Амарант — Лавандовый рай

A. Rooke

Амарант — Лавандовый рай

Глава 1. Короткое замыкание

Смерть пахла палёной проводкой и дешёвым шампунем.

Анна лежала на холодном кафеле ванной, и последнее, что видели её глаза — струйка дыма, поднимающаяся от оплавленного шнура фена. Розовая пластмасса пошла пузырями. Вода в раковине ещё капала — размеренно, монотонно, словно метроном отсчитывал последние секунды.

«Какая глупость», — подумала она.

Три пулевых ранения за двенадцать лет службы — выжила. Засада в заброшенном ангаре с вооружённой бандой — вышла. А тут — фен. Три тысячи рублей в супермаркете у дома. Заземления нет, проводка старая, хозяйка квартиры клялась, что электрику меняли в прошлом году.

Боль была короткой и почти нелепой. Разряд прошёл через ладонь, сжал сердце ледяным кулаком и отпустил.

Темнота наступила мгновенно. Анна даже не успела испугаться. Успела только разозлиться — остро, до скрежета зубов. Вот так, по-дурацки, в тридцать пять, когда до закрытия сложного дела оставалась пара недель. Когда она наконец нащупала ту самую ниточку, которая…

Темнота сменилась запахом.

Пахло сеном, сухой травой, пылью, нагретым солнцем, и ещё чем-то сладковатым, цветочным, приторным до лёгкой тошноты. Так пахнет на чердаке деревенского дома в июле.

Анна попыталась открыть глаза и не смогла. Веки были свинцовыми, чужими. Она попыталась пошевелить пальцами, и тело отозвалось странно: не так, как должно. Руки были тоньше, слабее. Кожа на локтях гладкая, без привычных шрамов.

«Кома», — решила она. — «Меня откачали, я в больнице, это галлюцинации».

Но тут она услышала голос.

— Элиза, милая, просыпайся. Сегодня такой чудесный день!

Чудесный день.

Анна заставила себя разлепить веки. Свет ударил по глазам: мягкий, золотистый, струящийся сквозь плетёные жалюзи. Она лежала на узкой деревянной кровати. Стены вокруг были побелены известью, потолок пересекали массивные балки тёмного дерева. В углу стоял простой комод, а на нём кувшин с полевыми цветами.

Ромашки. Васильки. И что-то лиловое, незнакомое, с восковыми лепестками.

У кровати сидела женщина. Лет сорока на вид: светловолосая, в светлом платье с глухим воротом. Она улыбалась мягко, ласково, но что-то в этой улыбке было… неправильное. Как на картинке. Слишком ровная. Слишком симметричная.

Затем пришла мысль о похищении. Она не знала, где находится, не знала, с кем, и не представляла, что с ней теперь будет.

— Как ты себя чувствуешь, дорогая? Головокружение прошло?

Анна открыла рот, чтобы ответить, и поняла, что не знает, каким голосом заговорит. Она сглотнула. Язык ворочался во рту иначе, зубы были другими: мельче, что ли, теснее. Когда она наконец выдавила из себя звук, это был чужой голос. Высокий, девичий, почти детский.

— Где я?

Женщина улыбнулась шире, и Анна отметила: морщинок у глаз нет, хотя улыбка явно частая, привычная.

— Дома, Элиза. Где же ещё? Ты так напугала нас вчера. Упала в обморок прямо после Вечерней Благодарности. Господин Фаулер сказал — переутомление. Ты слишком много работала на южном поле.

Элиза. Вечерняя Благодарность. Господин Фаулер.

Анна села на кровать. Движение далось легко. Тело было молодым, сильным, послушным. Она опустила взгляд и увидела чужие руки. Тонкие пальцы, гладкая кожа бледно-розового оттенка. На левом запястье браслет. Тёмные нити, похожие на высушенные корни, переплетались с тончайшими золотыми проводками. Он сидел плотно, как вросший в кожу, но не причинял боли. Просто был.

— Что это? — Спросила она, поднимая руку.

Женщина на мгновение замерла. Улыбка дрогнула — едва заметно, на долю секунды, но Анна заметила. Она привыкла замечать такое. Допросы научили.

— Это Браслет Согласия, Элиза, — женщина говорила медленно, как ребёнку. — Ты носишь его с пяти лет. Неужели не помнишь? Господин Фаулер предупреждал, что после обморока может быть спутанность…

Она коснулась своего запястья. У неё был такой же.

