснуло так сильно, что уже никогда не срастётся правильно.

Ключ повернулся в замке с сухим щелчком. Дверь захлопнулась, отрезая его голос, его шаги, этот Новый год с мартини и чужим кольцом. В квартире было темно и тихо, только часы в комнате родителей мерно отстукивали секунды, будто ничего не произошло.

Она упала на софу и нажала на кнопку кассетника.

🎶 Саунд: Дельфин — Весна.

Телефон завибрировал на тумбочке, когда она прошла в комнату. Номер незнакомый, но голос был женский, слишком уверенный и холодный.

— Это Мия? — спросили на другом конце.

— Да, — сказала она, хотя хотелось бросить трубку.

— Это Наташа, — в голосе прозвенело то самое имя, о котором она раньше только догадывалась. — Невеста Сержа.

Мия молчала, сжимая телефон так сильно, что побелели костяшки пальцев.

— Мне сказали, — продолжила Наташа, и в её голосе было то холодное спокойствие, с которым говорят люди, уверенные в своём праве унижать, — что он провожал тебя. Что вы катались. Все видели. Так вот, сразу скажу: не обольщайся. Ему от тебя нужен только секс. Он со мной. Он меня любит. Я — невеста. А ты… ты просто временная глупость. Он всё равно вернётся ко мне. Не строй иллюзий, девочка. Поняла?

Каждая фраза ударяла тяжело, точно по одному и тому же больному месту, и Мии казалось, что она даже не слышит слов, а физически чувствует — как будто кто‑то методично вдавливает в неё острые кусочки льда.

Мия попыталась что-то сказать, но голос предательски дрогнул.

— Мы с ним даже не целовались, — прошептала она больше себе, чем в трубку.

Но на том конце уже мерно звучали гудки.

Даже не целовались…. И всё равно больно так, будто он отнял у меня то, без чего я больше не смогу жить.

Мия выключила звук, бросила телефон на стол и медленно опустилась на край кровати, как будто даже на это простое движение у неё ушли последние силы. Комната наполнилась плотной, почти осязаемой тишиной.

Где‑то далеко ещё разорвался одиночный салют, и его отблеск на секунду дрогнул на стекле, как напоминание о чужом продолжающемся празднике. Она легла, не раздеваясь, уткнувшись лицом в прохладную подушку.

Глаза жгло, но слёзы не текли: вместо них внутри разливалось вязкое, тяжёлое отчаяние, такое густое, что в нём можно было захлебнуться без единого звука.

Глупо было надеяться и верить, что он выберет меня — думала она, медленно проваливаясь в сон.

🎶 Саунд: Дельфин — Серебро.

Гирлянды во дворе мигнули и отразились тенью на стене почти в одном ритме с сердцем. На короткую, пугающую секунду ей показалось, что тьма стала гуще и теперь смотрит на неё с безличным, нечеловеческим вниманием. Как будто кто-то зафиксировал: критическая эмоциональная точка достигнута.

Часы в соседней комнате отсчитали ещё какое‑то количество секунд, но она уже не слышала. Сон накрыл её, как толстое одеяло.

И в какой‑то момент тьма вдруг посветлела.

Сначала Мии показалось, что это просто фара машины за окном моргнула и исчезла. Но свет не исчезал. Он медленно просачивался в комнату, как туман, становясь всё ярче. Стекло дрогнуло. Ручка окна сама собой чуть повернулась — и створка распахнулась, хотя с улицы не дуло ни малейшего ветра.

Белый свет ворвался внутрь живым потоком — не холодным и не тёплым, а каким‑то существующим вне человеческих ощущений, как воздух после грозы, только чище, древнее, невозможнее.

Он не ослеплял, но был настолько ярким, что привычные очертания комнаты начали таять, словно были нарисованы мелом на мокром стекле. Стены потеряли цвет, мишура на шкафу превратилась в бледную тень, рисунок на обоях стёрся. Даже собственный силуэт Мии на кровати стал почти прозрачным, как будто земная реальность сама отступала перед чем‑то более сильным.

