Амарант — Лавандовый рай

Если ты — это я (если у меня получилось стереть память, как я хотела), то прости. Я пыталась защитить нас.

Если ты кто-то другой… тогда тем более. Будь осторожна. Здесь всё — ложь. Даже земля. Даже воздух.

Элиза».

---

Анна закрыла тетрадь. Посидела, глядя на высохшие чернила. Потом перевела взгляд на нож, лежащий в тайнике. Маленькое, опасное лезвие — не для убийства, для освобождения.

«Сначала узнай, что будет», — повторила она про себя последние слова Элизы.

И тут в дверь снова постучали.

— Элиза, дорогая, — голос Марты был мягок и ровен, как топлёное молоко. — Обед готов. Господин Фаулер спрашивает о твоём здоровье. Зайдёшь?

Анна спрятала дневник, закрыла половицу, одёрнула платье.

— Иду, Марта. Уже иду.

Она улыбнулась. Широко, спокойно, приклеенно. И вышла из комнаты, на ходу ощущая, как браслет на запястье становится чуть прохладнее.

Где-то на краю ворочалась мысль: «Надо проверить, дышит ли она во сне».

И ещё одна: «Что, чёрт возьми, такое полуденный переход?»

Глава 3. Полуденный переход

Обед проходил в молчании.

Марта сидела напротив, помешивая ложкой в тарелке с овощным рагу. Анна ела мало: аппетита не было, но она заставляла себя глотать, чтобы не вызывать подозрений. Браслет на запястье держался прохладным, и это было хорошо. Похоже, ей удавалось держать эмоции под контролем, — по крайней мере, те, что лежали на поверхности.

Глубинный, затаённый ужас браслет, видимо, не считывал. Или считывал, но иначе. Это следовало проверить.

— Марта, — сказала Анна, откладывая ложку. — Что такое полуденный Переход?

Женщина подняла глаза. Улыбка на мгновение дрогнула. Недоумение? Тревога? Нет, скорее удивление: вопрос казался Марте странным. Слишком простым. Слишком детским.

— Ты и это забыла, бедняжка? — Марта покачала головой. — Господин Фаулер говорил, что после обморока может быть спутанность, но чтобы такое… Переход — это когда солнце стоит в зените. В этот час мы все обращаемся мыслями к Согласию. Вспоминаем, для чего живём.

— И что именно мы делаем?

— Останавливаемся. На несколько минут. Просто молчим и чувствуем благодарность, — Марта коснулась своего браслета. — Это помогает поддерживать Гармонию. Ты всегда любила Переход, Элиза. Говорила, что в эти минуты чувствуешь себя частью чего-то большего.

Анна кивнула, изображая понимание. Остановиться и молчать. Чувствовать благодарность. Обязательный ритуал для всех. Интересно, что будет, если не остановиться? Она вспомнила, как утром вся улица замерла при виде Садовника. Возможно, это было что-то похожее. Принудительное. Массовое.

— А господин Фаулер… — Начала Анна, но Марта перебила. Мягко, но твёрдо:

— Скоро сама у него спросишь. Он хочет видеть тебя сегодня.

Внутри у Анны что-то оборвалось. Фаулер. Тот, кто сказал, что у Элизы переутомление. Тот, кого Марта упоминает с неизменным почтением. Местный авторитет. Возможно — врач. Возможно — кто-то повыше. И он хочет её видеть. Лично.

— Зачем? — Спросила Анна, и на этот раз даже не стала изображать улыбку.

— Проверить твоё состояние, — Марта пожала плечами. — Ты же была без сознания почти сутки. Он беспокоится. Мы все беспокоились.

Беспокоились. Анна мысленно перевела: «мы заметили аномалию и хотим убедиться, что объект функционирует нормально». Она слишком хорошо знала этот язык. На языке её прошлой работы это называлось «профилактической беседой». Или «освидетельствованием».

— Когда?

— Сразу после Перехода. Он будет в своём кабинете.

Анна кивнула и вернулась к рагу.