— Конечно, помню, — Анна растянула губы в улыбке. Мышцы лица послушались рефлекторно, привычно. Похоже, тело Элизы улыбалось часто. — Просто… немного кружится голова.

— Я принесу чай, — женщина поднялась. — Отдыхай. Сегодня можешь не выходить в поле. Я скажу господину Фаулеру.

Она вышла, бесшумно ступая босыми ногами по деревянному полу. Дверь закрылась мягко, без скрипа. Анна осталась одна.

Она посидела неподвижно минуту. Две. Три.

Потом медленно, осторожно поднесла правую руку к левому запястью и попыталась нащупать застёжку на браслете. Застёжки не было. Нити словно уходили прямо под кожу, срастаясь с венами. Анна потянула и браслет мягко нагрелся, не обжигая, но предупреждая.

Она отпустила. Нагрев прекратился.

«Так, — сказала она себе мысленно, — давай по порядку. Первое: я не умерла, хотя должна была. Второе: кажется, я в чужом теле. Третье: та женщина не мать мне и не родственница, иначе вела бы себя иначе. Четвёртое: где её родители?»

Она оглядела комнату. Кроме кровати и комода здесь был ещё шкаф: узкий, высокий, с мутным зеркалом в полный рост на внутренней стороне дверцы. Анна встала. Пол был тёплым, гладким. Камень? Нет, утоптанная глина, покрытая лаком. Странно. Она подошла к шкафу и открыла дверцу.

Из зеркала на неё смотрела незнакомая девушка.

Лет девятнадцати. Светлые, почти льняные волосы, заплетённые в простую косу. Серые глаза. Тонкие, но не острые черты с мягким овалом лица, чуть вздёрнутый нос, пухлые губы. Миловидная. Даже красивая, но красотой неброской, пасторальной.

И улыбка. Лёгкая, спокойная, словно приклеенная.

Одета девушка была в такое же светлое платье, что и женщина. Никаких украшений, кроме браслета. Никаких следов косметики. Всё простое, чистое, правильное.

Анна прищурилась. Поднесла ладонь к лицу. Отражение повторило жест.

«Ладно. Допустим, я сплю. Допустим, это кома. Допустим, я правда в чужом теле или сошла с ума. В любом случае, первое правило ориентироваться на местности и не привлекать внимания».

Она закрыла шкаф и вернулась к кровати. Села. Снова посмотрела на браслет.

И тут её накрыло.

Это не было галлюцинацией, скорее волной ощущений, которые принадлежали не ей. Чужой страх. Чужое отчаяние. Образы: тёмное помещение, запах сырой земли, чей-то голос — «Элиза, Элиза, мне страшно, Элиза, что они с нами сделают…» Женский голос. Молодой. Дрожащий.

И ещё чувство. Острое, как лезвие.

Ненависть.

Ненависть к браслету. К улыбкам. К золотистому свету, льющемуся сквозь жалюзи. Ко всему этому миру, такому чистому и такому фальшивому.

Волна схлынула так же внезапно, как и накатила. Анна обнаружила, что тяжело дышит. Сердце колотилось где-то у горла. Руки дрожали. На запястье браслет ощутимо нагрелся, почти обжигал, и она с ужасом поняла, что не может успокоиться.

Дверь приоткрылась.

— Элиза? — Та же женщина заглянула в комнату. В руках у неё была чашка с дымящимся чаем. — Твой браслет… тебе плохо, милая?

Анна взяла себя в руки. Не сразу, потребовалось несколько секунд, чтобы подавить чужую панику, замедлить дыхание, разгладить лицо. Она подняла глаза и улыбнулась той самой пустой, спокойной улыбкой, которую только что видела в зеркале.

— Всё хорошо, — сказала она голосом Элизы. — Просто вспомнила кое-что неприятное. Уже прошло.

Женщина смотрела на неё внимательно. Долго. Секунду, другую, третью. Потом улыбнулась в ответ и протянула чай.

— Выпей. Это поможет. Лаванда, мята и ещё кое-что… для спокойствия.

Анна взяла чашку. Жидкость пахла травами, но был в этом запахе едва уловимый химический оттенок. Как в больнице. Как в операционной.

— Спасибо, — ответила она, поднося чашку к губам.

Пить не стала. Сделала вид, что отхлебнула, придержав жидкость губами. Тёплое, но не обжигающее. Женщина, кажется, ничего не заметила. Она постояла ещё немного, потом кивнула и вышла.

Анна подождала, пока стихнут шаги. Потом встала, подошла к окну и вылила чай в горшок с каким-то растением.

Только после этого она позволила себе посмотреть на улицу.

