Операция «Фарфоровый носорог»

– Боцман Блэкторн, – представился он. – Добро пожаловать в клуб.

Рыжеволосая посмотрела на веер, потом на лицо Волка, потом снова на веер.

– Простите, – сказала она очень вежливо. – А это стратегический?

– Исключительно, – холодно ответил Волк.

– Понятно. У моей тётушки был точно такой же. Она говорила, что им очень удобно бить мужа по голове, когда он приходит пьяный.

Волк открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

– Я запомню эту тактику, – наконец выдавил он.

Камбуз. Вечер.

Белль смотрела на пятнадцать новых жительниц острова и чувствовала, как у неё дёргается глаз.

– Я не потяну, – сказала она Элоизе шёпотом. – Я один кок. У меня две руки. Я не могу кормить армию!

– Это не армия, это дебютантки, – поправила Элоиза, не отрываясь от вышивания.

– Какая разница?!

– Армия ест быстро и без капризов. Дебютантки будут просить вегетарианское и без глютена.

– ТЫ НЕ ПОМОГАЕШЬ!

В углу камбуза леди Виктория и её рыжеволосая кузина (которую звали леди Маргарет, что Амалия сочла ироничным) раскладывали на столе карту острова.

– Здесь у нас казармы, – объясняла леди Виктория. – Здесь оранжерея Ли-На. Здесь мастерская Элоизы. А здесь – секретная пещера, куда нельзя заходить, потому что там Волк хранит свои стратегические веера.

– У него их несколько?!

– Я видела как минимум три. И один с монограммой.

– Боже мой, это лучше, чем я могла представить.

В камбуз заглянул «Воробей» с охапкой бамбука.

– Ли-На сказала, что ей нужно ещё, – сообщил он. – Я завтра с утра сплаваю на соседний остров. Там целая роща.

– Тебя покусают акулы, – мрачно сказала Белль.

– Акулы меня не трогают, – пожал плечами «Воробей». – Я с ними договорился.

– С акулами? – переспросила леди Маргарет.

– Ну да. Они умные. Если регулярно приносить им рыбьи потроха, они начинают считать тебя своим. У меня там знакомый самец, Гриша.

– Гриша? – эхом повторила леди Маргарет. – Вы назвали акулу Гришей?

– Она сама откликается, – «Воробей» пожал плечами и скрылся в направлении оранжереи.

Леди Маргарет посмотрела на леди Викторию.

– Ты говорила, здесь интересно, – сказала она. – Но ты не говорила, что здесь есть люди, которые дружат с акулами.

– Я боялась, ты не поверишь, – честно ответила леди Виктория.

– Я не верю. Но это неважно. Я всё равно остаюсь.

Маяк. Полная луна.

Себастьян не спал. Он сидел в своём кресле в каюте и смотрел на карту Индийского океана, испещрённую пометками. Рядом на столике лежала открытая книга – «Морские течения и их влияние на навигацию», подаренная когда-то братом.

– Не спится? – Амалия вошла без стука. Она всегда входила без стука. Это было их негласное правило.

– Думаю.

– О чём?

– О том, – он помолчал, – что мой брат мечтал открыть школу. Для детей. Чтобы учить их не латыни и этикету, а тому, как устроен мир. Морские течения. Звёзды. Карты. Он говорил, что знания – это единственное настоящее сокровище, которое нельзя украсть.

Амалия села на подлокотник его кресла.

– И теперь у тебя есть остров, полный женщин, которые сбежали от латыни и этикета, мальчишка, который дружит с акулами, и бывший контрабандист, который учит детей вязать узлы и стрелять.

– И всё это началось с того, что я украл твой дневник.

– Не украл. Нашёл. Спас.

– Какая разница.

– Большая. Украсть – значит взять чужое. Спасти – значит вернуть владельцу. Ты вернул мне мою историю, моё имя, мою жизнь. А я, – она улыбнулась, – я вернула тебе твою человечность.

