Адская любовь, или Демон в любви не помощник

Я сидела, не дыша, вцепившись в страницы. Воздух в комнате будто сгустился, стал тяжелее. Лампа, освещавшая моё чтение, вдруг мигнула, на секунду погрузив всё в полумрак, а затем снова зажглась.

Тень глухо заворчала. Не на ящик, а на саму тетрадь, лежащую у меня на коленях. Буря прижалась ко мне, дрожа. Они чувствовали это. Энергию, исходившую от этих страниц. Это была не тёплая, домашняя магия трав и оберегов. Это было что-то иное. Острое, режущее, пахнущее озоном перед грозой и холодной медью.

«Он — последняя черта».

Слова жгли сознание. Это была не сказка. Это был механизм. Опасный, чудовищно точный. Пистолет, заряженный одним патроном. Последнее средство.

Именно это меня и привлекло.

В тот момент вся моя боль, унижение, чувство полной беспомощности и предательства столкнулись с этим холодным, металлическим текстом. «Воля стальная. Сердце, закованное в лёд». Разве я не была сейчас вся изо льда и горькой стали? Разве моя жизнь не перешла последнюю черту, когда за мной захлопнулась дверь?

У меня не было больше ничего терять. Ни работы, ни любви, ни веры в людей. Осталась только эта квартира, эти стены, эти странные реликвии. И эта тетрадь.

Мысль, дикая, безумная, не просто мелькнула — она укоренилась во мне, как лезвие в ране. А что если?..

Что если это не просто бред суеверных предков? Что если за этим стоит реальность? Такая же реальная, как подлость Миши и Леры, но только иная? Что если можно… потребовать? Взять то, чего мне так не хватало? Справедливости? Мести? Или… чего-то ещё?

Я осторожно закрыла тетрадь. Кожа переплёта была холодной, как плита надгробия. Красные буквы, казалось, жгли страницу изнутри.

— Последняя черта, — прошептала я в тишину комнаты. Голос звучал чужим, лишённым всякой эмоции.

Буря лизнула мою руку, пытаясь вернуть меня в реальность. Тень не сводила с тетради напряжённого взгляда.

Я положила находку рядом с собой на пол. Не назад в ящик. А рядом. Она уже не была частью бабушкиного прошлого. Она стала частью моего настоящего. Моим возможным будущим.

Снаружи давно рассвело. Пора было выгуливать собак, завтракать, делать вид, что жизнь продолжается. Но я знала, что всё изменилось. В моих руках оказался не просто старый текст. Это был выбор. Самый страшный и самый заманчивый из всех возможных.

Я поднялась с пола, оставляя тетрадь лежать на полу в круге света от лампы. Мне нужно было подумать. Но мысли уже были не о прошлом. Они были о будущем. О том, что я могу сделать. О той цене, которую, возможно, готова заплатить.

И красные буквы горели у меня в памяти, как клеймо: «Да пребудет в тебе воля стальная…»

Глава 8

День прошёл в тумане. Автоматические, заученные движения. Выгул собак в ближайшем сквере. Я шла, словно робот, а Тень и Буря, обычно рвущиеся вперёд, шли рядом, плотно прижимаясь к моим ногам, будто чувствуя, что я могу рассыпаться от порыва ветра. Я покупала корм и самые простые продукты — макароны, яйца, хлеб. Кассирша сказала что-то о погоде, я кивнула, не слыша.

Вернувшись в квартиру, я попыталась заняться хоть чем-то конструктивным. Открыла ноутбук, зашла на сайты по поиску работы. Рябящие строчки вакансий — менеджер, аналитик, специалист — вызывали физическое отвращение. Всё это теперь казалось частью того лживого, прогнившего мира, из которого меня вышвырнули. Я захлопнула крышку.