За окном расстилался мир, которого она никогда не видела. Бескрайние поля пшеницы уходили к горизонту, золотые колосья качались под ветром ровно, ритмично, словно в такт неслышимой музыке. Меж полей вилась дорога, утоптанная до каменной твёрдости. Вдалеке виднелись домики, такие же, как этот: белые стены, низкие крыши, никаких труб. Никакого дыма.

Небо было идеально голубым. Без единого облачка. Вокруг всего этого — лес.

И воздух…

Анна приоткрыла створку окна. В лицо ударило теплом и сладким цветочным ароматом. Тем самым, что она почувствовала сразу после пробуждения. Здесь он был гуще, насыщеннее. И под ним — другой, едва заметный, металлический. Как от перегретого утюга.

Она перевела взгляд дальше. Туда, где поля заканчивались и начиналась тёмная полоса леса. У самой кромки, на небольшом возвышении, стоял дом. Не такой, как остальные белые домики деревни, — в один-два этажа, — а тёмный, трёхэтажный особняк из серого камня с острыми шпилями, окружённый аккуратными кустами и высоким забором. Он казался чужеродным на фоне этих золотых полей, не вписываясь в общий пейзаж.

Она закрыла окно.

Потом опустила взгляд на браслет. Медленно покрутила запястьем, разглядывая золотые нити на свету.

— Итак, Элиза, — прошептала она одними губами. — Что ты знала? Чего боялась? И от чего хотела сбежать?

Браслет молчал.

Но где-то под половицей, в трёх шагах от кровати, лежал дневник, который знал ответы.

Анна ещё не подозревала об этом, но она была хорошим следователем. И первое, что она собиралась сделать завтра, — обыскать комнату.

Глава 2. Чужой почерк

Ночь Анна провела без сна.

Не потому, что мешали звуки — наоборот, тишина стояла такая глубокая, что звенело в ушах. Ни сверчков, ни лая собак, ни ветра. Лишь иногда где-то далеко, на грани слышимости, раздавался низкий гул: ровный, вибрирующий, как от работающего трансформатора. Он возникал на несколько секунд и стихал, оставляя после себя ещё более плотную тишину.

Анна лежала на спине, глядя в тёмный потолок, и методично прокручивала в голове всё, что знала.

Факт первый: её сознание перенесено в тело девушки по имени Элиза. Механизм неизвестен. Научного объяснения нет. Принять как данность.

Факт второй: окружающий мир похож на очень отдалённый уголок Земли. Технологический уровень на первый взгляд соответствует XVIII-XIX веку, но есть аномалии: браслеты, явно работающие на неизвестном принципе. Отсутствие дыма, труб, запаха гари. Цветочный запах в воздухе постоянный, и, возможно, искусственный. В процессе наблюдения за людьми из окна не было замечено ни одного телефона.

Факт третий: обморок Элизы не случаен. Что-то с ней произошло. Что-то, после чего её сознание исчезло, а на освободившееся место заселилась Анна.

Факт четвёртый: девушка подметила это ещё за ужином. Марта не притронулась к еде, пока Анна не начала есть сама. Когда она отодвинула тарелку, Марта тут же спросила: «Не вкусно? Ты почти не ела». Голос был мягким, почти участливым, но взгляд остановился не на её лице, а на запястье. На браслете. И задержался на несколько секунд дольше, чем требовалось для обычной заботы.

Вывод: Анна в тюрьме. В очень мягкой, очень вежливой, улыбающейся тюрьме, а Марта — её надзиратель. И первое, что нужно сделать, понять правила.

Ещё одно. То, что накатило днём — волна чужого ужаса, — не было галлюцинацией. Это была эмоциональная память тела. Элиза боялась. Элиза ненавидела. И Элиза что-то знала. Что-то, от чего пыталась сбежать, и, возможно, сбежала. В смерть.

А теперь её место заняла Анна. Следователь с двенадцатилетним стажем. Женщина, чья работа замечать то, что другие хотят скрыть.

Она усмехнулась в темноте.

— Посмотрим, кто кого, — прошептала она одними губами.

Браслет на запястье едва заметно потеплел. Анна заставила себя думать о чём-то нейтральном — о работе, о цвете неба, — и тепло ушло.

Утром она приступила к обыску, предварительно заперев дверь на щеколду с внутренней стороны.

Начала с комода. Три ящика. В верхнем — аккуратно сложенная одежда: светлые платья, передники, ночная сорочка. Все из грубой, но добротной ткани. Ничего лишнего. Во втором — швейные принадлежности, мотки ниток, ножницы с закруглёнными концами.

