7000 слов тишины. Что мы никогда не говорим — и как это на нас влияет

Доля моментов, в которые присутствовала словесная внутренняя речь — тот самый внутренний голос, о котором мы говорим, — сильно варьировалась от человека к человеку. У одних участников внутренняя речь присутствовала почти в каждом зафиксированном моменте. У других — менее чем в четверти. В среднем, по многим исследованиям, она занимает около 25—30 процентов времени бодрствования — что одновременно больше и меньше, чем ожидает большинство людей.

Больше — потому что это означает: в типичный шестнадцатичасовой день бодрствования внутренняя речь присутствует примерно четыре-пять часов. Меньше — потому что это означает: в остальные одиннадцать-двенадцать часов разум занят чем-то иным, а не разговором с собой, — чем-то, что может быть не менее важным, но труднее поддаётся определению и изучению.

Скорость внутреннего голоса

Когда внутренняя речь присутствует, она движется быстро.

Исследователи, изучавшие скорость внутренней речи — с помощью методов, предполагающих молчаливое чтение участников при мониторинге нейронной активности или «мышление вслух» с последующим сравнением темпа с темпом молчаливого чтения, — неизменно обнаруживают, что внутренняя речь течёт примерно с той же скоростью, что и произносимая: от 120 до 150 слов в минуту.

Это число стоит того, чтобы на нём задержаться.

При 120 словах в минуту один час непрерывной внутренней речи содержал бы около 7 200 слов. При 150 словах в минуту — около 9 000. Среднее значение — назовём его 7 000 — не является точным измерением. Это приблизительный подсчёт, прикидка на скорую руку. Но и произвольным он не является. Он основан на том, что нам известно о скорости внутренней речи и плотности внутреннего опыта.

Семь тысяч слов. За один час тишины.

Если бы вы могли прочитать стенограмму одного часа чьей-то внутренней речи — человека, тихо сидящего напротив вас за обеденным столом, коллеги, который уже час смотрит в окно, партнёра, замолчавшего так, что вы никак не можете понять почему, — вы держали бы в руках нечто длиннее большинства рассказов. Нечто более детальное, более противоречивое, более эмоционально многослойное, чем почти всё, что этот человек когда-либо сказал бы вам напрямую.

Этот образ — в сердце книги. Не статистика. Образ. Человек, который, кажется, ничего не делает, ничего не говорит, ничем особенным не является, — полон. Он ведёт непрерывный, стремительный, сложный внутренний монолог, который вы не слышите и который, возможно, не вполне осознаёт даже он сам.

Тишина между людьми никогда не бывает пустой. Она плотно набита словами, которые ещё не нашли выхода.

То, что мы не можем измерить

Было бы ошибкой завершить эту главу с впечатлением, что наука об измерении внутренней речи продвинулась дальше, чем это есть на самом деле. Устройство EAR — подлинное методологическое достижение, но оно фиксирует лишь то, что произносится вслух. Выборка описательного опыта — подлинное окно во внутренний мир, но она улавливает лишь моменты — разрозненные снимки непрерывного потока. Расчёты скорости внутренней речи — разумные оценки, но всё же оценки.

Честная правда состоит в том, что внутренняя жизнь в большинстве своих измерений остаётся неизмеримой. Не потому, что нам не хватает технологий — хотя в основном это так, — а потому что внутренняя жизнь не из тех вещей, которые легко поддаются измерению. Она не количество. Она качество. Это не число слов, а текстура опыта: особый вес конкретного воспоминания, особый привкус конкретной тревоги, то, как определённая музыка способна открыть в груди нечто, не имеющее названия.

Когда мы говорим, что чья-то внутренняя речь течёт со скоростью 120—150 слов в минуту, мы описываем темп процесса, а не содержание жизни. Сами слова — о чём они, каково их ощущение, что они значат для думающего их человека — остаются в самом важном смысле частными. Недоступными. Известными только изнутри.

