Вы заказывали убийство…

Загвоздка была лишь в том, когда он прилетит в Москву. После восьмичасового полета над океаном в Шенноне их должен был сменить другой экипаж, а после кратковременного отдыха он по плану должен был лететь в Мехико или Гавану. Он и его коллеги не распоряжались собой. Жизнь летных экипажей на самом деле не была такой привлекательной, какой могла показаться со стороны.

Лайнер Ил-62 вылетел из Лимы точно по расписанию и через два часа приземлится в аэропорту Гаваны. Произойдет смена экипажей: он сядет за штурвал, а другой человек займет его место на этой кровати. Какая же тут романтика?..

Ночь. Звучно щелкали выключатели, вестибюль отеля постепенно освещался всеми лампами. Дежурный портье, старый негр, поправил фуражку с золотым околышем и направился от распределительного щита к двери, за которой тихонько тарахтел двигателем аэрофлотовский пазик.

Возле рецепции в креслах вольготно развалились два рослых молодых кубинца в щеголеватой милицейской форме, на животах у них, под правой рукой, лежали расчехленные кольты. Низко сдвинутые фуражки скрывали глаза.

Портье шумно открывал большим ключом дверь.

Из лифтов вышли члены экипажа лайнера. Они были одеты в безукоризненно выглаженную аэрофлотовскую форму, и каждый катил за собой фирменный саквояж или сумку на колесиках. Лишь Степанов ничего не нес и не катил – весь личный багаж он давно уже оставлял в камере хранения отеля. Элегантная, словно сошедшая с рекламы процессия продефилировала мимо милиционеров.

– А походочка, а станок какой! – сказал негромко один другому, глядя на Ксению.

Степанов оказался настолько близко к ним, что услышал эти слова.

– Да не тебе, дураку, на нем работать! – ответил он по-испански.

На лице милисиано появился мгновенный испуг, он не ожидал, что русский пилот знал его родной язык.

– Что он сказал? – спросила Маша.

– Пожелал нам счастливого полета, – Степанов пропустил всех перед собой в распахнутую дверь, за руку попрощался с портье и сам шагнул в душную липкую ночь.

Дверь закрылась. Ступенчато, только в обратном порядке, вырубился в вестибюле свет. Сквозь двойные стекла дверей милисиано смотрели, как рассаживался в автобусе русский экипаж. Круто фыркнул мотор, огни пазика проползли по стеклам вестибюля и скрылись.

«Да помоги мне Бог…» – мысленно произнес Степанов. Он хотел как можно скорее оказаться в Москве.

Глава 5

Через несколько часов лайнер Ил-62 летел над Атлантическим океаном. Суматоха и мелкая неразбериха последних минут на земле, фигурка Гурова, встречавшего и провожавшего на Острове свободы почти каждый советский самолет, знакомые береговые очертания Матансаса и курорта Варадеро, резкий поворот на север – все осталось позади. Экипаж включился в работу, и никто уже не помнил ни золотых пляжей, ни обжигающего асфальта Гаваны, ни полных вековой грусти глаз ресторанных музыкантов.

Внизу медленно плыли белые облака, между ними в бездонной глубине виднелась серебристая поверхность океана.

Кабина лайнера была залита солнечным светом. В кресле командира сидел Степанов, второго пилота – Юра, между ними – бортинженер Иван, чуть дальше, за узкими перегородками, располагались перед крохотными столиками штурман и радист.

В кабину вошла Ксения с подносом в руках: соки, бутерброды, кофе. Степанов слегка развернулся в кресле и взял чашку кофе. Их глаза встретились. «У вас воздух кончился…» – звучал в голове ее голос и грудь обжигало прикосновение ее узких ладоней. Степанов улыбнулся, и Ксения улыбнулась. Она была очень красивой девушкой, но переживала ту пору девичества, когда каждый год шел за три.

– Спасибо… – Степанов пригубил кофе.

Полет проходил нормально, обстановка в пилотской кабине была непринужденной, сюда почти не доносился гул турбин. Степанов чуть сдвинул с ушей радиотелефоны.

– Кто там у нас в Штаты жаждал? Маша?

– Она уже передумала, – засмеялась Ксения, ставя на тесный столик штурмана сок и бумажную тарелочку с бутербродами.

– Скажи, могу высадить! Слева Америка!

В этот момент радист отставил в сторону кофе и сосредоточился на том, что услышал в наушниках.