Себастьян посмотрел на неё долгим, странным взглядом.

– Когда ты так говоришь, я начинаю верить, что это правда.

– Это правда. Просто ты привык считать себя оружием. А оружие не умеет быть домом. Но ты – не оружие. Ты – капитан корабля, на котором плывут сорок три спасённых дебютантки, пятнадцать сбежавших аристократок, одна бывшая рабыня из Китая, одна дочь пирата, один старый гарпунер со внуком и одна графиня, которая умерла пять лет назад и чувствует себя прекрасно.

– Сорок три? – переспросил Себастьян. – Откуда сорок три?

– Тиара, – вздохнула Амалия. – Когда новости о том, что леди Виктория сбежала на остров благородных пиратов, дошли до Лондона, остальные дебютантки начали писать письма. Много писем. Белль сжигает их в топке, но некоторые всё равно просачиваются.

– Я иду спать, – объявил Себастьян. – И надеюсь, что завтра проснусь в реальности, где у меня есть только один корабль и одна миссия.

– Ты не проснёшься, – мягко сказала Амалия. – Потому что это и есть реальность. И она прекрасна.

Она поцеловала его в висок и вышла, бесшумно прикрыв дверь.

Себастьян остался сидеть в кресле, глядя на карту и слушая, как за стеной плещется море.

Где-то вдалеке, на розовых яхтах, горели огни. Новые жительницы острова осваивались в своих временных каютах, обсуждали увиденное, делились страхами и надеждами.

А на палубе «Морской Фурии» старый боцман Волк, закутавшись в бушлат, показывал маленькому «Воробью» созвездия и рассказывал, как по ним ориентироваться в открытом море.

– Видишь ту яркую звезду? Это Полярная. Она всегда указывает на север. Куда бы ты ни плыл, как бы далеко ни забрался, она всегда будет ждать тебя дома.

– А у меня нет дома, – тихо сказал «Воробей». – Только остров.

– Остров и есть дом, – Волк поправил на плечах мальчика свой бушлат. – А Полярная звезда – это просто напоминание. Что ты всегда можешь вернуться.

«Воробей» помолчал.

– Дед, – сказал он. – А ты боишься?

– Чего?

– Что однажды мы проснёмся, а всего этого не будет. Острова. Команды. Капитана. Белль. Ли-На. Всех этих странных тёток в шляпках.

Волк посмотрел на море.

– Боюсь, – честно ответил он. – Но знаешь, что я понял за свои шестьдесят лет?

– Что?

– Страх – это не враг. Это компас. Он показывает, что для тебя действительно важно. Если ты боишься потерять что-то – значит, это твоё сокровище. И ты будешь за него драться.

– А если проиграешь?

– Тогда проиграешь. Но лучше проиграть, сражаясь за настоящее сокровище, чем выиграть, защищая пустоту.

«Воробей» кивнул и прижался к тёплому боку деда.

Где-то в оранжерее Ли-На пересаживала новые ростки и тихо напевала песню на своём родном языке. В мастерской Элоиза при свете масляной лампы вышивала на куске шёлка серебряного лебедя. В камбузе Белль перебирала крупы и ворчала, что завтра придётся печь хлеб на двадцать пять персон. В казармах пятнадцать аристократок учились разбирать постели и гадать, что их ждёт завтра.

А на маяке, на самой верхней площадке, стояла Амалия в тиаре, сдвинутой набекрень, и смотрела на звёзды.

– Спасибо, – тихо сказала она кому-то невидимому. – За всё.

Ветер сорвал с её головы тиару, но она не стала её ловить. Пусть летит. Она ей больше не нужна.

Где-то внизу Себастьян вышел на палубу, поднял упавшую тиару, стряхнул с неё пыль и спрятал в карман.

– Не разбрасывайся вещами, – сказал он, когда Амалия спустилась вниз. – Это стратегический ресурс.

– Конечно, капитан.

Она улыбнулась и взяла его под руку.

Впереди был новый день. Новые штормы. Новые спасённые и новые битвы.