Это не провал науки. Это факт о личности. И это факт, который стоит удерживать в уме — особенно в эпоху, когда амбиция расшифровать внутренний опыт — с помощью сканирования мозга, ИИ-анализа языка, нарождающихся технологий нейроинтерфейса — стремительно растёт. Мы вернёмся к этим технологиям в одной из следующих глав. Пока достаточно отметить, что разрыв между тем, что можно измерить, и тем, что реально переживается, — это не разрыв, который закроется с появлением лучших инструментов. Это разрыв, который в каком-то смысле конститутивен для того, что значит иметь внутреннюю жизнь вообще.

Участник, забывший об устройстве

Есть кое-что, о чём исследователи, использующие устройство EAR, неизменно сообщают, и на этом стоит остановиться, потому что это говорит нечто верное об отношениях между наблюдением и поведением.

Когда участники впервые надевают устройство, они остро его ощущают. Они следят за собой. Они осторожны в словах, осознавая, что любой момент может быть записан. Некоторые участники сообщают о лёгком ощущении игры на публику — как будто за ними наблюдают, что в ограниченном смысле соответствует действительности.

Но эта самосознательность проходит. Обычно через несколько часов, иногда через день участники забывают об устройстве. Они возвращаются к обычной жизни. Ведут те разговоры, которые вели бы в любом случае, теми интонациями, которые использовали бы в любом случае, о том, о чём говорили бы в любом случае. Устройство становится невидимым — не потому, что перестало записывать, а потому что участник перестал о нём думать.

То, что устройство фиксирует в эти моменты забвения, — не исполнение роли. Это жизнь.

И когда исследователи анализируют эти записи, они обнаруживают, что жизнь по большей части обыденна. Подавляющее большинство аудио фрагментов не содержит ничего драматического: разговоры о делах, замечания о погоде, фоновый шум кухни или офиса. Моменты подлинной эмоциональной интенсивности — ссора, признание, взрыв смеха, тихий обмен репликами, значащий больше, чем кажется, — редки. Они выделяются на фоне обычной, ничем не примечательной речевой активности.

Это само по себе является открытием. Мы склонны помнить драматические разговоры — те, что что-то изменили, те, что причинили боль, те, что обнажили какую-то правду. Мы забываем сотни мелких обменов репликами, из которых соткана ткань отношений. Но мелкие обмены — это не ничто. Они — среда, в которой живут отношения. Это ежедневное поддержание связи, непрерывный сигнал, говорящий: я здесь, ты здесь, мы всё ещё в контакте.

Устройство EAR фиксирует эту поддерживающую работу. Оно показывает, что большая часть того, что мы говорим друг другу, не важна в том смысле, в каком важны важные разговоры, — но она важна в том смысле, в каком важно дыхание. Это непрерывная, по большей части неосознанная деятельность, которая удерживает что-то живым.

День наблюдения

Существует версия выборки переживаний, которую каждый может попробовать — без исследовательского устройства и лаборатории.

Установите на телефоне таймер, который будет срабатывать в случайные моменты в течение одного дня — скажем, шесть или восемь раз, распределённых по часам бодрствования. Когда таймер сработает, остановитесь на тридцать секунд и обратите внимание на то, что происходит в вашем уме. Не на то, что вы делали, а на то, о чём думали. Есть ли в голове какая-то фраза? Образ? Чувство, ещё не нашедшее слов? Своего рода пустота? Тревога, ходящая по кругу?

Запишите это. Не для того, чтобы анализировать — пока нет. Просто чтобы увидеть.

Большинство людей, которые это пробуют, удивляются тому, что обнаруживают. Не драматическому содержанию — внутренняя жизнь редко бывает такой драматичной, какой мы её воображаем, — а текстуре. Тому, как ум перескакивает между темами без видимой логики. Тому, как тревога трёхдневной давности может внезапно всплыть посреди не связанного с ней занятия. Тому, как внутренний голос меняет тон в зависимости от предмета: деловитый и чёткий при планировании, мягче и неувереннее, когда касается чего-то важного.