Попробовала взяться за уборку, начать сдирать старые обои в углу. Шпатель скребся по стене, обнажая слои истории: советские цветочки, довоенные газеты, клейстер. Но и это не помогало. Звук был слишком монотонным, одиночество — слишком громким.

И всё это время, фоном, на самой периферии сознания, тикала та самая мысль. Сначала робкая, почти стыдливая.

«А что если?..»

Я гнала её прочь. Это бред. Безумие. Наследственная шизофрения, спровоцированная стрессом. Бабушка со своими «незваными гостями», мама, всегда нервно крестившая окна на ночь, и теперь я — разбитая, одинокая, готовая поверить в сказку из старой тетради. Следующий шаг — надеть шапочку из фольги и начать разговаривать с потусторонними силами по рации.

Я открыла холодильник, чтобы приготовить себе хоть что-то, и увидела пустую полку, где обычно стояло его любимое пиво. Место, которое он занял. Как и место в моей кровати. В моей жизни. В моём будущем. Острая, режущая боль вернулась, свежая и невыносимая, словно рану тронули заново. Абсолютная несправедливость. Я работала, старалась, была верной, планировала, верила. А они… Они просто взяли. Взяли моё доверие, мою любовь, мои планы, насмеялись над ними в моей же спальне и выбросили меня, как использованную салфетку.

«Они забрали всё».

Мысль пронеслась, чёткая и ясная. Они забрали всё, что имело для меня значение в этом обычном, человеческом мире. Карьеру разрушила я сама, но почву для этого они подготовили — своим шепотом, своей ложью, своим предательством, которое высасывало из меня силы всё последнее время, а я списывала это на усталость от работы.

Я стояла перед открытым холодильником, и холодный воздух обдувал лицо. А потом другой голос, тихий, но настойчивый, возник внутри:

«Почему я не могу взять что-то?»

Не вернуть. Не отомстить. Взять. Просто взять для себя. Что-то, что принадлежало бы только мне. Что-то, что могло бы… заполнить эту ледяную пустоту. Дать сил не просто выживать, а жить. Или хотя бы создать такую иллюзию. Иллюзию силы, избранности, контроля над хоть чем-то в этом хаотичном, жестоком мире.

Мой взгляд сам потянулся к гостиной, где на полу, рядом с разобранными коробками, лежала та самая тетрадь. Я не убрала её. Она лежала там, как обвинение. И как обещание.

Я закрыла холодильник и медленно пошла в гостиную. Села на пол перед тетрадью, не открывая её. Тень подошла и лизнула мне запястье — сухое, нервное прикосновение. Буря уложила голову мне на колени, её тёплый, тяжёлый взгляд был полон вопроса.

— Ребята, — прошептала я. — Я, кажется, схожу с ума.

Но в этом признании уже не было ужаса. Была усталая констатация факта. А что, если безумие — это не крики и пена у рта? А что, если это — тихое решение переступить черту, которую все остальные считают нерушимой? Черту между реальным и невозможным.

Я открыла тетрадь. Снова на ту самую страницу. Красные буквы пылали.

«Он даст, но возьмёт тысячекратно».

Что он может взять у меня? У меня уже ничего нет. Ни карьеры, ни любви, ни веры в людей. Остались только собаки и эта квартира. Моя душа? Она уже изранена и частично разворована. Может, её уже не жалко?

«Желай мудро, ибо слово станет плотью».

Вот это пугало. Не туманные угрозы, а конкретика. Слово станет плотью. Желание материализуется. А если оно будет глупым, сиюминутным, продиктованным болью? Что тогда? «Мера за меру». Неравноценный обмен? Или справедливый? «Воля за волю». Моя сломанная воля в обмен на что? На его… демоническую?

Это была грань. Та самая. По одну сторону — смириться, плакать, пытаться собирать осколки, ходить к психологу, снова встраиваться в этот прогнивший мир, где тебя могут так легко предать. По другую… шагнуть в неизвестность. В тёмную, пахнущую озоном и старым пергаментом неизвестность. Рискнуть всем, чего уже почти нет, ради призрачного шанса взять.