Но это, как говорится, уже совсем другая история.

ТРИ ГОДА СПУСТЯ. «СКАЛА ДУШИ». ЮБИЛЕЙ.

Остров изменился. Восточное крыло пещер, о котором когда-то с иронией говорил Волк, теперь действительно существовало – два этажа жилых помещений, столовая, библиотека и даже небольшой концертный зал, где по воскресеньям леди Виктория играла на арфе.

Население острова перевалило за сотню. Здесь жили не только спасённые аристократки, но и их дети, и их спасённые родственники, и просто люди, которые слышали легенду об острове свободы и приплывали искать убежище.

«Морская Фурия» по-прежнему выходила в море, но теперь чаще с гуманитарными миссиями, чем с боевыми. Капитан Себастьян Кейн официально числился в международном розыске, но неофициально вёл переговоры с несколькими правительствами о признании «Скалы Души» независимой территорией.

Амалия Сент-Клер, чья «смерть» была официально опровергнута благодаря документам из архива «Золотой Гири», теперь носила титул графини только в дипломатической переписке. В остальное время она была просто хранителем истории острова и женой капитана.

– Ты только посмотри на них, – сказала Белль, глядя с пирса на праздничную суету. – Пятнадцать сбежавших дебютанток. Сорок три спасённых платья. Один стратегический веер. И всё это началось с того, что мы случайно украли не тот корабль.

– Не случайно, – поправил Волк. – Мы всегда тщательно выбираем цели.

– Ты до сих пор обижаешься на ту тиару?

– Я не обижаюсь. Я принципиально возражаю против нарушения протокола.

– Ты уже три года обмахиваешься этим веером. Какой протокол?

Волк величественно промолчал.

На палубе «Морской Фурии» «Воробей» (теперь уже не «Воробей», а мистер Джонатан Смит, шестнадцати лет, первый помощник капитана) показывал новому поколению юнг, как правильно чистить бронзу.

– Главное – не спешить, – говорил он. – И помнить: каждая бляха, каждая пряжка – это не просто металл. Это память. Это история. И если ты будешь относиться к ней с уважением, она будет служить тебе вечно.

– Ты стал философом, – заметил Джек, наблюдая за этим со стороны.

– Я стал старым, – вздохнул «Воробей». – Мне почти семнадцать.

– Господи, убей меня сразу, – сказал Джек.

В оранжерее Ли-На, теперь уже признанный ботаник и автор нескольких научных статей о редких видах тропических растений, показывала леди Маргарет новый сорт орхидей.

– Я назвала её в честь Гриши, – сказала она. – Потому что она такая же серая и зубастая.

– Орхидея не может быть зубастой, – возразила леди Маргарет.

– Эта может, – заверила Ли-На. – Не трогай её без перчаток.

В мастерской Элоизы кипела работа. Вышивки с острова теперь ценились по всему миру – от Лондона до Нью-Йорка. Элоиза получала заказы от герцогинь и миллионерш, но все деньги уходили в общий фонд острова.

– Я не ради денег, – говорила она. – Я ради того, чтобы мои лебеди летали по всему свету и напоминали людям, что свобода существует.

А на маяке, на самой верхней площадке, стояли двое и смотрели на закат.

– Знаешь, – сказала Амалия, – когда я была маленькой, я мечтала, что однажды проснусь и всё будет по-другому. Что я буду жить не в фарфоровой клетке, а в настоящем доме, с настоящими людьми, с настоящим морем за окном.

– И как? – спросил Себастьян. – Сбылась мечта?

Она посмотрела на остров, на корабль, на людей, которые стали её семьёй.

– Я не проснулась, – ответила она. – Значит, это не сон.

Себастьян улыбнулся – той редкой, тёплой улыбкой, которую берег только для неё.

– Тогда оставайся здесь, – сказал он. – Навсегда.

– Я никуда и не собиралась.