Это упражнение — не измерение. Оно не производит данных в строгом смысле. Но оно производит нечто более полезное для большинства целей: непосредственную встречу с реальным качеством вашей внутренней речи. Не той внутренней речью, которую вы, как вам кажется, ведёте, и не той, которую хотели бы вести, а той, что действительно звучит.

Эта встреча — начало чего-то. Большую часть оставшейся книги мы посвятим исследованию того, что именно.

Число, которое не является числом

В названии этой книги фигурирует число: 7000 слов. Стоит чётко обозначить, чем это число является и чем не является.

Это не точное измерение. Это не результат конкретного исследования. Это не утверждение о том, сколько слов думает тот или иной человек в тот или иной час. Это расчёт — приблизительный, грубый, иллюстративный — основанный на том, что нам известно о скорости внутренней речи и плотности внутреннего опыта. Это способ сделать видимым то, что обычно невидимо: колоссальный объём происходящего внутри человека, который снаружи кажется просто молчащим.

Это число — метафора, укоренённая в чём-то реальном. Это способ сказать: тишина между людьми не пуста. Человек, который не говорит, не отсутствует. Пауза в разговоре — не пробел: это пространство, полное слов, которые ещё не произнесены, или которые никогда не будут произнесены, или которые тщательно взвешиваются, прежде чем выпустить их в воздух между двумя людьми.

Семь тысяч слов тишины. За один час. Между двумя людьми, которые сидят рядом и не говорят.

О чём эти слова? Что они делают? Что произошло бы, если бы некоторые из них были произнесены — и что произошло бы, если бы они так и не прозвучали?

Это вопросы, на которые попытается ответить остаток книги. Не с помощью измерений в строгом смысле — хотя мы будем обращаться к исследованиям там, где они освещают что-то истинное. Но с тем видом внимания, которого предмет действительно требует: внимательным, терпеливым, готовым мириться со сложностью и искренне любопытным к тому, что происходит внутри людей, которых мы считаем, что знаем.

Почему качество важнее количества

Прежде чем покинуть территорию измерений, стоит прямо сформулировать то, на что исследования указывают, но редко говорят открыто: количество слов, которые человек произносит — или думает, — почти ничего не говорит нам о качестве его внутренней жизни или глубине его связей с другими людьми.

Это кажется очевидным, когда сформулировано прямо. И всё же на практике мы продолжаем использовать речевую продуктивность как показатель вовлечённости, присутствия и заботы. Молчаливый человек за обеденным столом считается незаинтересованным. Человек, который не отвечает на сообщения быстро, считается равнодушным. Партнёр, не говорящий о своих чувствах, считается лишённым таковых. Сотрудник, не высказывающийся на совещаниях, считается не имеющим ничего сказать.

Эти допущения не просто ошибочны. Они активно вредны. Они создают среду, в которой вознаграждаются люди, наиболее комфортно чувствующие себя в вербальном самовыражении, а люди, осмысляющие свой опыт медленнее, более приватно или в иных, нежели язык, формах, оказываются в проигрыше. Они создают отношения, в которых молчание одного человека постоянно прочитывается как отсутствие, тогда как на самом деле это форма присутствия — просто такая, которую другой человек не умеет распознать.

Три показателя, которые действительно предсказывают качество общения — отзывчивость, самораскрытие и ощущение понятости, введённые в первой главе, — почти не связаны с количеством слов. Человек может произнести за день 30 000 слов и оставить каждого собеседника с чувством, что его не увидели. Человек может произнести 3000 слов и оставить каждого собеседника с ощущением, что его по-настоящему узнали.

Разница не в количестве. Она в качестве внимания — в той мере, в какой произносимые слова действительно соприкасаются с человеком, к которому обращены, а не просто заполняют воздух между людьми.