После обеда она поднялась к себе. В запасе было около получаса. Она снова достала дневник Элизы и углубилась в чтение: теперь уже не по порядку, а выхватывая куски, ища то, что пропустила.

Нашла.

На одной из страниц была странная запись. Почерк ещё более неровный, чем обычно, но чернила те же. Значит, Элиза писала это примерно в тот же период.

«Фаулер. Он не просто врач. Я видела его без перчаток. Пальцы длинные. Слишком длинные. Их шесть. И суставов больше, чем нужно. Когда он думает, что никто не смотрит, он их разминает, как будто те затекают в человеческой форме. Я притворилась, что сплю. Он стоял надо мной и что-то шептал. Это был не наш язык. Это было… жужжание. Как в лесу. Я думаю, что он один из них. Только рангом выше. Не Садовник. Что-то другое.»

Анна отложила тетрадь. Значит, Фаулер не человек. Или, по крайней мере, Элиза так считала. У неё было время понаблюдать за ним. У Анны этого времени нет. Через полчаса она будет сидеть с ним в одной комнате.

Девушка бросила взгляд на тайник, в котором лежал нож. Потом на браслет. Потом снова на тайник.

«Не делай этого просто так. Сначала узнай, что будет».

Значит, сначала — разведка.

Она спрятала дневник и начала готовиться. Мысленно. Так, как готовилась к допросам: особенно к тем, где она была не следователем, а проходящей по делу.

Перед выходом Анна попрощалась с Мартой, появившейся в дверях с той же соломенной шляпой. Поблагодарив женщину за беспокойство, девушка воспользовалась случаем и посмотрела на её руки. Пять пальцев.

Оказавшись за порогом дома, она снова принялась раскладывать всё по полочкам.

Первое: не врать явно. Браслет чувствует эмоции. Если она начнёт выдумывать сложную ложь, страх разоблачения выдаст её с головой. Нужно говорить правду. Но не всю. И только ту, которую можно истолковать безвредно.

Второе: держать лицо. Элиза до обморока была спокойной, послушной, улыбчивой. Значит Анна должна быть такой же. Улыбка. Лёгкое смущение. Благодарность за заботу. Ничего, что могло бы насторожить.

Третье: наблюдать. Записывать в памяти каждую деталь. Как Фаулер двигается. Как говорит. Как смотрит на её браслет. Есть ли у него браслет вообще. Сколько пальцев на руках — Элиза упомянула лишние суставы, и это нужно проверить.

Четвёртое: в случае провала — импровизировать.

- - -

Полуденный Переход застал её на пути к дому Фаулера.

Она ждала чего-то драматического: колокольного звона, вспышки света, всеобщего транса и зачитки молитв. Но всё оказалось проще и страшнее.

Просто в какой-то момент около десяти человек на улице остановились. Одновременно. Как по команде, которую Анна не слышала. Некоторые из них, оживлённо обсуждая какие-то бытовые вопросы, замерли у калитки чьего-то дома. Остальные направлялись в сторону площади или же поливали грядки в огороде. Теперь все они стояли с поднятыми к солнцу руками, закрыв глаза.

Наступила тишина.

Анна остановилась тоже. Не столько подчиняясь ритуалу, сколько из инстинкта самосохранения. Выделяться из толпы было нельзя. Она подняла к небу руки, повторяя за остальными. Ладони раскрыла к небу и прикрыла глаза, оставив между век тончайшую щель.

Никто не двигался.

Прошло полминуты. Минута. Две.

Анна осторожно скосила глаза. Люди стояли как статуи: лица безмятежные, расслабленные. Браслеты на их запястьях слабо светились золотом. Пульсировали. Медленно, ритмично, в такт дыханию.

И тут она заметила кое-что ещё.

В воздухе над деревней, высоко-высоко, проявилась сеть. Тончайшие золотые линии, похожие на паутину, накрывали улицы, дома, поля, и все они сходились к одной точке где-то в центре деревни. Анна не видела саму точку, её загораживали дома, но направление определила. За полями, туда, где на небольшом отдалении виднелось поместье Фаулера.