«Такие явно не воткнёшь ни в кого» — мысленно отметила она.

Третий ящик казался пустым, если бы не фонарик в дальнем углу. Довольно старой модели, металлический, с мутным стеклом и потёртой ручкой. Огонёк при включении горел слабо. Возможно, когда-нибудь пригодится. Пока что было решено оставить его на месте.

После этого она простучала стенки, проверила дно на предмет двойного слоя, — навык, въевшийся в пальцы за годы обысков. — осмотрела заднюю стенку. Ничего.

Шкаф. Три платья на вешалках, ещё одна пара обуви лёгких, матерчатых туфель на плоской подошве и запасное одеяло. Анна ощупала подкладку платьев, проверила пустые карманы, осмотрела обувь внутри. Ничего.

Кровать. Матрас, набитый соломой, — она прощупала каждый угол. Деревянная рама простая, без резьбы. Анна легла на пол и заглянула под кровать: пыль, маленький клубок серой шерсти. Кошка? В доме она не видела кошек. И больше ничего.

Потом она села на пятки и оглядела комнату. Взгляд сам собой упал на глиняный пол. Явно не новый, но и не слишком старый. Почти идеальный, если не замечать трещин.

Через минуту она пригляделась к изножью кровати, где что-то, похожее на доску, выступало бугорком. Буквально на пару миллиметров, но этого оказалось достаточно, чтобы заметить, если искать специально.

Анна подползла ближе. Нажала на край доски — та не шелохнулась. Тогда она провела пальцами вдоль стыка, ища зацепку. И нашла. В дальнем углу доска была чуть-чуть отполирована. След от частых прикосновений. Анна нажала на угол особым образом, вращательным движением, и доска приподнялась с тихим скрипом.

Под ней была неглубокая выемка, аккуратно выстеленная тканью. А в выемке — две вещи.

Первая: тонкая тетрадь в самодельном переплёте из грубой коричневой бумаги. Страниц сорок, не больше. Вторая: какой-то предмет, завёрнутый в льняной лоскут. Анна осторожно развернула ткань и замерла.

Нож.

Не кухонный, не столовый. Самодельная заточка из сломанного серпа. Лезвие длиной в палец, обмотанное у основания полоской кожи, чтобы держать. Ржавчины нет, кто-то старательно ухаживал за оружием.

Девушка перевела взгляд на тетрадь. Открыла первую страницу. Почерк был мелким, неровным, буквы прыгали. Писали явно второпях, возможно, при плохом свете, но разборчиво.

«Я не знаю, кто прочтёт это, но умоляю…»

В дверь постучали.

Анна среагировала мгновенно. Тетрадь и нож вернулись в тайник, доска легла на место почти беззвучно, а сама она в три шага переместилась к двери, открыла. Когда Марта заглянула в комнату, Элиза стояла с самым безмятежным видом.

— Доброе утро, милая. Как спалось? — Улыбка всё та же, ровная.

— Чудесно, — Анна улыбнулась в ответ. — Так хорошо. Никогда не чувствовала себя лучше.

Марта посмотрела на её браслет. Мгновение — и улыбка стала чуть шире. Значит, браслет подтверждал: эмоции в норме. Спокойна, расслаблена, может быть, чуть радостна.

Анна мысленно поставила галочку: браслеты — детекторы. Марта проверяет показания.

— Я пойду в поле? — Спросила Анна с надеждой на положительный ответ.

— Нет-нет, господин Фаулер сказал отдыхай ещё день. Но если хочешь, можешь прогуляться до деревни. Свежий воздух полезен.

Прогулка. Отлично. Ей как раз нужно было увидеть этот мир снаружи. Понять, где она оказалась, и на всякий случай прикинуть путь к отступлению. Она уже знала по старой привычке, что разведка местности никогда не бывает лишней.

— Спасибо, Марта. Я, пожалуй, прогуляюсь.

Марта кивнула.

— Только надень шляпу, солнце сегодня сильное. И не задерживайся до Полуденного Перехода.

Переход? Новое слово. Анна кивнула в ответ, запоминая.

Она оделась быстро: платье, передник, шляпа из соломки, висевшая на крючке у двери. Обуваться в эти матерчатые туфли было странно, ведь они почти ничего не весили и нога чувствовала каждую неровность. Не для долгих переходов, подумала Анна. Либо здесь везде гладкие дорожки, либо местные далеко не ходят.