Именно к этому в конечном счёте указывает наука об измерении речи, даже когда с трудом пытается это измерить: то, что важнее всего, труднее всего поддаётся количественной оценке. Не сколько слов, а несут ли произнесённые слова что-то истинное. Не как долго длится тишина, а что живёт внутри неё.

Семь тысяч слов тишины. Вопрос не в том, как их сосчитать. Вопрос в том, как их услышать.

Глава 5. Многообразие функций внутреннего голоса

Всё начинается прежде, чем будильник успевает прозвучать полностью.

Первая нота будильника — это электронное вторжение в то, что происходило в темноте, — а внутренний голос уже работает. Выключи его. Ещё пять минут. Нет, нельзя. У тебя звонок в восемь. Ты отправил письмо вчера вечером? Надо было отправить письмо. Который час? Всё нормально, ты успеваешь. Ты успеваешь?

Это не что-то из ряда вон выходящее. Это вторник.

К тому времени как большинство людей спускают ноги с кровати, их внутренний голос уже выполнил с полдюжины различных функций: оценил ситуацию, обратился к памяти, спланировал следующий час, мягко упрекнул, предложил успокоение и начал репетировать разговор, который может состояться или не состояться. Всё это — за каких-то девяносто секунд, до кофе, до того, как сознание окончательно пришло в себя.

Мы склонны воспринимать внутренний голос как нечто единое — рассказчика, комментатора, голос, произносящий «я», когда мы думаем о себе. Но это всё равно что описывать оркестр как «музыку». Внутренний голос — не один инструмент. Их много, и они звучат одновременно, меняясь ролями от момента к моменту, выполняя функции настолько разнообразные и настолько фундаментальные, что почти невозможно представить, как выглядело бы познание без него.

Эта глава — о таких функциях. Не как об абстрактной классификации, а как о живом опыте — о том, как внутренний голос делает своё дело в конкретных, узнаваемых моментах обычной жизни.

Планировщик

Наиболее очевидная функция внутренней речи — планирование. Мы используем её, чтобы организовать предстоящие действия, выстроить шаги в последовательность, удержать в голове карту грядущего дня.

Понаблюдайте за человеком, который мысленно составляет список покупок за рулём. Он не просто вспоминает нужные вещи — он проводит своего рода внутреннюю логистическую операцию: сверяет, что есть в холодильнике, что нужно к ужину, о чём просили дети, хватит ли времени заехать в два магазина или только в один. Внутренний голос — это среда, в которой всё это координируется. Он удерживает части в нужном порядке, сопоставляет их друг с другом, корректирует, когда что-то меняется.

Функция планирования особенно заметна у детей, потому что они ещё не перенесли её полностью внутрь. Четырёхлетний ребёнок, строящий башню из кубиков, вслух комментирует процесс: «Этот сюда, потом большой, а потом — нет, он слишком тяжёлый, нужен плоский». Это не игра на публику. Это познание. Ребёнок использует язык, чтобы организовать действие, удержать план в процессе его выполнения, заметить, когда план нужно изменить.

Психолог Лев Выготский, чьи работы о развитии внутренней речи мы рассматривали во второй главе, называл это «частной речью» — вслух произносимым самоуправлением, которое постепенно уходит внутрь по мере взросления ребёнка. К тому времени как мы становимся взрослыми, мы в основном перестаём вслух комментировать свои действия. Но сам комментарий не прекращается. Он просто становится неслышимым.

Примечательно в функции планирования то, насколько много мы планируем, не замечая этого. В большинстве случаев мы не осознаём, что планируем, — мы просто думаем, то есть используем внутреннюю речь для организации своих намерений, не воспринимая это как отдельную деятельность. Внутренний голос настолько непрерывен, настолько автоматичен, настолько плотно вплетён в ткань мышления, что становится невидимым. Как дыхание. Как фоновое гудение холодильника, которое замечаешь, только когда оно прекращается.