Сеть пульсировала. Люди пульсировали. Браслеты пульсировали. Единый организм. Единый ритм.

А потом всё кончилось. Сеть в небе растаяла, браслеты погасли, люди открыли глаза и как ни в чём не бывало продолжили свои дела. Женщина поправила корзину. Мужчина взмахнул граблями. Дети засмеялись.

— Доброго Перехода, Элиза! — Крикнул кто-то.

— И вам, — машинально ответила Анна и пошла дальше, чувствуя, как под платьем, вдоль позвоночника, стекает холодный пот.

Она миновала последний белый домик и вышла за околицу. Дорога здесь сворачивала к северо-западу, огибая широкие, золотящиеся под идеально синим небом поля. Слева простиралась ровная, как стол, пшеница, наполненная тишиной. И ни души.

Сам особняк Фаулера стоял на небольшом возвышении, в отдалении от остальных домов. Он казался вырезанным из серого камня: аккуратный, величественный, трёхэтажный. Вокруг него, насколько хватало глаз, простирался большой участок ухоженной земли: аккуратные дорожки, ровные, словно вычерченные по линейке кустарники, и невысокий, но крепкий каменный забор с резными столбами.

Анна невольно замедлила шаг. Дом казался чужим на фоне этих бескрайних, спокойных полей. Воздух здесь пах иначе. В нём смешивались сухой ветер с золотистого поля, зелень сада и... лаванда. Густой, пряный, успокаивающий запах. Гораздо более сильный, чем у жителей в клумбах. Казалось, он исходил от самой земли, от каждой травинки, от камней забора.

Она подошла к воротам. Кованый металл, выкрашенный в тёмный цвет, не был заперт. Рядом с ними, у самых каменных столбов, густо цвели кусты: розы, лиловые шапки лаванды, и ещё какие-то пышные, незнакомые ей растения. Анна толкнула тяжёлую калитку. Та открылась легко, бесшумно, приглашая войти.

Внутри за забором сад жил своей жизнью. Ухоженный, строгий, он вёл широкой каменной дорожкой к широкому крыльцу с колоннами. Вдоль неё, повторяя геометрию сада, стояли те самые подстриженные кусты. Сразу за домом, слегка скрытая его массивным правым крылом, угадывалась восточная оранжерея. Её стеклянные стены тускло отражали голубое небо. Над главным входом в дом висел символ, вырезанный в камне: круг, вписанный в треугольник, с исходящими лучами. Анна где-то уже видела этот символ. Где? На браслете? Нет. На планшете Садовника? Возможно.

Она поднялась на крыльцо, сняла шляпу и постучала. Дверь открылась почти сразу, словно её ждали. Нет, так и было.

— Привет, Элиза. Проходи.

Голос был низким, обволакивающим. Фаулер стоял в дверном проёме — высокий мужчина в тёмном костюме, странно контрастирующем со светлой одеждой местных. Плечи широкие, лицо узкое, черты заострённые, но не уродливые — наоборот, породистые, даже красивые. Волосы короткие, тёмные, зачёсанные назад. И улыбка та же, что у всех, но более сдержанная. Более профессиональная.

Глаза светлые. Почти бесцветные. Очень внимательные. На вид мужчине было около двадцати пяти.

Анна вошла, стараясь не разглядывать его руки. Пока что.

Внутри дом оказался миром, отделенным от деревни толстыми стенами. Анна переступила порог и на мгновение замерла, позволяя глазам привыкнуть к полумраку.

Они вошли в небольшой холл, отделанный темным деревом и дорогими, чуть выцветшими обоями с замысловатым узором. На стенах висели старые портреты в тяжелых золотых рамах с лицами людей, которых Анна никогда не знала и, возможно, никогда не узнает. Слева от входа, на изящном консольном столике, стоял одинокий канделябр. А прямо перед ней, уводя на второй этаж, круто забиралась вверх широкая лестница с резными перилами, устланная потемневшей ковровой дорожкой. Лестница уходила в тень, скрывая верхние комнаты, и Анна невольно задержала на ней взгляд.

