Белочка в голове, или Археология души автор

Звук падения тела был неожиданно тихим, почти деликатным, заглушенным шумом дождя. Черный внедорожник бибикнул, извиняясь, и медленно отъехал, скрывшись в потоке машин. Никто из прохожих не подбежал. Первое мая — праздник трудящихся, у всех шашлыки, никто не хочет возиться с пьяной интеллигенткой в черном, которая неудачно упала на ровном месте.

Однако сознание не погасло полностью. Оно просто сменило носителя, частоту вещания и декорации. Треск костей и боль в плече исчезли мгновенно, будто кто-то выкрутил ручку громкости мира на ноль. Запах мокрого асфальта и дешевых духов Маргариты Павловны сменился запахом озона, старого пергамента и чего-то сладковато-гнилостного, напоминающего забродивший яблочный сок.

София открыла глаза. Она не лежала на асфальте. Она висела в пространстве. Вокруг клубился густой, плотный туман жемчужно-серого цвета. Под ногами — ничего. Твердая опора ощущалась, но визуально ее не существовало. Это напоминало серверную комнату Бога после системного сбоя.

— Ну наконец-то, — раздался слева густой, маслянистый бас, от которого вибрировали сами кости черепа. — Я уж думал, ты до вечера будешь изображать гербарий на тротуаре. У меня смена заканчивается в полночь, дамочка. София резко повернула голову. Слева, вальяжно развалившись прямо на невидимом кресле, сидел мужчина. Вернее, сущность. Ростом метра два, широкоплечий, одетый в костюм-тройку из кожи цвета венозной крови. Вместо галстука на шее болтался массивный золотой крест на тяжелой цепи. Лицо было красивым, порочным и очень знакомым — именно так рисуют Люцифера в комиксах для подростков, страдающих от неразделенной любви. Но главным были глаза. Радужка отсутствовала, весь белок заполняла вязкая, пузырящаяся жидкость бутылочно-зеленого цвета. От незнакомца исходил жар, как от раскаленной печи, и густой аромат дорогого кальяна, вишневого ликера и болотной тины.

— Вы кто? Такси «Люкс»? — спросила София первое, что пришло в голову. Голос прозвучал ровно. Никакой паники. Паника требует эмоционального ресурса, а ресурс Софии сегодня утром ушел на сборку стула. — Если да, то вы приехали не по адресу. Мне в НИИ Скорой помощи, травматологию. У меня плечо вывихнуто и, кажется, сотрясение. — Вывих души у тебя, мать, а не плеча, — бас расхохотался, и смех эхом разнесся по туману. — Хотя плечо тоже того… кракнуло знатно. Добро пожаловать на пересылку, Софья Игнатьевна. Или Игоревна? Вечно вы, высокодуховные, имя-отчество суете везде, где надо и не надо. — Петрова, — механически поправила она. — Где мы? Почему здесь нет Wi-Fi? И почему от вас несет паленым сахаром и грехом? — Мы в Межмирье, деточка, — сущность изящным жестом стряхнула с рукава костюма невидимую пылинку. — Чистилище версии 2.0, патч безопасности установлен. А пахнет от меня успехом, властью и выдержанным скотчем. Можешь называть меня Зеленый Змий. Для друзей — просто Змей. Но друзей у меня нет, потому зови меня «Ваше Пресмыкающееся Благолепие». — Очень приятно. София. Психолог. Специализация — алкоголизм. Судя по вашему цвету лица и тремору реальности вокруг вас, вы мой профильный клиент. Когда начнем терапию?

Справа раздался мелодичный звон колокольчиков и чихание. Там, на таком же невидимом пуфике, сидел другой персонаж. Абсолютный антипод Змия. Розовый. Весь, целиком. Огромный плюшевый слон ростом со шкаф, в крошечных круглых очках в золотой оправе, нацепленных на хобот. Из-под очков смотрели добрые, влажные, бесконечно печальные глаза. На ногах у слона были пушистые тапочки в виде бананов. — Будьте здоровы, — вежливо сказала София слону. — Спасибо, милая, — пропищал слон высоким, ангельским дискантом. — Аллергия на грех. Стоит кому-нибудь неподалеку соврать жене по телефону, сразу течет из носа. Будем знакомы. Я — Розовый Слоник. Куратор от Верхнего Управления. Отдел Милосердия и Легких Галлюцинаций. — Понятно, — кивнула София. — Белая горячка началась раньше, чем я потеряла сознание. Классическая полиэстезия. Интересно. Значит, зеленый дракон — это моя вытесненная агрессия, а розовый слон — регресс в детство. Документирую. — Она невыносима, — фыркнул Змий, выпуская изо рта кольцо зеленого дыма. — Прямо как ее пациенты. Только те хотя бы догадываются, что они в заднице, потому что пьют стеклоочиститель. А эта стоит посреди Великого Суда и ставит диагнозы архангелам. — Я стою посреди тумана, где воняет болотом и синтетическим ванилином, — парировала София. — Если это Великий Суд, то отдел кадров у Всевышнего совсем мышей не ловит. Ведите меня к начальству. У меня рабочий день ненормированный, а ноготь сломался.