Регулятор

Тесно связана с планированием — но отличается от него — регулятивная функция внутренней речи. Это внутренний голос как самоменеджер: голос, который говорит притормози, сосредоточься, не говори этого, продолжай.

Регулятивная функция особенно заметна под давлением. Понаблюдайте за хирургом, выполняющим тонкую операцию, или за шахматистом, разбирающим сложную позицию, или за родителем, который пытается сохранять спокойствие, пока малыш закатывает истерику в супермаркете. В каждом из этих случаев внутренний голос делает нечто большее, чем просто планирование, — он активно управляет поведением, отслеживает разрыв между тем, что происходит, и тем, что должно происходить, и вносит коррективы.

Спортсмены хорошо знают эту функцию. Теннисистка, которая говорит себе смотри на мяч, смотри на мяч между розыгрышами, не просто напоминает себе техническое указание — она использует внутреннюю речь, чтобы направить внимание, преодолеть автоматическое притяжение отвлекающих факторов, удержать регулятивную систему в рабочем состоянии в условиях стресса. Спортивные психологи подробно изучали это, и результат неизменен: спортсмены, использующие конкретный, инструктивный внутренний монолог во время выступления, как правило, показывают лучшие результаты, чем те, кто этого не делает, — особенно в задачах, требующих устойчивого внимания и точного исполнения.

Но регулятивная функция не ограничивается ситуациями высоких ставок. Она действует в мелких моментах повседневной жизни: человек говорит себе будь терпелив, прежде чем ответить на раздражающее письмо; водитель мысленно комментирует собственную осторожность на сложном перекрёстке; участник трудного разговора думает не перебивай, дай ему закончить, пока говорит собеседник. Это не драматические моменты. Это обычная, непрерывная работа саморегуляции — внутренний голос удерживает поведение в соответствии с намерением.

Интересно в регулятивной функции то, что она может быть как полезной, так и контрпродуктивной — в зависимости от того, как применяется. Исследования «иронических процессов» — психологического феномена, при котором попытка не думать о чём-то заставляет думать об этом ещё больше, — показывают, что некоторые виды регулятивного внутреннего монолога могут давать обратный эффект. Гольфист, говорящий себе, не попади в воду, в каком-то смысле направляет своё внимание на воду. Человек, говорящий себе не нервничай, в каком-то смысле напоминает себе, что есть повод для нервозности.

Наиболее эффективный регулятивный внутренний монолог, как правило, носит инструктивный, а не запретительный характер — он говорит себе, что делать, а не чего не делать. «Смотри на мяч», а не «не промахнись». «Дыши медленно», а не «не паникуй». Это различие, при всей своей кажущейся незначительности, на практике оказывается весьма существенным.

Обработчик эмоций

Есть функция внутренней речи, о которой реже говорят в научной литературе, но которую большинство людей сразу же узнают по собственному опыту: внутренний голос как инструмент переработки эмоций.

Что-то происходит — что-то хорошее, плохое, непонятное — и внутренний голос начинает работать с этим. Не обязательно чтобы решить проблему. Не чтобы спланировать ответ. А чтобы переработать: перевернуть, найти слова, поместить в какой-то контекст, сделать это, в каком-то смысле, реальным.

Представьте момент после трудного разговора — такого, который оставляет вас потрясённым, или обиженным, или растерянным относительно того, что только что произошло. Вы уходите, и внутренний голос немедленно начинает: Что она имела в виду? Она злилась? Я был неправ? Не надо было говорить то, что я сказал. Но она первая начала. Нет, это несправедливо. Что я вообще сейчас чувствую?

Это не руминация — по крайней мере, пока. Это переработка. Внутренний голос делает работу по осмыслению опыта, который ещё не был интегрирован. Он переводит сырые эмоциональные данные во что-то, что можно понять, оценить и в конечном счёте отложить в сторону.