Вместо того чтобы предложить ей подняться, Фаулер свернул влево, в приоткрытую массивную арку.

За аркой открывалась большая комната, совмещённая с кабинетом. В ней царил особый полумрак. Высокий потолок терялся в тенях, а тёплый свет от нескольких ламп с абажурами мягко ложился на тёмные стены, заставленные от пола до потолка книжными шкафами. Пахло старыми книгами, сухими травами и, конечно же, той самой вездесущей лавандой, которая, казалось, пропитала даже мебель.

Камин с тяжёлой резной полкой зиял чёрной пустотой.

В центре комнаты, укрывая массивный дубовый пол, лежал большой узорчатый ковёр. На нём приютился невысокий деревянный столик с резными ножками. По противоположным сторонам от него стояли два тёмно-синих кожаных диванчика с низкой спинкой и мягкими подушками. Анна мысленно отметила, что с этих диванов открывается идеальный обзор на всю комнату — место, с которого удобно наблюдать за собеседником.

Однако настоящим центром комнаты был огромный письменный стол. Он стоял у окна, скрытого тяжёлыми, тёмно-коричневыми бархатными шторами, собранными по бокам. Само окно было сделано в виде высокой, плавной арки, выходящей в сад, к воротам. На столе, кроме каких-то бумаг, лежали необычные приборы: незнакомый, но явно медицинский инструментарий. Что-то вроде стетоскопа, только с золотыми насадками, несколько склянок с разноцветными жидкостями и тускло блестящий металлический планшет — тот самый, что она видела у Садовников, но больше.

— Садись, — Фаулер указал на кресло возле стола. Сам сел напротив. Движения плавные, текучие. Нечеловечески плавные, подумала Анна.

Она подошла ближе, сев на мягкое, обтянутое тёмной кожей кресло, и сложила руки на коленях. Улыбка мягкая, послушная, как и положено Элизе. На ковре заплясали отблески света.

Девушка кинула мимолётный взгляд в угол, где стоял стул, почти скрытый тенью от шкафа. Кожаный, с металлическими подлокотниками и странными креплениями, напоминающими головодержатель. Стоматологическое кресло, но предназначенное для чего-то иного. Оно выглядело чужим в этой библиотеке, старым и пугающим, и Анна постаралась не смотреть на него слишком пристально.

— Как ты себя чувствуешь? — Спросил Фаулер, беря в руки планшет. — После обморока. Марта сказала, была спутанность.

— Да, господин Фаулер. Немного. Сейчас уже лучше.

— Что именно ты помнишь?

Вопрос опасный. Он проверяет, что осталось от Элизы. Анна ответила осторожно и уклончиво:

— Почти всё. Немного путаются события последнего дня перед обмороком, но всё постепенно возвращается.

Фаулер кивнул. Сделал пометку в планшете, проведя пальцем по поверхности. Планшет слабо засветился, принимая запись. Технология, которой здесь быть не должно. Возможно, единственное средство связи, которого нет ни у кого, кроме них.

— Я хотел бы провести короткий осмотр. Ничего сложного. Просто проверить твои показатели. Ты не против?

— Конечно, господин Фаулер.

Он пододвинулся ближе, вместе со стулом. Плавно, без скрипа. Протянул руку к её лицу. И вот тут Анна наконец увидела.

На руках и правда находилось по шесть длинных пальцев. Кожа на них была странного оттенка: слишком бледная, почти полупрозрачная, и под ней угадывалось какое-то движение. Словно мышцы сокращались не в такт. Словно он был вампиром из старых готических фильмов.

Фаулер заметил её взгляд. На долю секунды его улыбка стала шире, хищнее.

— Смотри на свет, — произнёс он, поднося к её глазу маленький фонарик. — Не бойся.

Анна не боялась. Она запоминала.

Он провёл осмотр быстро и профессионально: проверил зрачки, пульс. Через браслет. Оказывается, тот умел передавать данные на планшет. Даже попросил её дотронуться пальцем до кончика носа с закрытыми глазами. Неврология. Стандартный набор.