Собаки притихли, чувствуя внутреннюю бурю. В комнате стемнело. Я не включала свет. Сидела в сумерках, пальцы водили по холодной коже переплёта.

Безумие ли это? Или отчаянная, последняя попытка здравомыслящего человека, загнанного в угол, найти рычаг, чтобы перевернуть свой мир?

Я вспомнила бабушкин спокойный, уверенный голос: «Не бойся, солнышко. Самое страшное — это не тени за дверью. Самое страшное — это пустота внутри. И иногда… чтобы заполнить её светом, нужно сначала впустить немного тьмы. Главное — оставаться хозяйкой на пороге».

Я никогда не понимала, что это значит. Сейчас, возможно, начинала.

Решение созревало не как вспышка, а как медленное остывание, кристаллизация. Оно становилось тяжелым и неотвратимым, как камень на дне колодца.

Они забрали всё. Значит, мне нечего терять. А раз нечего терять — почему бы не попробовать сыграть в эту страшную, безумную игру? Хотя бы ради иллюзии выбора. Ради того, чтобы я что-то решила. Не они — а я.

Я подняла голову и посмотрела в окно, где зажигались первые огни. Грань была пройдена. Не в момент истерики, а в эту тихую, сумеречную минуту полного одиночества.

— Ладно, — сказала я пустой квартире. — Давайте проверим, бабуля, правду ли ты знала. Или это были просто сказки.

Голос не дрогнул. В нём слышался лишь холодный, стальной отзвук той самой «воли», о которой говорилось в предупреждении. Иллюзия контроля уже начинала работать. И в этом был свой горький, опасный кайф.

Я подошла к тетради и аккуратно вырвала страницу с ритуалом. Остальное можно было отложить. Мне была нужна только инструкция. План действий на одну ночь.

Глава 9

Листок с ритуалом лежал на кухонном столе, прижатый солонкой, чтобы не свернулся. Я пила свой третий чай без вкуса и запаха и поочерёдно смотрела то на эти странные инструкции, то на отражение в тёмном окне. В глазах у женщины в отражении горел странный огонёк — не здоровый азарт, а лихорадочный блеск последней ставки.

Скепсис, здоровый и циничный, не сдавался. Он шептал: «Ты серьёзно? Ты, Алиса, с двумя высшими образованиями, ветеран корпоративных войн, сейчас будете искать «горный мел» и свечи? Ты ударилась головой об этот самый пол?»

Но другая часть, та, что была выжжена дотла и жаждала хоть какого-то чуда — или хотя бы мощной, разрушительной иллюзии, — парировала: «А что тебе терять? Гордость? Её уже не существует. Рассудок? Он и так на грани. Деньги? На свечи хватит».

Это был не диалог, а изматывающая душевная возня. Чтобы её прекратить, нужно было действие. Любое. Процесс. Как в работе: есть задача — выполнить пошагово.

Шаг первый: свечи. «Семь свечей из чистого воска». Я отправилась на балкон, где стояли коробки с оставшимся от бабушки барахлом. И, о чудо, в одной из них, аккуратно завёрнутые в пожелтевшую газету, нашлись свечи. Не магазинные парафиновые, а толстые, неровные, цвета слоновой кости, с тёмными вкраплениями пчелиного воска. Их было ровно семь. Они пахли мёдом и пылью. Скепсис фыркнул: «Совпадение». Надежда замерла в тихом трепете.

Шаг второй: мел. «Мел горный (не обычный!)». Тут пришлось лезть в интернет. Оказалось, это разновидность, которую используют в магических практиках, добывают в определённых местах. Заказать уже не успевала. Но, копавшись в ящике с бабушкиными швейными принадлежностями, я нашла маленький, истрёпанный мешочек из холста. В нём лежали несколько кусочков мела, но не школьного, а более плотного, с сероватым оттенком. Один из них был заострён, как карандаш. На мешочке была вышита руна, которую я опознала по тетради: знак «порога». Мурашки побежали по спине. Слишком много совпадений. Слишком целенаправленно всё складывалось, будто сама квартира выдавала мне нужные компоненты.