Она вышла за порог и впервые увидела мир в полном свете.

Деревня. Она начиналась прямо за калиткой. Дорога, утоптанная до блеска, вилась меж белых домиков. Все как под копирку: каменные, одноэтажные, с высокими крышами из потемневшей соломы. У каждого — палисадник с цветами: ромашки, бархатцы, и та самая лиловая восковка. У каждой калитки рос куст лаванды. Идеально. Стерильно. Как декорация.

Людей было немного. Женщина несла корзину с бельём, мужчина вёл куда-то ослика, нагруженного мешками. Двое детей играли на небольшой лужайке, мальчик и девочка. Они кидали друг другу тряпичный мяч. И все, абсолютно все улыбались, заметив Анну-Элизу.

— Доброе утро, Элиза! Рады видеть тебя в добром здравии!

— Да благословит тебя Согласие, Элиза!

— Какое чудесное утро, не правда ли?

Она кивала в ответ, улыбалась и шла дальше, считая. Первый. Второй. Третий. Четырнадцать человек за десять минут. Четырнадцать улыбок. Четырнадцать одинаковых приветствий и столько же неестественно безэмоциональных голосов, прикрывающихся заинтересованностью. Никто не хмурился. Никто не спешил, опустив голову. Никто не огрызнулся. Место, населённое идеально вежливыми куклами.

Где-то внутри сознания зашевелился ужас. Анна привыкла к агрессии. Крики, грубость, злоба — это было её рабочей средой, привычной и понятной, как воздух. Здесь же не было ничего. Сплошной сироп. Она выросла в большом городе и лишь несколько раз бывала в деревне, когда в детстве гостила у бабушки, которую уже не помнила, однако даже там люди не были настолько улыбчивыми.

Вскоре Анна свернула к лавке с овощами и фруктами, миновав высокий дуб и несколько домиков. Та стояла в центре деревни. Единственное здание с вывеской, язык на которой оказался ей незнаком.

За прилавком сидел мужчина средних лет, лысеющий, в аккуратном фартуке. На стене за его спиной висели мотки ткани, на полках банки с чем-то сыпучим, какие-то свёртки.

— Элиза! — Он просиял так, будто она была его любимой внучкой. — Поправилась? Вот и славно! Тебе как обычно?

— Да, — сказала Анна, понятия не имея, что значит «как обычно». — Как обычно.

Мужчина достал небольшой свёрток. Протянул ей. Анна взяла. На ощупь что-то мягкое, может быть, сыр в ткани.

— С тебя две медных марки, но можешь записать. Я помню, у тебя ещё с прошлой недели…

— Я заплачу позже, — Анна быстро взяла свёрток и поспешила уйти, пока лавочник не заметил её невежества.

Две медных марки. Значит, здесь есть валюта. Это уже неплохо. Экономику она хоть немного понимает.

Девушка вернулась на главную дорогу и пошла дальше, к окраине. Хотела увидеть границу деревни. Понять, что находится за полями, кроме леса. Возможно, река. В целом узнать, насколько этот мир населён.

И тут она увидела его.

Он шёл по дороге со стороны полей. Высокий, в белом одеянии, напоминающем то ли рясу, то ли медицинский халат. На поясе что-то вроде планшета или книги. Лицо молодое, но абсолютно лишённое возраста: ему можно было дать и двадцать пять, и сорок. Волосы светлые, жемчужного оттенка, коротко стриженные. Глаза голубовато-серые. И улыбка, даже на фоне местных выделяющаяся: широкая, лучезарная, только от неё веяло холодом — тем особенным, каким веет от вещей, в которых никогда не было жизни.

Анна поняла это инстинктивно, ещё до того, как заметила реакцию остальных. Нужно остановиться.

Женщина с корзиной посторонилась и опустила глаза. Мужчина с осликом замер, глядя в землю. Дети перестали играть и застыли с мячом в руках, словно кто-то нажал на паузу.

Тишина накрыла улицу. Густая, звенящая.

Тот человек, по-видимому, кто-то из хозяев деревни, прошёл мимо, даже не взглянув на замерших людей. Только поравнявшись с Анной, он чуть повернул голову. Взгляд скользнул по ней не дольше секунды, и он зашагал дальше, оставляя за собой шлейф лавандового запаха. Резкого. Концентрированного. Так пахнут химчистки или больничные коридоры, когда пытаются заглушить что-то другое.

Он скрылся за поворотом. Звук, похожий на звон колокольчика, возник на пару секунд и сразу же стих. И только тогда жизнь на улице возобновилась. Женщина поправила корзину, мужчина причмокнул ослику, дети снова кинули мяч.