— Всё в порядке, — резюмировал он, возвращаясь на место. — Показатели отличные. Даже лучше, чем до обморока. Странно, да?

— Разве это плохо? — Анна постаралась изобразить наивное удивление.

— Нет. Просто необычно. Обычно после такого стресса организму нужно время на восстановление, — он помолчал, глядя на планшет. — Но тебе, Элиза, словно кто-то дал новый источник сил.

Пауза.

Анна улыбнулась.

— Ладно, — Фаулер отложил планшет. — Иди. Отдыхай. Завтра можешь возвращаться к работе. Южное поле, как обычно.

— Спасибо, господин Фаулер.

Она встала и пошла к двери. У самого выхода он окликнул её:

— Элиза.

— Да?

Анна обернулась. Фаулер смотрел на неё — и теперь в его глазах было что-то новое. Не подозрение. Интерес. Как у натуралиста, обнаружившего необычный экземпляр.

— Если будут странные сны, — сказал он мягко, — или мысли. Или воспоминания, которые покажутся… чужими. Не стесняйся обращаться ко мне. Хорошо?

— Хорошо, — кивнула Анна, а потом вышла за дверь.

Она возвращалась в деревню быстрым шагом, не оглядываясь, но кожей чувствуя его взгляд. Он что-то понял. Или заподозрил. «Новый источник сил» — это не метафора. Фаулер знает, что с Элизой что-то произошло.

Вопрос в том, знает ли он, что именно?

---

Вернувшись домой, девушка сразу поднялась к себе. Марта что-то напевала на кухне: простую, ритмичную мелодию без начала и конца. Заперев дверь, Анна села на кровать и заставила себя дышать ровно.

Итак.

Фаулер не просто врач. Он — один из «них». Рангом выше Садовника, Элиза была права. Он ведёт наблюдение за жителями и является таким же, как тот человек. Ну или почти человек. Он заметил аномалию в её показателях и предложил прийти "если будут странные сны».

Это ловушка. Или тест. Или и то, и другое.

Браслет на руке нагрелся: Анна почувствовала это с запозданием и заставила себя успокоиться. Думать о чём-то нейтральном. Элиза. Поле. Запах пшеницы.

Тепло ушло.

Она достала дневник и открыла его на странице, где был план деревни. Мельница в поле, амбар, старая смотровая башня примерно в той же стороне. Посмотрела на чертёж особняка. От него тянулись маленькие стрелки к постам Садовников, к каким-то точкам, обозначенным как «сборные пункты». И надпись на полях торопливая, почти нечитаемая:

«В Переход они кормятся. Все вместе. Вся деревня — одна батарея. Я видела, куда уходят нити — в центр, под землю. Там что-то есть. Не знаю что.»

Анна закрыла дневник.

Нити. Она видела их сегодня. Золотую сеть в небе. Значит, Элиза тоже их видела. И пришла к тому же выводу: деревня — батарея. Люди — источник энергии. А Переход — момент, когда энергия собирается и уходит куда-то в центр.

Под землю.

Она долго сидела неподвижно. Потом подошла к окну. Солнце уже клонилось к закату, поля пшеницы стали медными. Вдалеке, на границе видимости, темнела полоска леса. Северо-восток. Там что-то есть. Что-то, что напугало Элизу сильнее Садовников.

Завтра она выйдет в поле. Южное поле — это не лес, но всё же дальше от деревни. Можно будет осмотреться. Прикинуть маршрут. Понять, сколько времени нужно, чтобы добраться до леса. Ей нужен план отступления. На случай, если Фаулер решит, что аномалия слишком опасна, чтобы оставлять её на свободе.

Но перед этим нужно сделать ещё одну вещь.

Проверить, дышит ли Марта во сне.

Глава 4. Ночное дежурство

До темноты девушка успела сделать несколько вещей.