Мию окутало ощущение невесомости — будто матрас под ней исчез, а тело лёгким перышком подхватило вверх. Сердце неожиданно успокоилось, мысли стихли. Она хотела вскочить, закрыть окно, крикнуть, позвать родителей — но не смогла пошевелиться. Свет мягко поднимал её над подушкой, и страх смешался с странным, почти физическим чувством… узнавания. Как будто этот свет уже был когда‑то рядом, давно, до всех провинциальных дискотек, до первого школьного звонка, до самой Земли.

Я уже это чувствовала. Нет… не могла. Или могла?

Мгновение — и всё оборвалось.

🎶 Саунд: Мумий Тролль — Инопланетный гость.

Она открыла глаза — и увидела не свою комнату.

Над ней распахивалось высокое помещение, сияющее гладкими светлыми поверхностями, как изнутри огромной жемчужины. Никаких ламп, никаких люстр — свет шёл отовсюду и ниоткуда сразу, делая воздух густым и прозрачным. Вокруг стояли фигуры — люди, но не совсем: их одежда переливалась металлическими оттенками, взгляды были внимательны и властны.

Мия почувствовала, как волосы касаются кожи на плечах. Они были странно тяжёлыми и непривычно длинными, спадали по спине мягкой белой волной. Она попыталась поднять руку, чтобы коснуться их, — но вместо этого увидела, как над её головой вспыхнула тонкая голографическая линия. В воздухе появилось светящееся кольцо, прозрачное, словно сделанное из воздуха и света одновременно. Оно дрогнуло, отразило всплеск её эмоций — растерянность, страх, тихое восхищение — и спокойными импульсами разлетелось по залу.

Она поняла это мгновенно и с пугающей ясностью: её чувства видны всем.

Здесь нельзя солгать. Нельзя спрятаться. Здесь я — вся на виду.

Здесь невозможно было спрятаться за улыбкой, промолчать, сделать вид, что всё в порядке. Здесь каждая эмоция становилась светом, знаком, сигналом — и принадлежала уже не только ей.

Под ногами не было пола. Точнее, он был где‑то далеко внизу, а она… левитировала над землёй, легко покачиваясь, будто её держали невидимые нити. Никакой привычной тяжести тела — только мягкая, тянущая лёгкость. В груди разлилось узнавание: это состояние тоже было ей знакомо. Не из жизни Мии, школьницы из посёлка, но из другой памяти, свернувшейся глубоко внутри.

Один из людей — мужчина с резкими чертами лица и глазами, в которых читалась привычка к приказам, — шагнул вперёд. В руках у него был посох, больше похожий на скипетр, с тонкой вытянутой древкой и голографическим круглым диском на вершине. Диск мерцал сложным узором, будто внутри него вращались целые созвездия из символов.

Мужчина поднял посох на уровень её груди и произнёс что‑то на языке, которого Мия никогда не слышала — и всё же понимала его так, как понимают не словами, а памятью крови, памятью происхождения, памятью, спрятанной глубже самой личности. Каждое слово отзывалось в ней внутренней вибрацией, и в такт этой вибрации свет в зале становился то ярче, то мягче, будто само пространство слушало церемонию.

Смысл был прост и в то же время непостижимо тяжёл: передача власти. Возвращение власти. Передача того, что принадлежит ей по праву — и что у неё, возможно, когда‑то уже отнимали.

Это моё. Почему я знаю, что это моё? Откуда я это знаю?

Посох медленно потянулся к её руке, и пальцы сами сжались вокруг гладкой поверхности. В момент, когда голографический круг коснулся её ладони, в тело ударила волна энергии. Не боль — скорей, слишком сильный свет, который прошёлся по каждой клетке. В памяти один за другим вспыхнули чужие — и в то же время свои — лица, сцены, решения, приказы, битвы и клятвы.

Мия увидела себя не девочкой в бархатном платье, а фигурой в перламутровых белых облачениях, над чьей головой всегда горит яркий символ, подчиняющий себе целый мир.

Но что‑то было не так.

Сначала это ощущение было смутным, почти неуловимым — как заноза, которую не видно, но невозможно не чувствовать.