Психолог Джеймс Пеннебейкер десятилетиями изучал, что происходит, когда люди облекают свой эмоциональный опыт в слова, — сначала в исследованиях экспрессивного письма, затем в более широких исследованиях вербальной эмоциональной переработки. Его неизменный вывод состоял в том, что перевод трудного опыта в язык — будь то письменный, устный или мысленный — со временем снижает его психологическое воздействие. Акт нарратива о пережитом, поиска слов для него, по всей видимости, помогает разуму организовать и удержать его так, как это не удаётся бессловесному эмоциональному переживанию.

Вот почему разговор о чём-то трудном нередко помогает, даже если разговор не приносит никаких решений. Вот почему ведение дневника может снижать тревогу, даже если его никто не читает. И вот почему внутренний голос, когда он работает хорошо, может быть подлинным инструментом эмоциональной регуляции — не подавляя чувство, а придавая ему форму.

Ключевая фраза здесь — когда он работает хорошо. Функция эмоциональной переработки внутренней речи может давать сбой вполне конкретным и узнаваемым образом — это мы рассмотрим в следующей главе. Пока достаточно отметить, что способность облекать чувства в слова — выстраивать нарратив собственного эмоционального опыта — не является роскошью или чертой характера. Это когнитивный навык, и, как все когнитивные навыки, он может развиваться или атрофироваться, укрепляться или ослабевать.

Социальный репетитор

Прежде чем состоится трудный разговор, вы проводите его у себя в голове.

Вы прокручиваете это в душе. В дороге на работу. В два часа ночи, когда давно пора спать. Вы мысленно проигрываете, что скажете вы, что скажут они, что вы ответите на их слова, что будете делать, если они отреагируют плохо, что — если хорошо. Вы пробуете разные зачины, разные интонации, разные формулировки. Репетируете версию, где всё проходит гладко, версию, где всё идёт ужасно, и версию, где случается что-то неожиданное, чего вы не предусмотрели.

Это социальная репетиция — одна из самых времязатратных функций внутреннего голоса.

Социальная репетиция служит очевидной цели: она готовит нас к взаимодействиям, которые кажутся неопределёнными или слишком важными. Заранее прокручивая возможные сценарии, мы снижаем когнитивную нагрузку в ходе реального разговора — мы уже обдумали часть ходов, уже пережили часть эмоциональных возможностей, уже решили, пусть и предварительно, что хотим сказать и как.

Но социальная репетиция служит и менее очевидной цели: это своего рода тренировка эмпатии. Когда мы представляем, как другой человек может отреагировать на наши слова, мы моделируем его точку зрения — выстраиваем мысленную модель его вероятных реакций, эмоционального состояния, ценностей и тревог. Эта модель несовершенна, нередко до абсурда. Но сам акт попытки — искреннего стремления представить разговор с другой стороны — уже есть форма серьёзного отношения к другому человеку.

Проблема социальной репетиции в том, что она может стать заменой реального разговора, а не подготовкой к нему. Тот, кто столько раз прорепетировал трудный разговор, что чувствует, будто уже провёл его, — и потому так и не проводит его на самом деле, — использует функцию социальной репетиции внутреннего голоса так, что она в итоге служит избеганию, а не сближению. Репетиция превратилась в способ справляться с тревогой, не разрешая саму ситуацию.

Есть и другая проблема — репетиция, которая идёт не так. Вы тщательно подготовились, обдумали вероятные ответы, решили, что хотите сказать. А потом реальный разговор почти не напоминает репетицию. Другой человек говорит что-то неожиданное. Эмоциональный накал оказывается совсем не таким, как вы предполагали. Весь сценарий становится бесполезным.

Это досадно, но это не провал репетиции. Репетиция не была напрасной — она помогла вам прояснить, что нужно сказать, даже если конкретные слова оказались неверными. Чего она не могла сделать — так это предсказать внутреннюю жизнь другого человека. И в этом фундаментальное ограничение социальной репетиции: она всегда остаётся симуляцией, а человек, которого вы симулируете, всегда сложнее, непредсказуемее и подлинно другой, чем его версия, живущая у вас в голове.