Шаг третий: зеркало. «В которое смотрелась умершая при жизни». Это было проще простого. В спальне стояло трюмо бабушки — огромное, в резной деревянной раме, с тёмным, слегка мутноватым стеклом. В нём точно смотрелась она. И, если верить семейным историям, её мать тоже. Зеркало было тяжёлым, полным отражений минувших лет. Я с трудом притащила его в гостиную, поставив напротив того места, где собиралась чертить круг.

Шаг четвёртый: место и время. «В час меж псом и волком». Полночь. «В полном одиночестве». С собаками пришлось договориться. Я отвела их в спальню, дала их любимые лакомства и попросила (глупо, но я сделала это) посидеть тихо. Тень, как всегда, всё поняла без слов и улёгся у двери, положив голову на лапы, но не сводя с меня глаз. Буря виляла хвостом, но, увидев моё серьёзное лицо, притихла.

Гостиная, очищенная от коробок в центре, казалась огромной и пугающей. Я отодвинула мебель к стенам, обнажив старый паркет. Сердце колотилось уже не от страха или волнения, а от странного, почти спортивного азарта. Я делала это. Я, Алиса, проводила магический ритуал. Это было так абсурдно, что стало смешно. Хихиканье сорвалось с губ, эхом отозвавшись в пустой комнате. Нервный смех идиотки, играющей в колдунью.

Я взяла кусочек мела. Он был холодным и оставлял на пальцах матовый след. Присев на корточки, я начала чертить. Первый круг. Он должен быть идеальным. Я вспомнила, как в детстве выводила циркулем окружности в геометрии. Здесь циркулем были моя рука и безумие. Линия получилась неровной, дрожащей. Я стёрла её подолом футболки и начала заново. На второй раз вышло лучше.

Затем — символы. Семь точек по кругу. Я сверялась с рисунком в тетради, стараясь скопировать каждую закорючку, каждый угол. Геометрические формы, переплетённые с биологическими, будто схемы клеток или кристаллов. Мел скрипел по дереву. В комнате стояла такая тишина, что я слышала своё собственное дыхание и далёкий гул холодильника на кухне. Я чувствовала себя не просто идиоткой. Я чувствовала себя ребёнком, который, играя, рисует на асфальте секретные знаки, веря, что они защитят от монстров под кроватью.

Но по мере того как круг замыкался, а символы занимали свои места, во мне что-то менялось. Абсурд отступал. Появлялось… уважение к процессу. Я концентрировалась на каждой линии, вкладывала в неё намерение — пусть смутное, пусть непонятное, но моё. Это была медитация. Действительная терапия. Боль, ярость, отчаяние — всё это отодвинулось, уступив место простой задаче: нарисовать правильно.

Когда последний символ был завершён, я отползла назад и села на пол, разглядывая свою работу. При слабом свете основной люстры круг и знаки выглядели призрачными, нереальными. Портал в другое измере на старом паркете моей гостиной.

Теперь оставалось расставить свечи. Я аккуратно вставила их в подсвечники (тоже бабушкины, оловянные, потёмневшие от времени) и разместила по точкам. Зеркало стояло напротив, и в его глубине отражался весь этот странный набор: круг, свечи, и я сама — бледная, с растрёпанными волосами, в простых домашних штанах.

Всё было готово.

Я взглянула на часы. Без пятнадцати двенадцать. Оставалось ждать.

Скепсис умолк. Отчаянная надежда тоже затаила дыхание. Осталось только странное, пустое спокойствие. Дело сделано. Мост подожжён. Оставалось только посмотреть, что будет по ту сторону. Или убедиться, что я просто потратила вечер на странный перфоманс для самой себя.

Я подошла к окну, глядя на тёмный двор. Где-то там жили своей жизнью Миша и Лера. Где-то там мой бывший начальник строчил очередной бессмысленный отчёт. А здесь, в этой точке пространства, я, отвергнутая всем обычным миром, готовилась вызвать Того, Кто Даёт.

Это было безумие. Но это было моё безумие. И в этом, как ни парадоксально, был крошечный, первый за долгое время проблеск свободы.

Глава 10

Без пяти двенадцать. Тишина в квартире была звенящей, почти физически плотной. Я стояла посреди гостиной, босая, на холодном паркете, и смотрела на подготовленный круг. Семь свечей, семь странных символов, зеркало, в котором моё отражение казалось призрачным и далёким. Последний бастион здравомыслия отчаянно сигналил: «Остановись. Просто ляг спать».

Но я уже зашла слишком далеко. Это был пунктик. Если уж начала — нужно доделать. Как с тем самым отчётом, который привёл меня к увольнению. Только теперь ставки казались… иными.

Я взглянула на дверь спальни. Из-за неё доносилось беспокойное поскуливание и скрежет когтей по дереву. Тень и Буря не понимали, что происходит, но чувствовали моё напряжение, странную энергию, исходящую от нарисованного мелом круга. Они хотели быть рядом. Я же боялась не столько за них, сколько… за сам ритуал. «В полном одиночестве». Что, если их присутствие нарушит хрупкую конструкцию? Что, если они, не дай бог, ворвутся и сметут круг, или, что хуже, станут свидетелями моего полнейшего краха, если ничего не произойдёт?

— Тихо, ребята, — сказала я сквозь дверь, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Всё хорошо. Спите.

В ответ раздался более настойчивый лай Бури и глухое, тревожное ворчание Тени. Они чуяли. И их инстинкты кричали об опасности.

Мне пришлось сделать это. Я опустила защёлку на двери спальни. Звук щелчка прозвучал невероятно громко. На секунду за дверью воцарилась мёртвая тишина, а затем начался настоящий шторм. Отчаянный, испуганный лай, визг, яростный скрёб, будто они пытались выкопать проход сквозь массивную деревянную дверь. Сердце сжалось от боли. Я предавала их доверие, запирая, как посторонних. Но я не могла иначе.

— Простите, — прошептала я, отворачиваясь от двери. Их паника была ещё одним гвоздем в крышку гроба моих сомнений. Если даже животные так реагируют…

Я подошла к кругу. Ровно в полночь, как было указано, я зажгла первую свечу от обычной зажигалки. Пламя затрепетало, вытянулось жёлтым язычком. Вторую. Третью. Воздух начал нагреваться, запах воска стал гуще. С каждой свечой в комнате будто сгущалась ауфера ожидания. Четвёртая. Пятая. Шестая.

И вот седьмая. Я присела на корточки, чиркнула колесиком. Искра, огонёк. Я поднесла его к фитилю.

И в этот момент все семь свечей вспыхнули разом.

Не просто ярче. Они изменились. Жёлто-оранжевое пламя сжалось, позеленело и вспыхнуло холодным, ядовито-зелёным светом. Словно где-то внутри каждого фитиля вспыхнул кусочек медного купороса. Свет был не тёплым, а резким, кислотным, он не освещал, а проявлял комнату, отбрасывая густые, чёрные, неестественно чёткие тени. Моё дыхание перехватило.

И сразу же из-за двери спальни донёсся не просто лай, а настоящий, животный рёв Тени — низкий, полный такой первобытной угрозы, что по коже побежали мурашки. За ним, вторя ему, полился истеричный, взвизгивающий лай Бури. Они не просто волновались. Они видели или чувствовали то, чего не видела я. И это сводило их с ума от страха за меня. Дверь затряслась под тяжелыми ударами — это Тень пыталась вышибить её плечом.

Я замерла, оглушённая этим двойным ударом: зелёным адским светом и концертом ужаса моих собственных собак. Ритуал был реален. Он работал. И то, что он привлекал, было настолько чуждым и пугающим, что даже животные, не отягощённые знанием демонологии, впадали в панику.

Сердце колотилось где-то в горле. Пора было читать. Я развернула листок. Мои пальцы дрожали, и буквы плясали перед глазами. Я сделала глубокий, дрожащий вдох и начала читать слова призыва. Они были на смеси чего-то, что звучало как искажённая латынь и славянские корни, вывернутые наизнанку. Звуки были гортанными, шипящими, они резали язык и заполняли рот вкусом железа и пепла.

Я читала, стараясь выговаривать каждый слог, преодолевая вопли за дверью и леденящий душу зелёный свет. Воздух в комнате начал двигаться. Не от сквозняка — окна были закрыты. Он закручивался, тяжелел, становился вязким, как сироп. Давление в ушах нарастало.

Я читала громче, почти крича, чтобы перекрыть лай и нарастающий гул в собственной голове. В зеркале напротив моё отражение поплыло, исказилось, будто я смотрела на себя сквозь толщу мутной воды. А потом за моей спиной в отражении начало сгущаться что-то тёмное.

Я не могла остановиться. Ритуал требовал дочитать до конца. Последние слова сорвались с моих губ с силой, которую я в себе не подозревала:

«… через врата прошлого и будущего! Да будет так!»

Я закончила. Тишина.

На долю секунды воцарилась абсолютная, оглушающая тишина. Даже собаки за дверью замерли, будто подавленные внезапным вакуумом.

И тогда зелёное пламя свечей взметнулось к потолку, слившись в одну ослепительную вспышку. Я зажмурилась. Когда открыла глаза, пламя снова горело ровно, но теперь оно было тёмно-багровым, как запёкшаяся кровь.

А в центре круга, куда я боялась смотреть, стояла Тень.

Не метафорическая. Очень даже плотская. Или почти плотская.

Глава 11

То, что появилось в круге, не было расплывчатой тенью или призрачным силуэтом. Это была плотность. Абсолютная, тяжёлая, давящая своим присутствием материя, которой не должно было существовать в моей гостиной с потрескавшимися обоями.

Кожа. Не красная, как на дешёвых картинках. Цвета тлеющих углей — глубокий, пепельно-серый с прожилками тусклого, зловещего багрянца, проступающего изнутри, будто под тонкой плёнкой пульсировала раскалённая магма. Она выглядела прочной, как старая, потрескавшаяся от жары кожа, но в то же время живой и горячей. От него исходил сухой жар, как от раскалённой печи.

Волосы. Они не просто были рыжими. Это был медно-красный поток, тяжёлый и густой, ниспадавший на широкие плечи и частично на лицо. Они не лежали смирно — они слегка колыхались, будто в невидимом потоке горячего воздуха, отливая в кроваво-багровых отсветах пламени свечей.

Крылья. Огромные, кожаные, как у исполинской летучей мыши, но мощнее, с едва заметной чешуйчатой текстурой. Багрового оттенка, словно вымоченные в вине и высушенные на адском солнце. Он держал их полураскрытыми, а затем, с раздражённым, почти бытовым жестом, ловко подобрал, сложив за спиной, как плащ, чтобы массивные изгибы не задели границы круга. Этот небрежный, практичный жест был пугающе человечным на фоне всего остального.

Рога. Два массивных чёрных рога, тяжёлых и острых, словно выточенных из обсидиана, выходили из висков, закручиваясь назад и вверх, наподобие бараньих. Они были покрыты тонкими, едва заметными спиральными бороздками и отбрасывали на стену за его спиной длинные, искажённые, пляшущие тени, которые казались живыми.

И глаза. Боже, глаза. В них не было ни белка, ни зрачка. Только раскалённая лава — мерцающая, переливающаяся алым и золотом бездонная пропасть ярости. Они пылали, и этот взгляд был физическим ударом. Он не смотрел на комнату. Он пожирал её. И вот теперь этот взгляд медленно, с невыносимым весом, сместился на меня.

Собаки за дверью на секунду затихли, подавленные внезапным, чудовищным давлением, исходящим из гостиной. В тишине был слышен только их прерывистый, хриплый храп. А потом… раздался звук, от которого кровь застыла в жилах. Не лай. Не рык. Это был вой. Длинный, пронзительный, полный абсолютного, первобытного ужаса. Вой Бури, в котором слышалось щемящее отчаяние. И тут же к нему присоединился рёв Тени — не предупреждающий, как раньше, а яростный, полный безумной решимости. Послышались яростные удары о дверь — уже не лапами, а всем телом. Они рвались сюда, невзирая на страх, готовые разнести преграду в щепки.

Демон — потому что это не мог быть никто иной — слегка повернул голову в сторону шума. Его губы, тонкие и тёмные, приоткрылись, и раздался голос. Он звучал не ушами, а внутри черепа, низкий, с густым, как смола, бархатным тембром, в котором клокотали тысячи сдержанных гроз.

«Какие… назойливые твари», — прозвучало у меня в сознании. И в словах была не злоба, а бесконечное, пресыщенное раздражение. Как у человека, которого разбудили среди ночи из-за ерунды.

Затем его взгляд вернулся ко мне. Лава в его глазах закипела ярче. Он сделал шаг вперёд, к самой границе круга, и я почувствовала, как жар усиливается, запахло серой и опалённым металлом. Его крылья слегка вздрогнули.

«Кто… — голос проскрежетал по моим нервам, — осмелился выдернуть меня из небытия? Кто, смертная, призвал Каина?»

Он назвал своё имя. Каин. Оно прозвучало как приговор, как раскат грома в маленькой комнате. И вместе с именем пришло осознание всей глубины моего безумия. Это не дух, не призрак. Это что-то древнее, могущественное и бесконечно злое. И оно сейчас здесь, в шаге от меня, за решёткой из мела и свечей, которую я нарисовала дрожащей рукой.

Я не могла говорить. Горло сжалось. Ноги стали ватными. Всё, на что я была способна, — это стоять и смотреть в эти пылающие глаза, слушая, как мои собаки сходят с ума за дверью, пытаясь спасти меня от кошмара, который я сама на себя навлекла.

Я переступила грань. И теперь по ту сторону стоял он.

Глава 12

Ужас сковал меня ледяными тисками. Я не могла пошевелиться, не могла отвести взгляд от этих пылающих глаз. Вся моя дерзость, всё отчаяние, толкнувшее меня на этот шаг, испарились, оставив лишь первобытный, животный страх перед хищником. Воздух был густым и горьким от запаха серы, каждый вдох обжигал лёгкие.

Каин стоял неподвижно, но от него исходила такая мощная, подавляющая воля, что мне хотелось прижаться к полу, спрятаться. Его крылья, даже сложенные, казались огромными, заполняющими половину комнаты. Рога отбрасывали на стене тени, похожие на трещины в самой реальности.

За дверью бушевал ураган отчаяния. Дерево трещало под ударами мощного тела Тени, визг и вой Бури сливались в один сплошной звук страха. Они чувствовали мою панику и реагировали на неё с удесятерённой силой.

«Я задал вопрос, смертная», — его голос ворвался в мою голову, на этот раз острее, режущее. Он не повышал тона, но в каждом «слове» слышалось нетерпение, перерастающее в ярость. «Твой немой ужас раздражает меня больше, чем лай этих тварей. Говори. Или я сотру этот жалкий круг и найду ответ в твоих мыслях, выскоблив их из черепа».