Туман перед ними сгустился, потемнел, а затем резко вспыхнул ослепительным светом, заставившим зажмуриться. Когда София открыла глаза, она уже не висела в пустоте. Она стояла в зале суда. Зал поражал своей безвкусицей. Архитекторы пытались угодить всем конфессиям сразу, и получилось чудовищно. Потолок был расписан фресками эпохи Возрождения, но лики святых подозрительно напоминали известных политиков девяностых годов. Пол был выложен черно-белой плиткой, как в шахматном клубе. Стены украшали одновременно византийские иконы и неоновые вывески «Выход», мигающие красным.

За длинным столом красного дерева, накрытым зеленым сукном, сидели шестеро. Три фигуры справа излучали такую ауру самодовольства, что хотелось выдать им активированный уголь. Три фигуры слева сияли таким приторным благодушием, что сводило зубы.

Центральный правый — огромный козлоногий субъект с планшетом iPad Pro в руках — постучал копытом по столу. — Оглашается дело номер шестьсот шестьдесят шесть запятая восемь! — пробасил он. — Обвиняемая: Петрова София Игоревна. Год рождения — тысяча девятьсот девяносто шестой. Образование высшее. Должность — врач-психиатр-нарколог. Основное обвинение: статья семь дробь сорок пять Кодекса Мироздания. Профессиональная деформация высшей степени. Эмоциональное выгорание, перешедшее в стадию криогенного анабиоза совести. Признаки: систематическое нарушение врачебной этики, цинизм, отсутствие эмпатии к страждущим, использование терминов когнитивно-поведенческой терапии для унижения достоинства пациентов. — Возражаю! — пискнул Розовый Слоник, поднимая маленький ласт-крыло. — Термин «анабиоз» некорректен. Там скорее «глубокая заморозка с сохранением базового функционала сарказма»! — Молчать, глюк сахарный! — рявкнул центральный левый — пухлощекий ангелочек с золотыми крыльями, размах которых превышал ширину зала. — Мы здесь судим, а не играем в песочнице! Продолжайте, Велиал.

Козлоногий Велиал сверкнул глазами на Софию. — София Игоревна, признаете ли вы себя виновной в том, что довели пациента Иннокентия до попытки самоубийства путем отрицания атмосферы Юпитера своими речами? — Нет, — твердо ответила София. — Я спасла ему жизнь. Атмосфера Юпитера действительно состоит из водорода. Если бы он продолжил дышать ею в своем воображении, его альвеолы схлопнулись бы быстрее, чем пузырьки в дешевом шампанском. Я дала ему научную базу. Это называется просвещение. По залу прошел шелест. Ангелы поморщились. Демоны одобрительно хмыкнули.

— Далее, — Велиал пролистнул экран планшета. — Пациентка Смирнова, тридцать лет, белая горячка. Обвиняемая назвала ее «королевной бухла» и отказалась проводить мотивационную беседу, предложив вместо этого сыграть в города на матерные слова. — У пациентки была третья стадия, энцефалопатия и полное отсутствие критики, — отчеканила София. — Мотивационная беседа там работает хуже, чем подорожник при ампутации. Зато игра в города вывела ее из ступора на пятнадцать минут, необходимых дежурному врачу для введения реланиума. Я использовала доступные нейронные связи. Кстати, она выиграла, назвав город Ытык-Кюёль. — Протокол подтверждаю, — мрачно вставил Зеленый Змий, попыхивая сигарой. — Девка соображает быстро. Мне бы такого адвоката в Преисподнюю. Цены бы не было.

Суд длился долго. По меркам человеческой жизни — вечность. По меркам бюрократии чистилища — стандартные сорок минут. София стояла, прижимая ушибленную руку к груди, и отвечала на вопросы с педантичностью преподавателя на экзамене. Она не оправдывалась. Она защищала свою правду: мир жесток, люди слабы, ресурсы ограничены, а спасение утопающих — дело рук самих утопающих, если только эти руки способны держаться за протянутый канат логики.

Когда Велиал закончил чтение списка прегрешений длиной в рулон туалетной бумаги, слово взял главный ангел — сияющий тип с арфой под мышкой. — София Игоревна Петрова! Высший Конклав взвесил твою душу. На левой чаше весов — гордыня, уныние, гнев и остывший латте. На правой — ни одного трупа, стопроцентная статистика вывода из запоев по первому требованию организма и знание столицы Буркина-Фасо. — Уагадугу, — подсказала София. — Вот именно! — просиял ангел. — Учитывая отсутствие смертных грехов категории "Альфа" (убийство, прелюбодеяние с чужой женой, голосование за неправильную партию), мы не можем отправить тебя вниз. Ад переполнен бюджетниками, там тесно. Но и вверх нельзя. Рай — место для восторженных идиотов, а ты, прости, токсична, как ртуть.

София вздохнула. Тюрьма среднего режима. Как предсказуемо. — Вечное заключение в Лимбе? — уточнила она. — Библиотека есть? Желательно с отделом оккультной литературы.