Анна стояла на месте, чувствуя, как колотится сердце. Браслет начал нагреваться, и она торопливо вызвала в памяти улыбку — ту, механическую, — и наваждение отступило.

Она узнала этот взгляд. За двенадцать лет службы она видела его не раз. Это был взгляд охранника в тюрьме строгого режима, уверенного в своей абсолютной власти. Так смотрят на скот.

Но было ещё кое-что.

Когда он проходил мимо, Анна заметила маленькую деталь. Его левый рукав, на мгновение приподнятый ветром, обнажил запястье. И там, на коже, она увидела совсем не то, что ожидала. Не только золотые нити и корни. Откуда-то сверху проходила тонкая, почти незаметная рябь, как будто кожа была ненастоящей, натянутой поверх чего-то другого. Чего-то, что двигалось. Само по себе.

---

В дом Анна возвращалась быстро. Голова гудела от вопросов. Свёрток с сыром она сунула в карман передника, не глядя.

Заперев дверь своей комнаты задвижкой, она снова достала из тайника дневник. Затем села на кровать. Солнце било в окно, заливая страницы тёплым светом. Девушка открыла тетрадь и начала читать с первой страницы.

---

«Я не знаю, кто прочтёт это, но умоляю: НЕ УЛЫБАЙТЕСЬ.

Они питаются не счастьем. Я проверяла. Когда я улыбалась, браслет становился тёплым, и тени в углах комнаты становились гуще. Когда я позволяла себе заплакать — браслет обжигал, однако тени отступали. Они питаются нашей радостью. Вернее тем, что мы выдаём за радость, когда боимся. Эмоцией, рождённой страхом. Они как пауки, тянущие из нас сладкий яд.

Марта не человек. Я не знаю, кто она. Когда она спит, она не дышит.»

---

Анна отложила книгу и задумчиво уставилась в пространство перед собой.

Живые браслеты, которые не просто считывают эмоции, а питаются ими.

Затем перечитала последнюю фразу.

Марта не дышит. Сегодня за завтраком она не заметила ничего такого. Но ведь она и не приглядывалась. Она вообще смотрела на лицо, на браслет, а не на грудную клетку.

Ладно. Дальше. Она перевернула страницу.

---

«Я пыталась бежать дважды. Первый раз — через поле. Дошла до леса (да, здесь есть лес, запомни — на северо-восток). Но в лесу что-то есть. Не Садовники. Что-то другое. Я слышала голоса. Они говорили на языке, похожем на жужжание. Я испугалась и вернулась. Браслет нагрелся так, что остался ожог.

Второй раз — через южное поле, ночью. Дошла почти до реки, и тут они пришли. Садовники. Двое. Они не шли, они появились. Просто возникли из воздуха. Сказали, что я заблудилась. Улыбались. Отвели домой. На следующий день Марта принесла чай, от которого я спала два дня.»

---

Садовники. Получается, хозяев несколько, и они следят за жителями.

Анна вспомнила того человека в белом одеянии. Возможно, он и есть один из них, но чтобы люди передвигались беззвучно и резко возникали из пустоты? Это звучало как фантастика.

Дальше шли обрывочные записи. Даты (по местному календарю — Анна не поняла систему), какие-то размышления о природе браслетов, зарисовки. Схема деревни — кривая, но достаточно подробная. Отметки: «здесь пост Садовника», «здесь собирают подати», «здесь был наказан Томас».

Анна перелистнула последнюю заполненную страницу и замерла. Почерк изменился. Строчки прыгали, буквы наползали друг на друга. Видимо, Элиза писала это либо в темноте, либо в сильном волнении.

---

«Сегодня я кое-что поняла. Браслет не просто чувствует эмоции. Он их забирает. Когда я злюсь — по-настоящему, — я чувствую, как что-то уходит из меня через руку. Как ток. Как вода. А потом наступает пустота. И… он становится прохладным. Нет — не так. Он становится ДОВОЛЬНЫМ. Я знаю, что это звучит безумно. Но я уверена. Браслет живой. Он — часть их.

Я больше не могу. Если кто-то читает это, значит, меня уже нет. Значит, то, что я задумала, либо сработало, либо убило меня. В любом случае: слушай.

Нож, который лежит с тетрадью, я сделала, чтобы перерезать браслет. Я не решилась. Но, может быть, ты решишься. Только не делай этого просто так. Сначала узнай, что будет. Мне не у кого было спросить.