Внизу, у пирса, леди Виктория Хэмптон-Смит, основательница «Клуба Лебедей», почётный адмирал флотилии розовых яхт и главный энтузиаст острова, собиралась произнести юбилейную речь.

– Дорогие друзья! – начала она. – Три года назад я сбежала из дома на пиратский остров, потому что не хотела выходить замуж за лорда Тинсдейла и его бабочек. С тех пор я ни разу не пожалела о своём решении!

– А как же лорд Тинсдейл? – крикнул кто-то из толпы.

– Он женился на графине Честерфилд и умер от подагры во время медового месяца! – радостно сообщила леди Виктория. – Бабочек завещал музею!

Толпа одобрительно загудела.

– За свободу! – крикнула леди Виктория.

– ЗА СВОБОДУ! – заорала толпа.

Где-то на маяке тихо звякнула тиара, которую Амалия всё-таки снова надела – по такому случаю.

Себастьян вздохнул и обнял её за плечи.

– Ты счастлива? – спросил он тихо.

– Да, – ответила она просто. – А ты?

Он посмотрел на море, на остров, на людей, которые стали его семьёй.

– Я тоже, – сказал он.

И это была самая чистая правда, которую он когда-либо произносил.

Глава 4.

Маяк. Полная луна. Три года спустя.

Праздничный фейерверк отгремел, розовые яхты покачивались у пирса, команда разбрелась по своим углам, и даже неугомонная леди Виктория наконец угомонилась в своей каюте с книгой «Морские узлы для начинающих».

Амалия сидела на верхней площадке маяка одна. Себастьян ушёл проверять ночную вахту, Волк и Белль спорили о чём-то на камбузе, а «Воробей» утащил Ли-На смотреть на светлячков в бамбуковую рощу.

Она перебирала старые письма – те, что хранила в потайном отделении сундука, под слоем дневников и карт. Большинство были от Кэтрин, несколько от других выживших подруг из лечебницы. Но одно, в конверте без обратного адреса, пролежало на самом дне три года – с тех пор, как она впервые ступила на «Скалу Души».

Она так и не решилась его открыть.

Сегодня, в свете полной луны, под шум прибоя, она сломала сургуч.

Внутри был не лист, а фотография.

Амалия смотрела на неё и не верила своим глазам.

На снимке, сделанном явно недавно, была запечатлена лечебница доктора Морли – та самая, где она провела два года ада. Но здание выглядело иначе: окна заколочены, ворота заперты, на фасаде – табличка с надписью «Продаётся».

Рядом стоял человек в тёмном пальто, опирающийся на трость.

Она не видела его лица – он стоял вполоборота, в тени. Но фигура, осанка, этот характерный наклон головы…

Её пальцы дрогнули. Фотография выскользнула и упала на пол, медленно кружась, как осенний лист.

На обороте – всего одна фраза, выведенная знакомым, твёрдым почерком, который она надеялась никогда больше не увидеть:

«Я всё ещё жду нашей следующей партии. Ваш вечный должник. – Э.В.»

– Амалия?

Она вздрогнула. Себастьян стоял на пороге, в свете лампы его лицо казалось высеченным из гранита.

– Что случилось? Ты белая как мел.

Она молча протянула ему фотографию.

Он посмотрел. Долго. Очень долго.

– Это не может быть он, – наконец сказал Себастьян. – Мы видели его смерть. Я держал клинок.

– Мы видели, как он упал, – тихо ответила Амалия. – Мы не видели, как он умер.

Себастьян перевернул фотографию. Прочитал надпись. Его челюсть сжалась.

– Этого не может быть, – повторил он. – Девлин сказал…

Он осекся.

Амалия подняла на него глаза.

– Девлин? Откуда ты знаешь, что сказал Девлин?

Внизу, на палубе «Морской Фурии», чайка пронзительно закричала и сорвалась в ночное небо.

Где-то в темноте, за линией прибоя, едва различимый на фоне чёрной воды, замер без огней чужой корабль.

Маяк. Та же минута.