Она попробовала пошевелиться: опустить руку, сделать шаг, хотя бы чуть‑чуть оттолкнуться от невидимого пола. Ничего не вышло. Её рука продолжала удерживать посох в идеальной, почти пугающе точной позе. Пальцы не слушались. Не дрожали. Не ошибались. Не принадлежали ей. Голова опустилась всего на долю миллиметра — и этого оказалось достаточно, чтобы заметить страшное: тело под ней… не её.

Нет. Нет. Нет. Это не я. Почему я не могу пошевелиться?

Вместо привычных плеч, груди, ног она увидела гладкие металлические панели, стилизованные под тело, но всё равно выдающие свою природу. Швы, едва заметные стыки, мягкое голубоватое сияние под «кожей» в местах соединений. Она была похожа на идеального андроида, созданного по чьему‑то образу.

Паника накрыла мгновенно. Она попыталась закричать — и услышала свой голос где‑то внутри, но губы не раскрылись. Зал продолжал жить своей церемонией, фигуры вокруг склоняли головы, посох мерцал в её руке. Система работала безупречно — но не для неё.

Резкий рывок сознания — и картинка снова сменилась.

Она увидела себя со стороны. Точнее — тело, в котором «она» только что была. Это идеально сложенное, сияющее создание лежало в длинном ящике, наполненном светлым песком, похожим на тот, в котором закапывают ценные реликвии. Металлические «плечи» и «ноги» были частично присыпаны, словно его бережно хранили до нужного момента.

Над ящиком стоял мужчина — уже другой, в тёмных перчатках, с лицом, в котором не было ни капли сомнения. В руках у него был пульт, кабели тянулись к бокам ящика, уходя внутрь песка. Он внимательно следил за датчиками, время от времени нажимая на кнопки. Каждый его жест отзывался в теле‑андроиде лёгкими, почти незаметными движениями — пальцы сжимались, голова поворачивалась, губы складывались в слова, которых она не выбирала.

Сознание Мии металось, как птица под стеклом. Она по‑прежнему всё видела, всё понимала, чувствовала, как чужие команды проходят сквозь её тело, как волны. Но власть над собой утекала, как вода сквозь пальцы.

Её голова принадлежала ей. Сознание — тоже. Но тело уже нет.

И в тот момент, когда посох в металлической руке поднялся выше, а голографический круг над головой вспыхнул нестерпимо ярким светом, Мия впервые ощутила это с такой ясностью, от которой хотелось закричать: происходящее реально.

Это возвращение чего‑то давно утраченного, чего‑то слишком большого, чтобы быть случайностью. И кто‑то другой прямо сейчас пытается первым дотянуться до этой силы, взять её под полный контроль — получить не только власть над ней, но и её саму.

🎶 Саунд: Маша и Медведи — Земля

Глава 3. Визуал

Глава 4. Земля из-под ног

Утро первого января не наступило — оно навалилось послеобеденным днём.

Серое, тяжёлое, с мутным небом и снегом, который за ночь успел стать не праздничным, а грязным. Будто сам мир протрезвел и теперь смотрел на всё без иллюзий.

Мия проснулась в одежде, поверх покрывала, с размазанной тушью и ощущением, что ночью из неё вынули всё живое, а взамен оставили ледяную пустоту. Во рту пересохло, виски глухо ломило. Из кухни доносился звон посуды и голос мамы — обычный, будничный, нормальный.

Как будто ничего не произошло.

Как будто этой ночью ей не задали самый страшный вопрос в жизни.

Как будто она не солгала в ответ.

Стоило закрыть глаза, как всё вспыхнуло заново: тёмный коридор, гирлянды в отражении окна, маленькая коробочка в его пальцах.

— Я купил его раньше. Для неё.

И потом — хуже. Намного хуже.

— Скажи только одно. Ты меня любишь?

Мия резко села, будто вынырнула из ледяной воды. Под рёбрами заныло так, словно там всю ночь держали сжатый кулак.

Нет.

Она сказала: нет.

Не потому, что это была правда. А потому, что правда в тот момент прикончила бы её быстрее.

С кухни крикнули:

— Ты живая вообще? Иди поешь, пока всё не остыло!

— Сейчас, — отозвалась она хрипло.

Собственный голос прозвучал чужим.