Изучить план деревни в дневнике Элизы до мельчайших деталей. Она всегда хорошо запоминала карты: на службе это не раз спасало ей жизнь. Сам мир назывался Амарант, — да, всё же это была не Земля, как она думала. Она не разбиралась в астрономии, но луна здесь выглядела иначе, чем в родном мире. Не было созвездий большой или малой медведицы на небе. Просто россыпь звёзд. А также она не могла понять местный текст. Никакой, кроме дневника Элизы, хотя иероглифы были похожими. Сама деревня — Мидвилл (Meadville — «Луговое», машинально перевела она), и в ней было чуть больше ста пятидесяти домов, включая особняк Фаулера. Около четырёхста жителей на момент записи дневника. Теперь на одного меньше, если считать, что сама Элиза больше не входит в это число.

Как уже выяснилось, они с Мартой живут только вдвоём, ведь до сих пор ни слова о родителях не было упомянуто. Пусть так, значит позже будет шанс спросить об этом у самой Марты.

Потом она нашла в дневнике описание того, что Элиза называла «лесными голосами». Это было тревожно и непонятно, но давало надежду. Если в лесу есть что-то, чего Садовники боятся или хотя бы избегают, — это потенциальный союзник. Или, как минимум, отвлекающий фактор.

«Они говорят жужжанием, но я поняла несколько слов. Не спрашивай как — я просто поняла. Они сказали: «она слышит». И потом: «ещё рано». А потом они ушли. Не исчезли, как Садовники, а именно ушли — ногами, по земле. Я слышала шаги. Значит, они материальны. Значит, их можно найти».

Также она изучила нож. Лезвие было острым, ухоженным, но очень коротким. Чтобы перерезать браслет, пришлось бы копаться в собственной плоти. Элиза не решилась. Анна понимала почему: боль, страх, риск повредить вены. Но была ещё одна мысль — что, если браслет не просто сидит на руке? Что, если он пророс глубже, соединился с нервами, с кровеносной системой? Что, если его удаление убьёт носителя?

«Сначала узнай, что будет», — повторила она про себя. Нужен подопытный. Или информация. Ни то, ни другое пока недоступно.

С этими мыслями она спрятала нож и книгу обратно в тайник.

Ужин прошёл как обычно. Рагу. Хлеб. Травяной чай. Анна пила чай осторожно, маленькими глотками, принюхиваясь — тот же запах, что и утром, лаванда с примесью химии. Она сделала вид, что выпила половину, а остаток вылила в горшок, предварительно заслонив его спиной от Марты.

Растение в горшке выглядело не очень. Листья пожелтели по краям.

— Спокойной ночи, Элиза.

— Спокойной, Марта.

Она ушла к себе. Но не легла.

Вместо этого она села на пол, прислонившись спиной к двери, и стала ждать. В доме было тихо: только половицы иногда поскрипывали, остывая после дневного тепла. Марта ходила по кухне, гремела посудой, напевала ту же мелодию. Потом шаги стихли. Скрипнула дверь в её комнату. Тишина.

Анна никогда не любила ночные засады.

В прошлой жизни они были худшей частью работы. Часами сидеть в машине, вглядываясь в тёмные окна, ждать, когда фигурант совершит ошибку. Холод, сырость, затёкшая спина и постоянное, изматывающее напряжение. Единственное, что спасало, — возможность курить. Здесь не было ни сигарет, ни кофе. Только темнота и тишина.

План был прост. Дождаться, пока Марта уснёт. Выждать час-полтора — достаточно, чтобы та уснула. Затем дойти до конца коридора и проверить. Осторожно. Беззвучно. Если Элиза права и Марта не дышит во сне, это станет первым реальным доказательством. Если Элиза ошиблась? Что ж, значит, у страха были слишком большие глаза.

Анна надеялась на первое. Не потому, что хотела, чтобы хозяйка дома оказалась чудовищем. Просто чудовище — это понятно. С чудовищем можно бороться. А вот если всё это лишь паранойя погибшей девушки, тогда Анна действительно сошла с ума, и весь этот мир — бред умирающего мозга.