– Командир! – обратился он к Степанову. – Вас запрашивает диспетчер аэропорта имени Джона Кеннеди, Нью-Йорк.

Степанов поправил наушники и занял удобное положение в кресле. Второй пилот, штурман, инженер – все слушали диспетчера аэропорта имени Кеннеди, который просил командира советского лайнера совершить кратковременную посадку для выполнения важнейшей гуманитарной акции по линии межправительственного соглашения между США и СССР в области медицины. Диспетчер сообщил, что эту акцию может выполнить только он, Степанов, потому что в ближайшие часы никакого другого самолета на Москву не предвидится.

Положение было пикантным, если вспомнить, что именно тогда, в разгар перестройки во второй половине восьмидесятых годов, отношения между Москвой и Вашингтоном на какое-то время сильно похолодели: Америка отказалась принимать и обслуживать советские самолеты, и авиасообщение между двумя странами было прервано.

На принятие самостоятельного решения Степанов не имел никакого права, хотя формально оно было, а Москва в подобных ситуациях, когда требовалось незамедлительное решение, как правило, отмалчивалась.

– Вас понял! – ответил по-английски в микрофон Степанов и обратился по-русски к радисту: – Запроси добро у Москвы! – почти наверняка зная, что если и придет какой-то ответ, то самый обтекаемый, вроде: «Действуйте по своему усмотрению!» – перекладывая тем самым ответственность за последствия на третьестепенное лицо, в данном случае командира экипажа.

Бортрадист переключил тумблер на дальнюю связь и тотчас начал доклад:

– Москва! ЦДС![1] Докладывает борт 86474…

Все произошло так, как и предполагал Степанов. Депеша из Москвы была не скорой, но краткой: «Действуйте по своему усмотрению сообразно обстоятельствам», – кидать своих давно стало нашей национальной особенностью. И поскольку подлетное время было уже на исходе, он принял решение незамедлительно.

Степанов продиктовал Ксении, что именно нужно сказать пассажирам; штурман тем временем скорректировал курс, а бортинженер резюмировал, что в таком случае неплохо было бы подзаправиться. Радист соединил командира с диспетчером посадки аэропорта имени Кеннеди, а Ксения уже стояла с микрофоном в кабине стюардесс.

«Уважаемые пассажиры! – мягко звучал ее голос в динамиках пассажирских салонов. – По просьбе диспетчерской службы Нью-Йорка наш самолет совершит незапланированную посадку в аэропорту имени Кеннеди. Это вызвано необходимостью сверхсрочной доставки груза для Академии медицинских наук. В случае дозаправки продолжительность стоянки сорок минут… – на какую-то секунду Ксения запнулась, потому что появившаяся Маша приподняла со спины у нее блузку и тихо ахнула. —…Через несколько минут наш самолет начнет снижение, просьба застегнуть привязные ремни и после приземления оставаться на своих местах», – почти скороговоркой закончила она и отключила микрофон.

– Боже… – простонала Маша. – Все исчезло! – На лице ее было что-то вроде испуга. Она еще раз глянула под блузку и провела по голой спине рукой. – Как шелковая…

Откуда-то вынырнула старшая стюардесса Соня.

– Хватит болтать! Идите к пассажирам! – приказала она и стала наводить порядок в контейнере с использованной посудой.

Публика самолета была самой обычной для рейса СУ-336 Лима – Москва. Второй и третий салоны занимали сменные экипажи рыболовецких траулеров, промышлявшие у тихоокеанских берегов Южной Америки и теперь после многомесячной вахты направлявшиеся домой, в Россию. Молодые, пропитанные солью и ветрами ребята, под завязку заправленные алкоголем, спали, и им было наплевать на бесценный груз для Академии наук и посадку в Нью-Йорке.

В последнем ряду третьего салона сидел, скрестив на груди руки, Емельян Петрович Стрешнев, единственный пассажир, если не считать «неприкасаемого», которому нашлось место в переполненном транзитном самолете при посадке в гаванском аэропорту имени Хосе Марти. Навалившись на зашторенное окно, он тоже спал. Ксения задержала на нем взгляд и тут же услышала из-за спины шепот:

– За версту сексом несет! – Это была Маша.

– От тебя тоже… – сказала Ксения.

– А ты завидуешь! – Она обошла в узком проходе Ксению и заперла на ключ туалеты, потом, на обратном пути, еще раз посмотрела на приглянувшегося ей пассажира. – Я бы не возражала! – сказала она в спину Ксении.

Салон первого класса был заполнен перуанскими туристами и бизнесменами, для которых путь в Европу на СУ-336 был самым дешевым и выгодным, все они сходили в Шенноне, Ирландия. И лишь один пассажир этого салона – из разряда тех самых «неприкасаемых» – летел до Москвы. Он сидел в ближайшем к пилотской кабине ряду, крепко сжимая ногами плотный брезентовый мешок с тугими ремнями и пломбами. Он не пил алкоголь, не спал, не выходил из самолета на промежуточных посадках, а при необходимости наведаться в туалет не расставался со своим багажом. Под левой мышкой прикрытый пиджаком торчал в кобуре пистолет Макарова.

Погода была отличной, радиосвязь между командиром и диспетчером службы посадки – безупречной, все маяки и радиомаркеры сработали отлично, а потому и посадка прошла без сучка и задоринки.

Когда лайнер свернул на рулежную дорожку, к нему уже с воем мчались три полицейских «Форда» и машина Международного Красного Креста. Едва самолет замер, к нему подкатили заправщик и автотрап, следом с непрекращающимся воем подлетели «Форды» и машина с красным крестом, последняя остановилась около трапа.

Вооруженные полицейские выскочили из своих машин и развернулись цепочкой вокруг самолета. Откуда ни возьмись, появились телеоператоры – не переступая полицейского кордона, они нацелили камеры на самолет.

Американский гражданин в белом халате с блестящим цилиндрическим контейнером в руке поднялся по трапу, передняя дверь лайнера сдвинулась в сторону, и на пороге появился командир.

Не ступая на трап, Степанов принял контейнер и, передав его вглубь самолета, сказал американцу, что обязательно доставит его в Москву.

– Это как хотите! Привет! – крикнул он и скатился с лестницы.

С умопомрачительным воем машина Красного Креста сорвалась с места и умчалась, автотрап отъехал, дверь лайнера плотно закрылась. Полицейские сели в машины, но остались присматривать за советским лайнером, который лишь толстая кишка заправщика связывала с Америкой.

Десятки глаз из диспетчерской вышки и других мест следили за лайнером «Аэрофлота» Ил-62.

Керосин еще перетекал из автоцистерны в баки самолета, а на экранах телевизоров уже шел репортаж о бескорыстной гуманитарной акции Америки недружественному и неблагодарному Советскому Союзу.

В пилотской кабине лайнера экипаж сидел на своих местах уже второй час, ожидая разрешения на взлет. Двигатели работали в холостом режиме и незаметно сжирали только что купленный за валюту керосин. Пассажиры первого салона изнывали от духоты, второго и третьего – спали.

Степанов наблюдал, как взлетали один за другим самолеты разных компаний, а его все держали на земле.

«Странные эти американцы, – думал он. – Вроде бы сделали хорошее дело, а впечатление такое, будто в дерьме вываляли…»

Бортрадист слушал сводку погоды и тут же переводил для всех:

– Стокгольм, Осло закрыты… Необычайно глубокий циклон идет с Карского и Баренцева морей. Шеннон пока открыт, но облачность понижается, в Лондоне то же самое…

«Теперь все ясно, – понял причину задержки вылета советского лайнера Степанов. – Нас выпустят последними… Суки они все-таки, эти американцы…»

– Не нравится мне это… – сказал штурман. – Может, в Гандере переждем?

– Еще одна незапланированная посадка? – разочарованно сказал Юра, глядя на командира.

– Тогда стоило браться за доставку сверхсрочного груза? – усмехнулся Степанов.

– Я не думаю, командир, что Шеннон будет открыт еще целых пять часов… А раньше мы там не будем! Два часа мы уже потеряли! – настаивал штурман.

– Тем лучше… Полетим в Москву… Нам дают взлетный! – Степанов занял удобное положение в кресле и поправил радиогарнитуру.

– А перуанцы? – усмехнулся бортинженер. – Тоже в Москву?

– Жалко, что ли? – весело ответил командир, а сам подумал: «Дай Бог, чтобы так и было – прямо в Москву!»

Когда, наконец, самолет взлетел и набрал нужную высоту, Ксения объявила по трансляции сначала на русском, потом на испанском языке:

– Уважаемые пассажиры, наш полет продолжается. Извините за неудобства, которые мы вам доставили. Менее чем через пять часов мы совершим посадку в аэропорту Шеннон, где произойдет смена экипажей и мы попрощаемся с вами. А пока приготовьтесь к завтраку…

Перуанцы коптили сигарами, попивали маленькими глотками бесплатную русскую водку и с удовольствием облизывали губы после каждой тартинки – тоненькой пластинки белого хлеба с маслом и горкой черной осетровой икры, украшенной листиком незнакомой экзотичной петрушки. Рыбаки лениво расправлялись со стандартными порциями охлажденных цыплят и зеленым горошком. Пассажир последнего ряда, ни разу не сменив позы, крепко спал.

В кабине пилота царил покой: бутерброды, кофе, расслабленные позы – работал автопилот.

Штурман задержал взгляд на экране радара и отложил бутерброд.

– Командир, – сказал он. – Прямо по курсу грозовой фронт, высота одиннадцать, ширина… сто сорок километров. Рекомендую обход справа!

– Почему справа? – Командир смотрел вперед через лобовое стекло, где в безбрежной дали едва виднелась серая точка. Лицо его было сосредоточенно и не совсем обычно.

– Облет справа дает наименьшее отклонение от трассы, – пояснил штурман.

– Зато слева наименьшая глубина фронта, – возразил командир, слегка выжимая левую педаль.

Юра удивленно посмотрел на командира, а штурман после мгновенного замешательства ответил:

– Компьютер не дает такой информации.

– Знаю, – ответил командир, не отрывая взгляда от лобового стекла. Лицо его было жестко, глаза неподвижны. Казалось, он и в самом деле видит нечто такое, чего не в состоянии увидеть ни радар, ни сидящие рядом бортинженер и второй пилот, ни бортовые компьютеры… «Первая ласточка… Это только начало… – Он не отрывал глаз от горизонта. – Опасность обойдем через… тринадцать минут…» И, чтобы запомнить время и проверить себя, он бросил взгляд на бортовой хронометр.

Серое пятнышко превратилось в огромную черную тучу, захватившую все видимое пространство. То там, то здесь вспыхивали красные, зеленые, желтые всполохи, выхватывая гигантские кучевые образования; все чаще прорезали небо ослепительно-яркие молнии, раскалывая тучи и устремляясь к невидимой поверхности океана.

В салонах горел свет, самолет слегка вздрагивал, кое-где на багажных полках торчали плохо уложенные сумки. Ксения не спеша продвигалась по узкому проходу третьего салона, вглядываясь в пассажиров, поправляя на полках багаж и хватаясь за спинки кресел при каждом резком толчке самолета.

Пассажир последнего ряда спал со скрещенными на груди руками, белая рубашка была уже помята, пиджак, кое-как брошенный на полку, готов был вот-вот упасть. Ксения уложила его вглубь полки на плоский дипломат.

Она еще раз посмотрела на молодого человека, отметила про себя, что ко времени посадки в Москве щеки его покроются хорошей щетиной, и, не испытав на себе никаких сексуальных флюидов, так поразивших ее подругу, направилась в носовую часть самолета.

В пилотской кабине работал весь экипаж.

– Шеннон закрыт! – объявил радист.

– А вообще-то могли уже быть там… – пробурчал штурман, отмечая на карте отклонение от трассы.

Сверкающая всполохами туча осталась справа, а впереди, насколько хватало глаз, простиралась густая облачность. Самолет летел на предельной высоте. Степанов посмотрел на хронометр – прошло ровно тринадцать минут, он испытал удовлетворение, слегка замешенное на испуге: никогда раньше не мог он с такой точностью определить глубину надвигавшегося грозового фронта, мелькнула даже мысль, не азарт ли впутывает его в опасную игру. Но нет, все подобные мысли и чувства напрочь вытеснялись могучей уверенностью в самолете, экипаже, в себе.

Радист внимательно слушал и, сверяясь с хронометром, делал пометки в журнале.

– Лондон, Брюссель, Париж… закрыты, – объявил он.

– Штурман! – обратился командир. – Ваши рекомендации?!

– Предлагаю вернуться в Галифакс или Гандер.

– Радист! Последние сводки! – попросил командир.

– Париж рекомендует посадки в Лисабоне, Риме, Афинах…

– А как Люксембург? – прервал его командир.

– На прием самолетов закрыт, но пока выпускает.

– Запроси Москву, как у них?

– Москва… ПДС! Запрашивает борт 86474 Лима – Гавана – Шеннон – Москва. Нахожусь в 1600 километрах от Шеннона. Сообщите метеоусловия Москвы! – Радист переключил тумблер, давая возможность слушать Москву всем членам экипажа. Через гнусавый динамик сквозь помехи слышно: «…Облачность 400 метров, дождь, северный ветер, сцепление… видимость… Погода ухудшается… Ожидается закрытие аэропорта».

– Инженер, ваше слово! – жестко произнес Степанов. Вопрос командира застал его как раз в тот момент, когда он считывал с приборов последние данные.

– При таком ветре горючего хватит на 382 минуты полета. Штурман! Просчитай…

– Вариант просчитан: до Москвы 360 минут лета. Горючего в обрез. Рекомендую посадку на любом ближайшем аэродроме.

В наушниках слышны активные радиопереговоры.

– Ближайшие аэродромы – это Африка и Индия, – не скрывая сарказма, заметил командир.

– Все находящиеся в воздухе трансатлантики направляются в Лисабон… Аэропорты Атлантического побережья Америки не выпускают самолеты в Европу, – продублировал радист свежайшие новости.

Степанов задумался. Решение следовало принимать немедленно, советоваться было не с кем, за все отвечал только он, и все ждали его последнего слова. Сто семьдесят человек вверили ему свои жизни.

– Возьми управление, – тихо сказал он второму пилоту, и тот немедленно исполнил приказ.

Степанов снял радиогарнитуру и поднялся с пилотского кресла.

В дверях кабины стояла Ксения, она должна была что-то сказать пассажирам.

– Подожди… – Степанов вышел из кабины.

Наступала ночь. После многочасового полета пассажиры выглядели непрезентабельно. Степанов медленно шел по длинному проходу через весь фюзеляж и всматривался в их лица. Перуанцы и перуанки готовились к встрече с Европой – доставали из сумок и надевали на себя серебряные украшения, поправляли костюмы и косметику на помятых лицах, успокаивали детей; рыбаки просыпались, пересчитывали заработанную на тяжелом промысле валюту, готовясь всю ее до последнего цента спустить в беспошлинном супермаркете Шеннона на подарки родным и близким, кое-где под креслами катались пустые бутылки… Он напряженно думал: «Лисабон – хорошо, но до него два с половиной часа лета, а если к тому времени и он закроется, то до Москвы уже не долетишь – керосина точно не хватит. Афины? Каир?.. Положение серьезное… Придется всех разочаровать…» Он увидел Стрешнева, своего недавнего случайного знакомого. «Что-то в нем есть, – подумал он и тут же ответил себе: – Надежность!»

И на душе сразу стало легче: он принял решение! Все будет хорошо!

В кабину он вернулся сильным и свежим, как после долгого глубокого сна. Посторонившаяся в проходе Ксения обожгла его легким касанием груди, и он знал, что она тоже почувствовала это.

Он удобно уселся в кресло и взял управление.

– Что сказать пассажирам? – спросила Ксения.

– Сообщите им приятную новость: ввиду закрытия Шеннона и всех аэропортов Европы летим…

Штурман сжал в руке над планшетом карандаш – еще можно было вернуться на Восточное побережье Америки! – в тесноте приборов болталась иконка Пресвятой Богородицы и он не сводил с нее глаз.

–…в Москву! – объявил командир таким тоном, что всякие споры, советы, пожелания исключались.

Поломался кончик карандаша в руке штурмана.

Глава 6

Если бы в этот момент над Атлантическим побережьем Европы пролетал космический корабль, то его обитатели увидели бы, как серое покрывало облаков тревожно прочерчивали проблесковые бортовые огни одинокого самолета, а далеко на западе за изогнутый горизонт Земли проваливалось Солнце…

Ночь пришла незаметно, над головой висели звезды, а внизу, в кромешной тьме то слева, то справа, иногда совсем близко вспыхивали молнии, в салонах лайнера на мгновенье становилось светло, как днем. Альтиметр показывал одиннадцать тысяч метров, вершины облачных айсбергов лизали плоскости самолета, и он дрожал и вибрировал, как большая живая птица.

Внизу простиралась земная галактика – залитая мириадами огней Европа, но ни один огонек не прорезался сквозь многокилометровую толщу облаков.

В пилотской кабине было темно, в отсветах приборов с трудом различались силуэты пяти членов экипажа, каждый выполнял свои штатные обязанности. Незаметно позади осталась государственная граница СССР, на запрос службы ПВО бортовой радиоавтомат немедленно отреагировал шифрованным ответом: «Я – свой!»

Командир был спокоен как никогда, только черты лица стали рельефнее, резче, а губы сжались еще плотнее. Он смотрел в иллюминатор и в кромешной тьме видел странно выцвеченные и высвеченные участки земной поверхности – города, дороги, водоемы…

Что это? Наваждение? Разыгравшееся воображение? Или он в самом деле видит землю сквозь толщу облаков?..

Глаза второго пилота также смотрели на землю, но перед ними была лишь непроглядная тьма.

Шли доклады членов экипажа, в тесном пространстве кабины чувствовался нерв.

Радист: Москва и все запасные аэропорты закрыты. Командир, разрешите запросить диспетчерскую службу стратегической авиации?

Командир: Прекратить панику.

Радист: До Урала закрыты все аэропорты…

Инженер: Горючего осталось на шестьдесят минут лета.

Штурман: До Шереметьева шестьсот двадцать километров. Боковой ветер 150 километров в час… Даю поправку…

Командир снова посмотрел в иллюминатор и увидел серебристо-зеленую точку, которая неожиданно, как в трансфокаторе кинокамеры, приблизилась и превратилась в продолговатое, слегка изогнутое посередине с четко очерченными берегами озеро, которое тут же исчезло. Он перевел взгляд на приборы.

– Штурман! – сказал он по внутреннему переговорнику. – Расстояние до полосы?!

– Четыреста сорок километров! – Подавляя волнение, он вытер со лба пот, прошептал молитву, глядя на иконку Пресвятой Богородицы, и осенил крестным знамением спину сидящего перед ним командира.

А между тем диспетчерская международного аэропорта Шереметьево-2 тоже работала в особом режиме. По стеклам вышки бил дождь. За экранами радаров и компьютеров следили полтора десятка диспетчеров, между ними нервно прохаживались начальники служб.

В не слишком приметном уголке притаились телеоператор и репортер отдела «Горячие новости» Центрального телевидения – молодая настырная баба, которая раньше других пронюхала о «сверхсрочном гуманитарном грузе для Академии медицинских наук» и теперь жаждала сделать сенсационный репортаж, тем более что все «условия» для этого были налицо: закрытый аэропорт, посадка лайнера в экстремальных условиях, висящая на волоске судьба самой акции! Стараясь не мозолить глаза диспетчерам и охранникам, она направляла микрофон-пушку на того, кто в данную минуту говорил.

Главный диспетчер пребывал в раздумье.

– Кто пилот? – наконец спросил он.

– Степанов, – ответили ему.

– Что за птица?

– Серьезный пилот, я уже интересовался! – ответил не отходивший от него ни на шаг помощник.

– Сведения банка! – приказал главный диспетчер. Помощник тотчас подошел к одному из компьютеров и, проделав несколько манипуляций над клавиатурой, прочел с экрана:

– Степанов Владимир Петрович, пилот первого класса, налет 22 000 часов, одна аварийная посадка в тайге на Ту-104, без жертв. Большой опыт работы в экстремальных условиях на трассе Гавана – Луанда. Заключение последней медицинской комиссии: здоровье отличное…

Пространство между самолетом и аэропортом сокращалось с каждой минутой. В пилотской кабине появилась Ксения, глаза ее широко открыты, ей страшно, она не решается обратиться к командиру, но тот сам заметил, точнее, почувствовал ее за спиной.

– Ксюша! – не поворачиваясь в кресле, сказал он. – Где твой кофе?

– Кофе будет, Владимир Петрович! Что сказать пассажирам?

Самолет начал снижение, вошел в плотные слои грозовых облаков, и его стало трясти и швырять с новой силой, Степанов и Юра едва удерживали в руках штурвал.

– Как что? – Командир повернулся к стюардессе. – Наш аэроплан точно по расписанию… – штурман, правильно я говорю?! совершит посадку в родной конюшне. Если кто-то хочет послать телеграмму, может это сделать, время есть… Есть время, радист? А пока могу угостить господ пассажиров хорошей музыкой из личной коллекции.