Себастьян молчал. Его лицо, и без того напряжённое, стало совершенно непроницаемым – той особой капитанской маской, которую Амалия научилась распознавать, но никогда не умела пробить.

– Себастьян.

Он не ответил.

– Себастьян, – её голос стал тише, но в нём зазвенел тот холодный металл, который появлялся только в минуты предельного напряжения. – Ты знал, что Винтерхолд жив? Ты знал, что Девлин с ним связан? Ты говорил с Девлином?

– Нет, – ответил он слишком быстро. – Я никогда не говорил с Девлином. Он говорил со мной.

– Когда?

– Три года назад. Через неделю после того, как мы вернулись сюда с твоей няней. Мне доставили письмо. Без подписи, без обратного адреса. Там было всего три слова.

– Какие?

Себастьян смотрел на фотографию в своих руках. Лунный свет серебрил его виски – Амалия только сейчас заметила, как много в них седины.

– «Он не умер», – тихо сказал он. – И больше ничего.

– И ты молчал три года?

– Я искал его. – Себастьян поднял на неё глаза. В них была такая усталость, какой она никогда не видела. – Я посылал людей, тратил деньги, перерыл пол-Европы. Ни следа. Я начал думать, что это была провокация. Что Девлин просто хотел посеять хаос в наших головах. Что Винтерхолд действительно мёртв.

– А сегодня пришла эта фотография.

– Сегодня пришла эта фотография.

Амалия медленно опустилась на старый ящик из-под сигнальных ракет. Её руки дрожали.

– Он купил лечебницу, – сказала она. – Ту самую. Где меня держали. Он её купил. Зачем?

Себастьян не ответил. Он смотрел в темноту за окном, и его пальцы сжимали край фотографии с такой силой, что бумага начала мяться.

Внизу, на палубе, чайка кричала не переставая. Или это была не чайка.

––

Камбуз. Полчаса спустя.

– Нет, – сказал Волк. – Нет, нет и ещё раз нет.

– Я не спрашиваю твоего разрешения, – отрезал Себастьян.

– А зря. Потому что то, что ты предлагаешь, – это не операция, это самоубийство. Мы не знаем, где он, сколько у него людей, какие у него связи. Мы не знаем ничего, кроме старой фотографии и трёх слов на обороте!

– Мы знаем, что он купил лечебницу, – вмешалась Айеша, которая уже успела изучить снимок под лупой. – И знаем, что она была продана три месяца назад через подставную фирму, зарегистрированную в Цюрихе. Дальше след теряется.

– Цюрих, – хмыкнул Волк. – Швейцария. Страна банков, где можно спрятать что угодно, включая живого мертвеца.

– Девлин тоже оттуда родом, – тихо сказала Амалия. – Или, по крайней мере, его капиталы.

Все обернулись к ней. Она сидела в углу камбуза, на своём обычном месте у печи, и грела озябшие руки о кружку с чаем. Лицо у неё было спокойное – то особое, пугающее спокойствие, которое Белль называла «штормовым штилем».

– Это не случайность, – продолжала Амалия. – Девлин не делает ничего случайно. Если он сообщил Себастьяну, что Винтерхолд жив, – значит, ему это зачем-то нужно. Если он позволил этой фотографии попасть ко мне именно сегодня, в день нашей годовщины, – значит, он знает, что мы собираемся делать дальше. Или хочет, чтобы мы сделали то, что ему нужно.

– И что ему нужно? – спросила Белль, перестав тереть муку.

– Не знаю, – Амалия сделала глоток. – Но я собираюсь это выяснить.

– Амалия, – начал Себастьян.

– Нет, – она подняла руку, останавливая его. – Три года ты искал его один. Три года ты нёс это сам, не сказав мне ни слова. Я понимаю, почему ты это сделал. Ты хотел меня защитить. Но теперь это касается нас обоих. И я имею право знать всё.

– Я рассказал тебе всё, что знаю.

– Не всё. Ты не рассказал мне, что у тебя на душе. Ты не рассказал мне, что видишь во сне. Ты не рассказал мне, почему в последний год всё чаще просыпаешься по ночам и стоишь у окна, глядя на море.

Себастьян молчал.

– Я твоя жена, – сказала Амалия. – Я графиня, пират, архивариус и, между прочим, женщина, которая провела два года в аду и выжила. Я не боюсь правды. Я боюсь, что ты продолжишь защищать меня от неё, пока однажды не станет слишком поздно.

В камбузе повисла тишина. Даже Волк, всегда готовый возразить, молчал.

– Хорошо, – наконец сказал Себастьян. – Ты хочешь правды? Вот она.

Он достал из внутреннего кармана мятого мундира небольшой кожаный конверт и положил на стол.

– Второе письмо от Девлина. Пришло полгода назад.

– И ты опять молчал?!

– Я не молчал. Я пытался понять, что с этим делать. – Он открыл конверт. – Там не просто слова. Там карта.

Все склонились над столом.

На плотной бумаге была нанесена схема – не острова, не порта, а целого региона. Южная Франция, побережье Средиземного моря. И в самом центре, у небольшого городка Кассис, – крестик, обведённый красным.

– Что это? – спросила Айеша.

– Это вилла, которую Девлин предлагает мне купить, – усмехнулся Себастьян. – За символическую плату в одну гинею. Вместе с документами, подтверждающими, что там последние два года скрывается Эдгар Винтерхолд.

– Ловушка, – немедленно сказал Волк. – Слишком очевидно.

– Разумеется, ловушка. – Себастьян убрал карту обратно в конверт. – Но в том-то и дело. Девлин не делает тайны из того, что это ловушка. Он хочет, чтобы мы знали: мы идём туда на его условиях, по его правилам, в его игру. И вопрос не в том, идти или нет. Вопрос в том, зачем ему это нужно.

– Он хочет вас двоих, – тихо сказала Амалия. – Не вообще «Шторм». Не остров. Не сокровища. Тебя и меня. Винтерхолд – это приманка. А цель – мы.

Себастьян посмотрел на неё долгим, странным взглядом.

– Значит, не пойдём, – отрезал Волк. – Разорвём карту, забудем о письме, продолжим жить. У нас тут сотня человек, которым нужна защита. Мы не имеем права рисковать всем ради личной мести.

– А если он придёт сюда сам? – спросила Белль. – Если эта ловушка – только первый шаг? Если Девлин не успокоится, пока не получит то, что хочет?

– Тогда мы встретим его здесь, с пушками и на своей территории, – отрезал Волк.

– Мы не знаем, что он хочет, – напомнила Айеша. – Не знаем его целей, его планов, его слабых мест. Три года мы пытались найти хоть что-то об этом человеке – и почти ничего. Он как тень. Как призрак. Единственная ниточка, которая у нас есть, – это Винтерхолд.

– Который сам по себе призрак, – добавила Амалия. – Но призраки не покупают недвижимость и не оставляют фотографий на пороге.

– Значит, всё-таки идём? – подал голос «Воробей», до этого момента сидевший в углу и чистивший бронзовую пряжку. – Прямо в ловушку?

– Мы идём не в ловушку, – сказала Амалия. – Мы идём за ответами. И мы идём подготовленными.

Она посмотрела на Себастьяна.

– Когда выдвигаемся?

Он долго молчал. Потом, впервые за весь разговор, почти незаметно улыбнулся.

– Завтра на рассвете, – сказал он. – Волк, ты остаёшься за старшего на острове.

– Я протестую, – немедленно заявил Волк.

– Протест принят. Отклонён.

– Это произвол!

– Это приказ.

Волк схватился за веер, явно намереваясь обмахиваться с удвоенной стратегической интенсивностью, но Белль положила руку ему на плечо.

– Пусти их, – тихо сказала она. – Им надо закончить это. Всем троим.

– Всем троим? – переспросил Волк. – Кому троим?