Слова на гильзе

Рация в основном молчит. «Плуг, обстановка?» – раз в полчаса запрашивают из взвода. «Тишина», – бурчу в микрофон. Голос сиплый, будто не мой. Сколько уже тут нахожусь? Сутки? Кажется, больше. Может, третьи пошли? Время неохотно течёт, минуты превратились в серую лепешку ожидания. Мысли лезут, как назойливые мухи, только не отмахнуться.

Ирина. Это имя моей девушки. Имя обжигает, как уголь. «Ты вернешься», – сказала она тогда, крепко сжав мои пальцы. Не вопрос, утверждение. «Обещай». Я не обещал. Страшно? Да черта с два не страшно! Но страх этот холодный, вязкий, как эта грязь за окном. Покрывает с головы до ног, переползает на пальцы. Не кричит, а лишь тихо точит изнутри. Главное – не думать. Только это самое тяжёлое. Когда перед глазами вражеская равнина, воспоминания так и норовят забраться, точно воры, лезущие в пустой дом.

Я ведь изначально не собирался сражаться. Мечтал купить билет до Египта. Золотой песок, гордые великаны пирамид, дрожащий от палящего солнца воздух. Вот где осесть хотелось. Ирина всё смеялась: «Ты и в Каир? Да ты даже в Москве не был, а вон куда собрался!» А у меня перед глазами уже простирался разлив Нила и Красное море. Как наяву пахло базарными специями и весёлой торговлей у прилавка с ароматными зёрнами кофе. Теперь вместо кофе держу в руках иной ароматный напиток: вода с привкусом ржавчины из фляги. Да и пески совсем другие, выжженные боем поля с воронками от взрывов.

Рация снова шипит: «Плуг, подтвердите статус». «Тишина», – повторяю, стиснув зубы.

Но тишина обманчива.

Гул. Сначала еле слышный, где-то на краю села. В ушах все время звенит от безмолвия и далёких выстрелов, поэтому сперва не придал значения, подумал, что снова показалось. Но гул нарастал. И тут понимаю, что не с той стороны! Не с фронта, а сбоку, откуда по карте глубь их территории! Сердце заторопилось, как молоток по наковальне. Быстро прильнул к щели.

Ранее пустынная местность заполнялась грязными камуфляжными пикапами. Как клопы расползаются, шевелят своими ножками. БТРик старый, скрипучий. Пехота – человек десять, не меньше. Ловко, быстро. Работящие, заразы. Не просто мимо проезжали – разворачиваются! Прямо на выезде из села, на перекрестке. Присмотрелся, черт побери, сооружают блокпост! Прямо у меня под носом ставят! Жалящий холод резко сменился напряжённым жаром, по всему телу пробежался, еле бинокль в пальцах удержал. Вижу, тащат мешки с песком, резво так всё проворачивают, пулемёт на пикап ставят, гады. Мины растягивают по обочинам, админку свою организуют. Всё чётко, без суеты. Профессионалы мастерят, видно, что по стандартам НАТО проводят эти работы. Все гладенько и по инструкциям.

Моя тихая могила на чердаке в середине села превратилась в центр вражеского узла обороны. И путь нашим оказался отрезан. Захлебнутся они тут, даже вздохнуть не успеют, если этот пулемет заработает. Вспоминаю про рацию. Осторожным шёпотом проговариваю в пыльный микрофон: «Ястреб, я Плуг! Прорыв! В селе! Блокпост ВСУ на перекрестке! Координаты…». Голос предательски дрожит. Ответ приходит сразу, пробиваясь сквозь помехи эфира, холодный и четкий: «Понял, Плуг. Держись. Помощи ждать не менее трех часов. По возможности воспрепятствуй деятельности ВСУ». Совсем не такой ответ хотелось услышать.

По возможности. Легко сказать. Я один, а врагов целый десяток, с пулеметами наперевес и БТРом. И что в таких случаях делать? Затаиться? Переждать? Но через час они окопаются так, что никакой танк уже не возьмет. А наши пойдут на мины и пулемет. «Воспрепятствуй». Эта команда снова и снова прокручивается в голове. Как? Как, черт возьми, я должен это сделать?! Я же не Рэмбо! Я просто Плуг. Из-под Белгорода. Обычный тракторист. Мечтающий о солнце Египта. Меня всего пробрало липким и неприятным страхом. Казалось, что даже дыхание стало чересчур громким. Хотелось сжаться в комок и забиться в самый тёмный угол и зажмурить глаза, чтобы не видели. И сам чтобы не видел.

Но нельзя. Надо держать глаза открытыми. Передо мной находились солдаты ВСУ. Тоже живые люди, не плод фантазии, отвертеться не получится. Усталые и грязные курят поодаль. Один, молоденький, морщась, перематывает портянку. Другой, седой «дед», раздаёт команды. Это те, кто бьет по нашим артой, кто разрушает наши города. Те, кто может убить моих ребят, когда они пойдут сюда. Соседа по окопу, Витьку «Мазилу», который вечно носки терял… И ярость. Горячая, белая ярость вдруг ударила мне в виски, смывая часть страха. Не справедливо! Не пущу! Не дам им здесь укорениться! Мысль пронеслась, как осколок: «Либо я их сейчас, пока они не окопались, либо они потом наших…» Долг? Нет. Простая необходимость. Жить-то хочется. Но даже если буду тихо сидеть, шансы выжить остаются минимальными. А так… Так хоть что-то сделаю, смысл в этом будет не для меня, а для других.

Рука сама потянулась к гранате на поясе. Холодный чугун лёг в раскрытую ладонь. Знакомый вес. «Ф–1», «лимонка». Другая рука сжала автомат. Ладони вспотели от напряжения. «Пора пахать, Плуг», – промелькнуло в голове что-то идиотски спокойное. Адреналин загудел в крови. Страх превратился в лезвие ножа. Острое и смертельное.

По развалившейся лестнице чердака спускался тихо, как тень. Каждый скрип ступеньки отдавался громом в мозгу, надо ещё тише. Каждый вздох казался слишком громким. Единственным моим преимуществом было знание местности. Прополз через пролом в стене, вылез наружу и затаился в воронке от снаряда. Хохлы в тридцати метрах от меня. Смеются, улыбаются. Один даже гитару достал и что-то наигрывает, словно на пикник выехали. Чувствуют себя хозяевами. Идиоты. Пулеметчик на «пикапе» потягивается. Рядом с ним стоят еще двое: заряжающий и, похоже, командир. У БТР механик что-то ковыряет в люке. Остальные рассредоточены по территории, но тоже находятся близко. Идеальная цель для «лимонки».

Внутри нарастал гул, подгадать нужный момент, вот он! Взял гранату и, больше не раздумывая, выдернул чеку. Раз, два… «Господи, пронеси…» – не молитва, а крик души. Выскочил из воронки, сделал полшага для замаха и швырнул изо всей силы, дугой, прямо под ноги пулеметчикам. «Гра-а-на!» – кто-то орал, но было поздно. Оглушительный взрыв разнёсся по округе. Оранжевое пламя весело устремилось ввысь, дым густыми клубами заволакивал пространство, повсюду разлетались обломки, крики раненых и осознавших положение врагов. Использовал секунды замешательства и прицелился в механика у БТРа – выстрелил короткой очередью. Мужчина подкосился и рухнул. Перевел ствол. Следующая очередь по группе у «пикапа». Кто-то упал, кто-то метнулся в укрытие. Чистый хаос!

Они не понимали, откуда бьют, сколько нас! А «нас» было только я один. Я побежал вдоль покосившегося забора, пригибаясь. Пули засвистели, щелкая по кирпичам. Земля вздымалась фонтанчиками у ног. Не попади, не попади… Выдернул чеку второй гранаты. В этот раз прицелился и бросил под гусеницу БТРа. Взрыв! Не перевернуло, но заклинило, тоже хорошо. Дым повалил из моторного отсека. «Гори, гадина, давай же!» – прохрипел я.

И тут удар. Отчётливая боль прошлась по всему телу и застопорилась на бедре. Как будто кувалдой ударили. Почувствовал, как потекло что-то горячее. Невыносимо больно. Я повалился навзничь в грязь. Темнота поплыла перед глазами. Ранен…

Мысль холодная, отстраненная. Сквозь туман боли увидел, как кто-то бежит ко мне, кричит, а затем поднимает автомат. Моя рука сама дёрнула спуск «калаша». Очередь. Длинная и беспорядочная, целиться я был не в состоянии. Человек напротив меня дернулся и упал. Автомат замолчал – магазин был пуст. Боль накрыла новой волной. Уши заложило от стука крови и окружающего шума. Блокпост врага было не узнать, всё превратилось в неясное месиво.

По бедру прокатился новый виток боли. Она живая: рвёт, воет и заполняет собой весь мир. Нога – сплошной кусок мяса. Провожу рукой. Тепло и липко. Жгут. Нужно срочно наложить жгут. Вспоминаю, что он остался в аптечке на чердаке. Сознание уплывало. Силой воли заставил себя сфокусироваться. Снял ремень. Затянул выше раны, засунув под него обломок палки и закрутил. Из глаз посыпались искры. Настолько стало невыносимо. Пришлось закусить губу до крови. «Терпи, Плуг. Не здесь умирать», – прокричал себе.

ВСУшники дезориентированы, но это не надолго. Скоро придут в себя и отправятся добивать меня. Ползти. Надо ползти. Туда, к леску, где, может, свои… Каждый преодолённый сантиметр – пытка. Грязь, лед и камни впиваются в ладони, в живот. Тело пыталось волочить раненую ногу. Глаза заливают пот, кровь, слезы? Не знаю. Дышал, как загнанный зверь. Холод пробирал до костей. Слабость. Хотелось просто лечь и закрыть глаза. Оказаться где угодно, но не здесь. Невыносимо тяжело, не думал, что собственное тело может быть таким. Нет! Домой! К своим! Истошно кричало что-то внутри меня.

Казалось, прошли часы. Время потеряло смысл, исчезло с моих радаров. Перед лицом появлялись только новые комья грязи. Сквозь пелену доносилось моё хриплое дыхание да неясные крики, оставленные позади. Оборачиваться было страшно. Ещё чуть-чуть, самую малость осталось до леса, уже начинало смеркаться. Из-под самодельного жгута сочилась кровь, раненая нога то отнималась, то вновь простреливала яркой болью. Руки не слушались. Еще метр… Холодно. Еще… Сил не было. Сознание гасло. Уткнулся лицом в мерзлую землю. Все…

Не знаю, сколько так пролежал, но очнулся, услышав смутные голоса. Русская речь! Не бред? Приподнял голову из последних сил. Темные фигуры у опушки. Наши окопы! Сил не было кричать. Просто застонал.

– Стой! Кто идет?! – резкий окрик.

Часовой. Я видел ствол, направленный в мою сторону. Собрал всю волю и прохрипел, выплевывая грязь с кровью.

– Свой… Ранен… Плуг… Блокпост… там… – голос сорвался. Мгновение тишины, а потом всё взорвалось родной речью.

– Плуг?! Братцы, это же Плуг! Живой!

– Где?!

– Да вон он! Раненый! Санитары! Быстро!

Топот сапог. Руки подхватили меня. Боли уже почти не чувствовал, одну только дикую слабость и холод.

Знакомые лица склонились надо мной. Сосед по роте, Петька «Борщ». Глаза у него круглые, полные невероятного изумления и страха? Нет, восхищения?

– Алеха?! Ты как, черт?! Мы думали, тебя там… Там же ад был! Весь блокпост разнесло! Говорят, один боец… Это ты?!

Смог только кивнуть в ответ, еле заметно.

Меня осторожно переложили на плащ-палатку. Потащили. Небо над головой – темное, в звездах. Больше не стреляли. Только гул моторов шуршал где-то далеко. И голоса, мягкие похлопывания по плечу своих:

– Держись, Плуг! Госпиталь рядом!

– Герой, блин… Один против блокпоста!

– Ты проход открыл, браток… Проход…

Слово «свой» звенело у меня в ушах, перекрывая боль, гул, все. Стало так тепло на душе. Наконец-то согрелся. Я закрыл глаза. Не от потери сознания. Просто было хорошо. Домой. Я вернулся. Плуг вспахал свое поле. Теперь можно и отдохнуть.

Перед тем как заснуть, я обнаружил в кармане гильзу с того самого чердака, достал ее и написал на ней – «Мы победим!»

Сознание накрыла темнота. Это медсестра вколола морфий, чтобы избежать болевого шока. Он мягко плыл по венам, как горячий песок по дюнам. И снился мне Каир. Я шел по узкой улочке, где солнце пробивалось сквозь балконы, где пахло жареными лепешками и кофе. Ирина ждала у фонтана, смеялась и протягивала руку: «Ну что, герой? Пошли, покажу тебе пирамиды». Я хотел ответить, но не смог. Потому что настоящая боль вернулась раньше, чем сон закончился. А вместе с ней и осознание того, что я жив. Что они мертвы. Что война не кончилась. И что, если выживу – придется пахать дальше. Но пока…

Пока можно просто поспать.

От автора

Рассказ и поступки бойца с позывным «Плуг» передают ощущение изоляции и внутренней борьбы, с которыми сталкиваются бойцы на фоне суровых боевых действий. Плуг, отражает судьбу многих, оказавшихся в плену войны, и его история пронизана тонкой психологической проработкой.

В его рассказе видны моменты глубокого самоанализа. Воспоминания об Ирине, девушке, которая ждёт его обратно, становятся важным элементом его внутренней борьбы. Эти эмоциональные запоминающиеся моменты ярко контрастируют с военными действиями, придавая его рассказу глубину и многослойность. Плуг, как бы внутри себя оказывается перед дилеммой: защищать своих или поддаться страху. Его действия на блокпосте становятся символом не только физической борьбы, но и внутреннего конфликта, развернувшегося между жизнью и смертью, между эмоциональной уязвимостью и стойкостью.

Плуг олицетворяет не просто борьбу за выживание, а символическую борьбу за дух и достоинство человека.

Гроза в апреле

Пепел успеха. Голос в эфире. Я – Апрель. Буду вас выводить. Шёпот в темноте. Свои. Стой! Стрелять буду! Генерал и звонок.

15 августа 2025 года. Летим военно-транспортным самолетом из Москвы в Крым, далее в Херсонскую область. И дальше в зону СВО, машиной. Параллельно со мной едет группа людей – кто в гражданке, кто в камуфляже. Долго присматривался, но не мог понять, кто эти люди, которые передвигаются в зону СВО путем военной авиации, странно одеты и у каждого багаж, напоминающий нотные пюпитры.

Как оказалось, у нас в стране есть группа военных художников, которые пишут картины и портреты именно по фронтовой тематике. И эти художники постоянно выезжают на фронт, где и делают свои зарисовки. Так сказать, путем живописи оставляют память, фиксируя на бумаге и холсте исторические факты того, что происходит в настоящее время на СВО.

Так, в полете, я познакомился с заслуженным художником РФ, членом-корреспондентом РАХ – Владимиром М. Мы разговорились, и он поведал мне одну из историй, рассказанную бойцом его коллеге-художнику в процессе написания портрета бойца.

История бойца с позывным «Гроза»

Мой позывной – «Гроза». Я с бойцами получил задание на уничтожение объекта глубоко в тылу врага. Задание было выполнено. В ночном небе, далеко за нашей линией фронта, заполыхал оранжево-чёрный гриб. Глухой «бум» докатился до нас спустя несколько секунд, отозвавшись эхом в промёрзших оврагах. Украинский склад боеприпасов, а по совместительству – узел связи превратился в ад.

– Горит, – сипло процедил Кедр, мой снайпер. В его голосе не было торжества. Была усталость. Мы все её чувствовали. Четверо суток ползли сюда, как тени, отлеживались днём в промерзшей земле, двигались ночью. И вот – результат. Фотографии цели сделаны, координаты уточнены, управляемый снаряд с БПЛА сделал своё дело.

– Работа сделана, – сказал я, отрывая взгляд от багрового зарева. – Собираемся. Уходим. До рассвета надо отмахать километров десять.

Но война – это грязная игра, где правила меняются каждую секунду. Наш успех оказался слишком ярким, слишком громким. Нас «засветили». Наверное, у них был наблюдатель на соседней высотке или сработала какая-то «умная» электроника. Неважно. Важно, что к утру над нами уже кружил беспилотник-разведчик, а к полудню мы, укрываясь в редком перелеске, услышали вдали, но уже громко и отчётливо, рёв моторов и лязг гусениц. Охота началась.

Первый контакт был коротким и яростным. Мы отбились, отошли, но пуля нашла Шмеля, нашего сапёра. Прошла навылет, задев лопатку. Больно, кровит, но идти может. Потом осколок от миномётной мины, прилетевшей ни с того ни с сего, угодил Кедру в бедро. Не раздробил кость, но порвал мышцы. Он побледнел как полотно, стиснул зубы. Наложили жгут.

– Командир, – его глаза были сухими и очень чёткими. – Не бросайте меня.

– Замолчи, – отрезал я, помогая ему подняться. – Не брошу. Никого.

Их теперь было двое: Шмель и Кедр. Два «трехсотых» – раненых. Но ходячих. Это было главное. На носилках я бы их не потащил. А так – есть шанс. Пусть призрачный, но шанс. Мы стали не диверсантами, а беглецами. Группа из четырёх человек, двое из которых с каждым часом слабели, в глубоком тылу врага, который знал о нашем присутствии и методично сжимал кольцо.

Мы шли по ночам. Двигались от укрытия к укрытию, от оврага к развалинам фермы. Ели снег и последние крошки сухпайка. Рация молчала. Мы были ниже горизонта, в радио-тени. Нас уже списали. Я это знал. В таких операциях группа, попав в беду и потеряв связь, считается «процентом». Потерь в военных действиях не избежать.

Но я не мог им этого сказать. Я старший. Их командир. Моя задача – вывести.

На шестые сутки нашего передвижения рация вдруг ожила. Зашипела, захрипела, и в наушнике, сквозь дикий свист помех, я поймал обрывки чужой речи. Наши! Где-то рядом есть свои! Безумная надежда ударила в голову, как хмель.

Гроза, – прошептал я себе под нос, глядя на бледные, заросшие щетиной лица ребят. – Выбора нет.

Выходить в эфир на вражеской территории – самоубийство. Это маяк для их пеленгаторов. Но оставаться здесь – тоже смерть. Медленная, верная.

Я нажал тангенту. Голос мой был хриплым от холода и нечеловеческого напряжения.

– Я Гроза. Мои координаты. Вызываю любой дружественный позывной. Со мной два трёхсотых. Требуется эвакуация. Куда двигаться? Повторяю…

Эфир ответил мне ледяным молчанием. Я знал, что меня слышат. И наши (если они есть), и враги. Я светился, как ёлка на Красной площади. Но мы поползли. Наугад. В сторону, откуда, как мне казалось, был самый слабый шум моторов.

Стычки стали чаще. Не большие бои, а внезапные, короткие вспышки. Мы отскакивали, как затравленные волки, оставляя за собой капли крови на снегу. Иногда полностью уничтожали группы врага. Я выходил в эфир снова и снова, уже не скрываясь, уже отчаянно:

– Гроза! Я Гроза! Слышит кто?! Дайте координаты! Куда идти?!

Тишина. Только помехи. Ребята смотрели на меня. В глазах Кедра читалась покорность судьбе. Шмель просто молчал, экономя силы. Мы уже были призраками.

Это случилось на седьмой день. Мы засели в полуразрушенной печи какого-то кирпичного заводика. Снаружи выл ветер. У Кедра началась лихорадка. Я снова взял рацию. Руки дрожали от бессилия и злости.

– Я Гроза. Последний вызов. Осталось мало воды, боезапас на исходе, аккумуляторы у рации тоже. Два раненых. Если есть кто живой – отзовитесь!

И вдруг… сквозь шум и треск пробился голос. Чёткий, спокойный, баритональный. Без панибратства, но и без официоза.

– Гроза, я вас слышу. Это Апрель. Сохраняйте спокойствие. Буду вас выводить к своим.

Я остолбенел. Сердце ёкнуло, но разум закричал: «Ловушка!» Это же классика. Взять нас на испуг, заманить, добить.

– Апрель, – с вызовом сказал я в микрофон. – Назови пароль на вчера.

– Пароли устарели, Гроза. Вы семь дней в тылу. Доверьтесь. Альтернатива – вас найдут через три часа. Ваш «маячок» уже пеленгуют с двух сторон.

Он говорил так уверенно, так… по-хозяйски. И он знал про пеленгацию. Врагу не было смысла меня предупреждать.

– Что делать? – сорвалось у меня. Я уже поверил. Потому что верить было больше не во что.

– Держитесь там до темноты. Как стемнеет – двигайтесь на восток, вдоль ручья. Я знаю ваше примерное местоположение. Буду корректировать.

Апрель стал нашим голосом из ниоткуда. Нашим проводником в кромешной тьме. Он не болтал. Его инструкции были краткими, как выстрел: «Обходите высоту 72.1 слева, там засада». «На развилке идите по правой тропе, левая заминирована». «Ждите, впереди группа, я дам отмашку, когда прочёс уйдёт».

Он знал всё. Расположение вражеских постов, время их смены, где проходили линии наших окопов. Это было сверхъестественно. Иногда он просто говорил: «Остановитесь. Отдышитесь. Через двадцать минут – дальше». И в этот момент в наушнике слышался далёкий гул артподготовки – наши били именно туда, где мы были полчаса назад.

Он поддерживал не только меня, но и ребят. Как-то раз спросил: «Как там ваши «трёхсотые»? Держатся?» И, узнав про лихорадку у Кедра, сказал: «Через километр будет брошенный сарай. Там в синей бочке может быть дождевая вода. Возьмите. И передай ему – терпи, браток, уже близко».

Это «уже близко» он повторял каждый раз. И мы верили. Этот невидимый, всемогущий Апрель стал для нас единственной ниточкой, связывающей с жизнью.

На девятые сутки Апрель сказал: «Сегодня ночью выходите. Ваша конечная точка – высота “Верблюд”. Наши передовые там. Будьте осторожны – у наших нервы на взводе, могут стрелять без предупреждения. Я скажу им, но гарантий нет. Удачи, Гроза.

Мы выползли к «Верблюду» на рассвете. Виднелись силуэты окопов, колючка. Наши. Душа рвалась вперёд. Я, забыв про всё, поднялся во весь рост, потащил за собой Кедра, закричал хрипло:

– Свои! Мы свои! Группа «Гроза»!

И тут же над головой затрещала очередь. Земля вздыбилась у самых ног.

– Ложись! – орал чей-то молодой, сорванный голос из окопа.

– Свои, блин! – завопил я, прижимаясь к земле. – Я Гроза! Меня Апрель выводил!

На секунду стрельба стихла.

– Какой ещё Апрель? – прозвучал недоверчивый окрик.

Началась нелепая, страшная перепалка. Они нам не верили. Приказали ползти к ним по одному, раздевшись до пояса на морозе, с руками за головой. Унижение? Нет. Это была цена жизни. Мы заплатили её безропотно. Когда нас, синих от холода, втащили в блиндаж, и дежурный офицер, сверив мои данные, наконец, кивнул: «Всё чисто», – я рухнул на табурет и просто затрясся. От смеха. От слёз. От дикой, вселенской усталости.