Она встала, подошла к зеркалу на старом шкафу и на секунду не узнала себя. Вчерашняя девочка в чёрном бархатном платье, с блеском на губах и идиотской верой в чудо, исчезла. На неё смотрела другая — бледная, с серыми губами, с глазами, как у человека, который ночью слишком быстро повзрослел.

Мия оттёрла остатки косметики ваткой, смоченной ледяной водой из-под крана. Кожа под глазами сразу покраснела. Хотелось содрать с себя всё — тушь, его дыхание на пальцах, собственное “нет”.

Но некоторые вещи надолго въедаются под кожу.

На кухне пахло майонезом, мандаринами и вчерашним шампанским. Мама стояла у плиты в халате, с бигуди, торчащими в разные стороны, и жарила что-то на сковородке с выражением женщины, которая не признаёт ни праздников, ни душевных катастроф.

— Ну и вид у тебя, — сказала она, не оборачиваясь.

Мия молча села за стол.

На клеёнке стояла тарелка с оливье, кусок торта и кружка чая с плёнкой на поверхности. Телевизор в комнате бубнил очередной новогодний повтор — кто-то бодро шутил, кто-то пел про счастье, и от этого было почти физически противно.

— Ты чего такая? — мама всё же глянула на неё. — Поругалась, что ли, с кем?

Мия пожала плечами.

— Да так.

— Хм, — ухмыльнулась мать. — Сначала нарядятся, потом сидят как на поминках.

Как на поминках.

Мия уставилась в чай. На тёмной поверхности дрогнуло отражение окна, лампы, её лица. На секунду ей показалось, что если смотреть слишком долго, чайная глубина дрогнет и покажет что-то ещё — не кухню, не её отражение, а другой слой реальности, где всё наконец объяснят.

Она резко отвела взгляд.

— Я пойду.

— Куда ещё? — сразу раздражённо отозвалась мама. — Первое января вообще-то.

— Пройдусь.

В этом доме почти всё, что касалось чувств, давно переводилось в раздражение или молчание. Будто нежность здесь закончилась давным-давно, как дефицитный товар, и новую партию уже не завезут. Она накинула куртку, сунула руки в карманы и вышла.

На улице стоял тот особый новогодний день, когда праздник уже умер, но следы его ещё валяются под ногами. Хлопушки, пробки, раздавленные мандарины в снегу, чьи-то петарды, догорающие у подъездов, редкие крики во дворе, смех слишком громкий для такого серого утродня.

Мия шла, не выбирая направления.

Мимо детской площадки.

Мимо магазина, где у входа уже курили мужики в расстёгнутых куртках.

Мимо остановки, где вчера вечером стояли девчонки в шубках и блёстках, будто собирались не в поселковый клуб, а на красную дорожку.

Каждое место как назло что-то напоминало.

Вот здесь Серж однажды притормозил и махнул кому-то из друзей.

Вот тут она однажды увидела его из окна и полчаса потом не могла читать.

Вот на этом повороте белая «шестёрка» особенно красиво входила в занос по снегу, и у неё внутри всё падало куда-то вниз от одного звука мотора.

Сегодня дороги были пустыми.

И от этой пустоты становилось ещё хуже.

Она дошла до библиотеки почти машинально. Замёрзшее здание стояло тихое, закрытое, с белёсыми окнами. Цепи у ограды чуть скрипели на ветру.

Макса не было, конечно.

Мия остановилась у входа и почему-то подумала, что если бы всё пошло иначе, сегодня можно было бы прийти сюда и просто постоять рядом с человеком, который не ставил её между собой и чужой жизнью. Который не носил в кармане кольцо для другой. Который не спрашивал бы того, на что ей потом пришлось отвечать через боль.

Но мысли о “если бы” — самая бесполезная валюта на свете.

Она уже хотела идти дальше, когда из-за угла донеслись голоса.

— Да я тебе говорю, красавец вообще, — хохотнул кто-то. — Новый год встретил как мужик.

— Ага, только батя его убьёт, если он опять где-нибудь тачку бросил, — ответил другой.

Обычный посёлковый трёп. Ни к чему не обязывающий, утренний, ленивый. Мия уже почти прошла мимо, когда услышала: