Как профукать праздник. Влюбиться в виновника

— Или в самолёте ещё.

— Или в самолёте, — согласилась я. — Но всё с ними хорошо. Ты не переживай.

Кристина кивнула, но в её глазах я увидела то же самое беспокойство, которое сама пыталась заглушить внутри себя.

— Оль, — сказала она вдруг. — А тот тип… ну, который в нас врезался…

— А что с ним?

— Он потом что-то говорил? Ну, после того как меня увезли?

Я помолчала. Вспомнила его голос — низкий, спокойный. Его лицо, которое свет фонарей выхватывал из темноты. Его слова: «Я оплачу лечение вашей подруги».

— Говорил, — ответила я сухо. — Предлагал деньги.

— А ты?

— А я послала его. В смысле, культурно так, по-русски, без мата, но суть та же.

Кристина усмехнулась.

— Молодец. Правильно.

— Думаешь? — я засомневалась. — Может, зря? Может, надо было взять хотя бы на билеты?

— Оль, — Кристина повернулась ко мне всем телом, и по её лицу я поняла, что сейчас она скажет что-то важное. — Если бы мы взяли у него деньги, мы бы всю жизнь потом думали: а не купили ли нас? А не заплатил ли он за то, чтобы мы молчали? Так что нет. Не зря.

— Ты права, — вздохнула я. — Просто… обидно. Из-за него мы здесь. Из-за него мы не улетели.

— Может, оно и к лучшему, — тихо сказала Кристина.

— Что значит «к лучшему»? — я не поняла. — Ты в больнице, я на вокзале по сути, девчонки улетели без нас, отпуск насмарку — и это к лучшему?

— Я не знаю, — она отвела взгляд. — Просто чувствую.

— Опять твоя чуйка?

— Может быть.

Я хотела что-то ответить, но в этот момент за окном раздался первый хлопок. Я повернулась к окну — за стеклом, в темноте декабрьского неба, распустился первый фейерверк. Красный, с зелёным хвостом, он рассыпался на сотни искр, которые медленно таяли в снежной мгле.

— Смотри, — сказала я. — Уже начали.

Кристина приподнялась на локтях, и я подскочила к ней, подложила под спину вторую подушку, помогла устроиться поудобнее.

— Спасибо, — она оперлась на подоконник и уставилась в окно. — Красиво.

Фейерверки взрывались один за другим. Город праздновал. Кто-то наверняка уже открыл шампанское, кто-то загадывал желания под бой курантов, кто-то обнимал любимых, кто-то смотрел на салют из окна своей квартиры, укутавшись в плед, с чашкой горячего чая.

Мы смотрели на салют из больничной палаты.

— Жалко, что мы не там, — сказала Кристина, и в её голосе впервые за весь вечер прозвучала настоящая грусть. — Жалко, что не с ними.

— Ещё успеем, — сказала я, хотя сама в это уже не верила. — Как только тебя выпишут, найдём билеты и прилетим. Догоним их. Ещё натанцуемся.

— Ты думаешь?

— Уверена.

Я врала. Я врала ей, врала себе, врала всему миру. Но иногда ложь — единственное, что держит нас на плаву. Особенно в новогоднюю ночь, когда весь мир верит в чудеса, а у тебя нет сил даже на то, чтобы загадать желание.

— Оль, — Кристина сжала мою руку. — Загадай желание.

— Какое?

— Ну, под салют. Говорят, если загадать желание, когда видишь фейерверк, оно обязательно сбудется.

— Детский сад, — усмехнулась я.

— А ты загадай, — настаивала она. — Просто так. На всякий случай.

Я посмотрела на неё. На её бледное лицо, на капельницу, которая всё ещё была подключена к её руке, на её глаза — уставшие, но живые. И загадала.

Я загадала, чтобы Кристина поправилась. Чтобы девчонки долетели благополучно. Чтобы отпуск, даже сокращённый, всё-таки состоялся. Чтобы этот кошмар закончился.

Я загадала, чтобы всё было хорошо.

Салют гремел за окном, раскрашивая палату в красный, зелёный, синий. Кристина смотрела на него, и на её губах играла слабая улыбка. Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри меня постепенно отпускает напряжение этого дня.

Может, всё действительно будет хорошо. Может, мы справимся. Может, это просто неудачное начало, а дальше всё наладится.

— Оль, а ты помнишь, как мы познакомились? — спросила Кристина, не отрывая взгляда от окна.

— На первом курсе, — сказала я. — Ты сидела за мной на паре по философии и всё время чихала.

— Аллергия на пыль, — напомнила она.

— Я помню. Ты чихнула так громко, что профессор остановил лекцию и спросил, не нужно ли вызвать скорую.

— А ты дала мне платок, — Кристина улыбнулась. — Белый такой, с вышивкой.

— Мамин, — кивнула я. — Я потом его отстирывала неделю.

— Извини, — она виновато посмотрела на меня.

— Глупая, я же пошутила, — я толкнула её плечом. — Я не жалею. Тот платок того стоил.

— Стоил чего?

— Нашей дружбы.

Она посмотрела на меня с благодарностью, и в её глазах блеснули слёзы.

— Не смей, — сказала я. — Врач сказал, никаких эмоций.

— Это слёзы радости, — сказала она, вытирая глаза свободной рукой. — Я просто… я так рада, что ты здесь.

— А где же мне ещё быть?

— Дома, — тихо сказала она. — С семьёй. Или… ну, не знаю. Не здесь.

— Крис, — я взяла её за руку. — Слушай меня. Ты — моя семья. Все вы — моя семья. Маша, Женя, Даша, Инга, Лера, все. И если с кем-то из вас что-то случается, я буду рядом. Всегда. Запомни это.

Она кивнула, не в силах говорить.

Мы сидели молча, глядя на салют. Фейерверки становились всё ярче, всё чаще. Город встречал Новый год.

В палату заглянула медсестра — молодая девушка в голубой форме, с усталым, но добрым лицом.

— Девушки, с праздником! — сказала она. — Как вы тут?

— Нормально, — ответила я. — Смотрим салют.

— Красиво, да? — она подошла к окну, посмотрела на фейерверки. — Я каждый год смотрю на него из этого окна. Третий год уже.

— А почему вы работаете в праздник? — спросила Кристина.

— А кто-то же должен, — медсестра пожала плечами. — Больные не выбирают, когда болеть. Вот и приходится.

Она подошла к Кристине, проверила капельницу, поправила подушку.

— Как себя чувствуете?

— Лучше, — сказала Кристина. — Голова почти не кружится.

— Это хорошо. Завтра утром врач придёт, посмотрит. Думаю, домой отпустит.

— Спасибо, — я искренне поблагодарила её.

— Не за что, — она улыбнулась. — Девушки, я вам чай принесу? С мандаринами? Праздник всё-таки.

— Было бы здорово, — ответила я.

Медсестра вышла, и через несколько минут вернулась с двумя кружками горячего чая и тарелкой мандаринов.

— Угощайтесь, — сказала она. — С Новым годом!

— С Новым годом! — ответили мы хором.

Она ушла, и мы остались одни — с чаем, мандаринами и салютом за окном.

— Знаешь, — сказала Кристина, отпивая чай маленькими глотками. — А ведь неплохо получилось.

— Что неплохо?

— Ну, этот Новый год. Мы вместе. Чай, мандарины. Салют.

— Вместо пляжа и коктейлей, — уточнила я.

— Ну да, — она улыбнулась. — Но знаешь… может, это и к лучшему. Может, в следующем году всё будет ещё лучше.

— Оптимистка, — усмехнулась я.

— А что мне остаётся? — она посмотрела на меня. — Если я буду ныть, мне станет легче? Нет. Так что лучше верить, что всё будет хорошо.

— Я тоже верю, — сказала я. — Обязательно будет.

Мы допили чай, съели по мандарину. Кристина начала клевать носом — сказывалась усталость и лекарства.

— Ложись спать, — сказала я. — Врач сказал, сон — лучшее лекарство.

— А ты? — она смотрела на меня сонными глазами.

— А я ещё посижу. Посмотрю на салют.

— Хорошо, — она зевнула. — Оль… спасибо тебе.

— За что?

— За всё, — она уже закрывала глаза. — За то, что ты есть.

Я сжала её руку, но она уже не ответила — уснула.

Я сидела в тишине, слушая её ровное дыхание, и смотрела на фейерверки, которые постепенно становились реже. Город отсалютовал и теперь готовился к праздничному застолью, к разговорам за полночь, к новогодним фильмам и прогулкам по заснеженным улицам.

Я взяла телефон.

Осторожно, чтобы не разбудить Кристину, перевернула его экраном вверх.

Уведомлений не было. Чат подруг молчал. Последнее сообщение было от Жени, отправленное ещё вчера: «Всё, мы на посадке. Скоро вылетаем. Целуем вас, ждите на месте!»

Я открыла чат, написала: «Девочки, с Новым годом! Как вы там? Долетели? Крис уже лучше, завтра выписывают. Мы скучаем и ждём новостей!»

Отправила.

Ответа не было.

Я посмотрела на время. Половина второго. В Пхукете сейчас, наверное, уже утро. Они могли спать после перелёта. Или завтракать. Или уже пошли к бассейну. Я представила их — загорелых, счастливых, смеющихся. Представила море, пальмы, белый песок.

Закрыла глаза и попыталась представить, что я там, с ними.

Не получилось.

Я открыла новостную ленту — просто чтобы отвлечься, чтобы перестать думать о том, почему они не отвечают.

Первая же новость заставила моё сердце пропустить удар.

«Самолёт Москва — Пхукет пропал с радаров»

Я прочитала заголовок раз. Потом другой. Потом третий.

Слова не складывались в предложения. Буквы плыли перед глазами.

Я перечитала ещё раз.

«Пассажирский самолёт, следовавший рейсом Москва — Пхукет, перестал выходить на связь в 03:15 по московскому времени. На борту находились 189 пассажиров и 8 членов экипажа. Поисковые работы пока не дали результатов…»

Телефон выпал из рук и со стуком упал на пол.

— Оль? — Кристина проснулась от шума. — Что случилось?

Я не могла говорить. Я смотрела на телефон, который лежал на кафельном полу экраном вверх, и на нём всё ещё горела эта новость. Эта страшная, невозможная, нереальная новость.

— Оль, — Кристина приподнялась на локтях, её лицо было испуганным. — Оль, что? Ты побледнела. Что случилось?

— Самолёт, — выдавила я. — Их самолёт…

— Что их самолёт? — голос Кристины сорвался на крик. — Оля, говори!

Я наклонилась, подняла телефон дрожащими руками и протянула ей.

Она взяла его, посмотрела на экран. Я видела, как меняется её лицо — сначала недоумение, потом неверие, потом ужас.

— Это… это не может быть, — прошептала она. — Это ошибка. Это не наш рейс.

— Наш, — я услышала свой голос со стороны — чужой, безжизненный. — Рейс 472. Москва — Пхукет. Вылет в 23:55.

— Но… — Кристина смотрела на меня широко открытыми глазами. — Этого не может быть. Они же… они…

Она не договорила.

Я взяла телефон обратно и начала лихорадочно листать ленту. Новость появлялась снова и снова, на разных каналах, разными словами, но суть была одна.

«Пропал самолёт».

«Связь потеряна».

«Поиски не дают результатов».

— Может, они просто не вышли на связь? — сказала Кристина, пытаясь найти хоть какое-то рациональное объяснение. — Технические неполадки? Связь же может пропасть?

— Может, — сказала я. — Может.

Но я не верила в это. Я знала, что если самолёт пропадает с радаров и не выходит на связь, это значит что-то очень, очень плохое.

— Надо позвонить им, — сказала я, уже набирая номер Маши. — Надо…

Гудки шли, но никто не отвечал. Я набрала Женю. Потом Дашу. Потом снова Машу.

Никто не отвечал.

— Может, у них телефоны выключены, — Кристина пыталась меня успокоить, но в её голосе уже не было уверенности. — В самолёте же нельзя…

— Их самолёт уже давно приземлиться должен был, — сказала я резко, может быть, слишком резко. — Они уже должны были включить телефоны. Они должны были ответить на наши сообщения.

Я снова открыла чат. Моё сообщение, отправленное в час ночи, так и висело непрочитанным.

«Девочки, с Новым годом! Как вы там? Долетели? Крис уже лучше, завтра выписывают. Мы скучаем и ждём новостей!»

Непрочитано.

Непрочитано.

Непрочитано.

— Оль, — Кристина взяла меня за руку. Её пальцы были холодными. — Оль, не паникуй. Может, всё не так страшно. Может, они просто сели в другом городе? Из-за погоды? Или…

— Крис, — я посмотрела на неё. — Самолёт пропал. Это не техническая неполадка. Это не посадка в другом городе. Это… это…

Я не могла произнести это слово.

Потому что если бы я его произнесла, оно стало бы реальностью.

— Позвони Инге, — сказала Кристина. — Инга не полетела. Может, она что-то знает.

Я кивнула и набрала номер Инги.

Телефон ответил после первого же гудка.

— Оля? — голос Инги был напряжённым, словно она ждала моего звонка. — Ты видела новости?

— Видела, — мой голос дрожал. — Ты что-нибудь знаешь?

— Я пытаюсь дозвониться до авиакомпании, — сказала Инга. — Линия перегружена. Я уже полчаса не могу пробиться.

— А родителям звонила? Машиным, Жениным?

— Звонила. Они ещё не знают. Я не знаю, говорить им или нет, пока нет официальной информации. Вдруг это ошибка?

— Ошибка, — я ухватилась за это слово, как утопающий за соломинку. — Думаешь, это может быть ошибкой?

— Я не знаю, Оля, — в голосе Инги послышались слёзы. — Я просто не знаю.

— Мы в больнице, — сказала я. — Крис в порядке. Завтра её выписывают.

— Хорошо, — Инга всхлипнула. — Я приеду к вам завтра. Или вы ко мне. Надо быть вместе.

— Да, — согласилась я. — Надо.

Я сбросила вызов и посмотрела на Кристину. Она сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку.

— Инга ничего не знает, — сказала я. — Тоже пытается дозвониться.

— Значит, ничего официального ещё нет, — Кристина пыталась держаться, но я видела, как дрожат её губы. — Может, всё обойдётся.

— Может быть, — я села на кровать рядом с ней и обняла её за плечи.

Мы сидели так, глядя на телефон, который лежал на тумбочке экраном вверх. Новости продолжали приходить, но я боялась на них смотреть. Я боялась увидеть заголовок, который разрушит последнюю надежду.

За окном догорал последний фейерверк. Его красные искры медленно таяли в темноте, падая на снег, и я смотрела на них и думала о том, что этот Новый год разделил нашу жизнь на «до» и «после».

До аварии.

До пропавшего рейса.

До того момента, когда мир перестал быть безопасным.

Кристина положила голову мне на плечо.

— Оль, — прошептала она. — А что, если…

— Не надо, — перебила я. — Не надо сейчас. Давай просто… давай подождём.

Мы ждали.

Ждали новостей, которых не было. Ждали звонков, которые не поступали. Ждали чуда, в которое уже перестали верить.

Новый год наступил.

И ничего хорошего он с собой не принёс.

В три часа ночи я всё-таки решилась посмотреть новости. Заголовки не изменились. «Пропал без вести». «Поиски приостановлены до рассвета». «Список пассажиров».

Список пассажиров.

Я открыла его дрожащими руками и начала просматривать фамилии.

Мария Дегтярева.

Евгения Градова.

Дарья Третьякова.

Они были там. Их имена были в этом списке. В списке тех, кто сел на борт самолёта, который сейчас, возможно…

Я не могла закончить эту мысль.

— Крис, — я повернулась к подруге. — Их имена в списке.

Кристина закрыла глаза.

— Значит, они там, — прошептала она. — Они были на этом самолёте.

— Они были, — повторила я. — Но это не значит…

— Не значит, — быстро сказала она. — Не значит, что с ними что-то случилось.

Мы смотрели друг на друга, и в наших глазах была одна и та же мысль, которую мы не решались произнести вслух.

Самолёт пропал.

Наши подруги были на борту.

И мы ничего не могли сделать.

Ничего.

Я взяла телефон и написала в чат, зная, что ответа не будет, но не в силах молчать:

«Девочки, мы вас очень любим. Держитесь. Мы ждём. Мы всегда будем ждать. Пожалуйста, вернитесь».

Сообщение ушло.

И повисло в пустоте.

Непрочитанное.

Непрочитанное.

Как и все наши надежды.

Я отложила телефон, обняла Кристину, и мы сидели так, в тишине больничной палаты, слушая, как где-то далеко, на другом конце города, всё ещё взрываются одинокие фейерверки — запоздалые, грустные, ненужные.

Новый год продолжался.

А для нас время остановилось.

Глава 2

Я не помнила, как уснула.

Кажется, это произошло само собой — тело просто отключилось, не выдержав напряжения этого бесконечного дня. Я очнулась от того, что кто-то тряс меня за плечо, и первое, что увидела, было лицо Кристины — бледное, с красными от слёз глазами, но уже более осмысленное, чем ночью.

— Оль, — её голос был хриплым. — Оль, проснись.

Я моргнула, пытаясь понять, где нахожусь. Больничная палата. Серые стены. Запах хлорки. Телефон на тумбочке экраном вниз. И где-то глубоко внутри — тяжёлый, давящий комок, который не давал дышать полной грудью.

А потом я вспомнила.

Всё.

Самолёт. Новости. Список пассажиров. Их имена.

Я села резко, и голова закружилась. В висках запульсировала тупая боль — последствие вчерашнего удара, о котором я старалась не думать.

— Который час? — спросила я, и голос прозвучал чужим, будто принадлежал не мне.

— Восемь утра, — Кристина сидела на кровати, поджав ноги. — Ко мне врач приходил. Сказал, что выписывает. Сказал, что состояние стабильное, сотрясение лёгкое, можно лечиться дома.

— Это хорошо, — я попыталась улыбнуться, но мышцы лица не слушались. — Это очень хорошо.

— Оль, — Кристина посмотрела на меня с тревогой. — Ты смотрела новости?

Я перевела взгляд на телефон. Сердце забилось чаще, хотя, казалось бы, биться уже некуда.

— Нет.

— Я посмотрела, — её голос дрожал. — Пока ты спала. Поиски… они начали поиски. Но пока ничего не нашли. Говорят, самолёт исчез над океаном. Обломков не обнаружено.

— Обломков не обнаружено, — повторила я, вцепляясь в эти слова. — Значит, есть надежда.

— Есть, — кивнула Кристина, но в её глазах я не увидела уверенности. — Всегда есть надежда.

Я взяла телефон. Включила его. Экран загорелся, и я увидела десятки уведомлений — пропущенные звонки, сообщения в чатах, новостные рассылки. Я проигнорировала всё и открыла новостную ленту.

Заголовки били по глазам, как пощёчины.

«Поиски пропавшего Boeing продолжаются: к месту предполагаемого крушения направлены спасательные суда»

«Над океаном: что известно о рейсе 472 на данный момент»

«Список пассажиров пропавшего самолёта опубликован. Среди них — трое граждан Казахстана и один гражданин Германии»

Я закрыла приложение, не дочитав. Не могла. Физически не могла видеть эти слова, эти заголовки, эти цифры, которые превращали наших подруг — живых, смеющихся, полных планов — в строчки новостных сводок.

— Надо ехать, — сказала я, вставая со стула. Спина затекла, ноги онемели, но я заставила себя двигаться. — Надо собраться и ехать.

— Куда? — спросила Кристина.

— Домой. А потом… потом надо позвонить родителям. Если они ещё не знают, нельзя, чтобы они узнали из новостей.

Кристина побледнела ещё больше.

— Ты думаешь, они не знают?

— Не знаю, — я натянула куртку, застегнула молнию дрожащими пальцами. — Но мы должны им позвонить. Мы должны быть рядом.

Мы вышли из больницы в девять утра. Первое января встретило нас морозным утром, ярким солнцем и снегом, который искрился под лучами так ослепительно, что глазам было больно. Город спал после новогодней ночи — улицы были пустынны, только редкие машины проезжали по заснеженным дорогам, да дворники сметали с тротуаров остатки фейерверков.

Новый год.

Первый день нового года.

Он должен был быть другим. Мы должны были просыпаться в тёплом номере у океана, заказывать завтрак в постель, обсуждать планы на день, смеяться над вчерашними тостами и строить планы на оставшиеся дни отпуска.

Вместо этого я стояла на крыльце больницы с пакетом, в котором лежали вещи Кристины, и ловила такси, которое никак не хотело появляться.

— Может, вызвать через приложение? — предложила Кристина, кутаясь в мою запасную куртку — свою она оставила в разбитом такси, и теперь мы даже не знали, где её искать.

— Уже вызвала, — сказала я, глядя на экран телефона. — Машина через пять минут.

Мы молчали. Что можно было сказать в такой момент? Все слова казались пустыми, ненужными, неуместными. Мы просто стояли и ждали, глядя на белый, ослепительный снег, который падал с неба крупными хлопьями, словно пытался укрыть этот город, эту страну, этот мир — укрыть от горя, которое только начинало расползаться по нему.

Такси приехало через семь минут. Водитель — мужчина лет пятидесяти с уставшим лицом — помог нам погрузить пакеты, спросил, куда ехать.

— Сначала на Ленинградский проспект, — сказала я, назвав адрес Кристины. — Потом на Юго-Западную, мне.

— Понял, — он кивнул и тронулся с места.

В машине было тепло. Работал обогреватель, играло радио — тихо, фоном. Я узнала голос диктора, который что-то рассказывал о новогодних праздниках, о том, как город отмечал, о планах на выходные.

Потом музыка стихла, и диктор сказал:

— А теперь — последние новости. Поиски пассажирского самолёта, следовавшего рейсом Москва — Пхукет, продолжаются. Напомним, лайнер пропал с радаров в ночь на первое января. На борту находились сто восемьдесят девять пассажиров и восемь членов экипажа. К месту предполагаемого крушения направлены спасательные суда, однако пока никаких обломков обнаружено не было. Эксперты не исключают, что самолёт мог упасть в воду, что осложняет поисковую операцию. Список пассажиров опубликован на сайте авиакомпании. Следите за обновлениями.

Я потянулась к магнитоле, чтобы выключить радио, но Кристина опередила меня — нажала кнопку, и музыка оборвалась.

— Не надо, — сказала она. — Не надо это слушать.

— Я знаю, — я убрала руку.

Водитель бросил на нас быстрый взгляд в зеркало заднего вида. Наверное, заметил наши лица — осунувшиеся, бледные, с красными глазами. Или, может быть, просто почувствовал что-то. Он ничего не сказал, только сделал радио тише, а потом и вовсе выключил.

— Девушки, — сказал он после долгого молчания. — У вас там кто-то летел?

Я посмотрела на него. В его голосе не было обычного таксистского любопытства — только тихая, осторожная эмпатия.

— Подруги, — ответила я. — Трое подруг.

Он помолчал.

— Я вчера слышал новости, — сказал он. — Думал, может, ошибка. Такое редко бывает, чтобы самолёт просто… пропал.

— Редко, — согласилась я.

— Вы держитесь, — сказал он. — Всякое бывает. Может, найдут.

— Спасибо, — сказала Кристина. — Спасибо вам.

Мы ехали дальше в тишине. Город просыпался — на улицах появлялись редкие прохожие с сумками, кто-то выгуливал собак, кто-то нёс ёлку к мусорному баку. Жизнь продолжалась. Для кого-то этот день был просто первым днём нового года, днью, когда можно выспаться, доесть оливье и посмотреть новогодние фильмы.

Для нас он стал днём, когда мир рухнул.

Когда мы подъехали к дому Кристины, я помогла ей выйти из машины, отдала пакет с вещами.

— Ты как? — спросила я. — Голова не кружится?

— Немного, — призналась она. — Но я в порядке. Правда.

— Ты будешь одна?

— Мама приедет, — сказала Кристина. — Я ей позвоню, скажу, что меня выписали. Она приедет.

— Хорошо, — я обняла её. — Я позвоню тебе, как только что-нибудь узнаю.

— И я позвоню, — она обняла меня в ответ, и я почувствовала, как её плечи дрожат. — Оль, мы справимся?

— Справимся, — сказала я, хотя сама в это не верила. — Мы справимся.

Она кивнула, вытерла глаза, и пошла к подъезду. Я смотрела ей вслед, пока дверь не закрылась за ней, потом села обратно в машину.

— На Юго-Западную, — сказала водителю. — Я покажу адрес.

Он кивнул и тронулся.

Дорога домой заняла около получаса. Я смотрела в окно на просыпающийся город и думала о том, что всего сутки назад мы с Кристиной ехали в аэропорт, полные надежд и планов. Сутки. Всего одни сутки. И за это время наша жизнь разделилась на «до» и «после». «До» — это когда самолёты не пропадали, когда Новый год был праздником, а не днём траура. «После» — это сейчас. Это пустота внутри. Это страх, который не отпускает ни на секунду.

Дома меня встретила тишина.

Квартира была тёмной, холодной — я не успела включить отопление перед отъездом. На кухне на столе стояли нетронутые продукты, которые я купила для новогоднего стола, который так и не состоялся. На холодильнике висела открытка, которую мне подарили девчонки на прошлый Новый год — смешная, с фотографией всех нас вместе.

Я смотрела на неё и не могла оторвать взгляд.

Вот Маша — вечно активная, всегда в движении, всегда с улыбкой до ушей. Вот Женя — решительная, острая на язык, но такая надёжная, такая верная. Вот Даша — тихая, спокойная, с её добрыми глазами и мягкой улыбкой. Вот Кристина — вечно недовольная, но на самом деле самая заботливая из нас. Вот Инга — деловая, серьёзная, но с ней всегда можно было поговорить по душам. Вот Лера — весельчак и заводила. Вот я.

Семь подруг.

Три улетели.

Остальные остались.

И теперь эти три — в списке пропавших без вести.

Я отвернулась от открытки, не в силах больше на неё смотреть. Скинула куртку, прошла на кухню, включила чайник. Руки двигались автоматически, тело жило своей жизнью, а мысли были где-то далеко — над океаном, вместе с ними.