Главный демон откинулся на спинку кресла и захохотал. Смех его был похож на камнепад. — Лимб? Детка, ты нужна экономике! И демонам, и ангелам. Ты же профессионал! Специалист по белой горячке! У нас кадровый голод. Белочки нынче пошли ленивые, косячные, требуют соцпакет и восьмичасовой сон. — Какой специалист? — не поняла София. — Самый обыкновенный, — ухмыльнулся Зеленый Змий, наклоняясь вперед. Та часть его лица, на которую падал свет, оставалась красавцем-мужчиной, а та, что в тени, превращалась в чешуйчатую морду ящерицы. — Ты станешь Белочкой. Той самой. Галлюцинацией. Навязчивым образом. Карающей фурией похмелья. — Что значит «стану»? — София нахмурилась. — Я врач. У меня ипотека. У меня кот жрет премиальный корм. Вы не можете превратить меня в оптическую иллюзию. Это нарушает Трудовой кодекс. — Можем, — ласково пропищал Розовый Слоник. — Это метафизическая переаттестация. Твоя физическая оболочка останется в травматологии. Будет лежать красивая, в коме, врачи будут бороться за твою мозговую деятельность. А твое астральное "Я", твои знания психологии, твой яд и твое милосердие упакуют в образ маленькой, пушистой, но крайне назойливой белочки. — Вы выносите приговор стать симптомом? — губы Софии дрогнули в усмешке. — Это самая смешная шутка со времен изобретения пургена. — Это наказание, — сурово сказал ангел. — За твое безразличие. Ты должна почувствовать на собственной шкуре, каково это — быть бесплотным голосом в голове, которому никто не верит. Ты будешь сидеть на плече у алкоголика, давать ему советы, плакать, умолять бросить пить, а он будет пытаться прихлопнуть тебя тапком. ВЕЧНО. — Или до выполнения условия, — перебил его демон. — Есть лазейка, ваша святость. Не ломай мне бизнес-процесс.

В зале повисла тишина. Было слышно, как где-то капает вода и как тихо скулит от зависти чья-то грешная душа. — Лазейка? — переспросила София. Впервые за весь день в ее голосе появился интерес, не связанный с желанием кого-нибудь убить. — Именно, — Змий оскалился в улыбке. — Чистилища забиты убийцами и коррупционерами. Им прощения нет, они топливо для котлов. А ты… ты всего лишь уставшая стерва с дипломом. Мелочь. Поэтому тебе дают квест. — Я похожа на девочку из аниме, — скривилась София. — Ты похожа на проблему, которую нужно решить, — отрезал Велиал. — Слушай внимательно. Приговор: трансформация в Белочку. Срок: бессрочно. Условие досрочного освобождения: Помоги хотя бы одному своему пациенту преодолеть физическую и психологическую зависимость. Сделай так, чтобы он стал трезвенником. Не на неделю. Не на месяц. Навсегда. Чтобы он нашел смысл жизни без спирта. Справишься — вернешься в свое тело. Ошибешься хоть раз, сорвешь процесс ремиссии — останешься навеки прыгать по люстрам в чужих алкогольных кошмарах.

София молчала. Она анализировала. Профессиональная привычка. Задача поставлена четко. Клиентская база — алкоголики. Цель — устойчивая ремиссия. Ресурс — она сама в виде грызуна. Сложно, но выполнимо. Главное — исключить созависимость. — Один пациент? — уточнила она. — Любой? Даже безнадежный? — Любого выберешь сама, — кивнул Розовый Слоник, утирая скупую ангельскую слезу кружевным платочком. — Но предупреждаю: шансы стремятся к нулю. Статистика ремиссии хронических алкоголиков без кодирования свыше трех лет — менее двух процентов. — Два процента — это погрешность выборки, — фыркнула София. — Я берусь. Когда приступать? — Уже, — рыкнул демон.

Он щелкнул пальцами. Пространство вокруг пошло рябью, как старый телевизор. Зал суда, демоны, ангелы, нелепая архитектура — все начало растворяться в кислотно-зеленом тумане. — Погоди! — крикнула София, чувствуя, как ее личность начинает растягиваться, истончаться, вытягиваясь в тонкую нить. — А мои права? Профсоюз? Больничный лист?! — Твой больничный лист — это вся Россия! — прогремел голос Велиала. — Удачи, доктор! И запомни: они тебя видеть не должны. Только слышать. Только чувствовать. Будь убедительнее. Используй методы КПТ, чтоб их холера взяла!

Последнее, что услышала София Игоревна Петрова перед тем, как ее сознание сжалось в точку, а потом выстрелило, как пробка от шампанского, был язвительный шепот Зеленого Змия: — Совет на дорожку: никогда не спорь с синими слониками. Они обидчивые. И утробный рев Розового Слоника: — Я НЕ СИНИЙ! Я ЦВЕТА ФУКСИИ!

Темнота рухнула внезапно, тяжелая и мягкая, как ватное одеяло. Последняя связная мысль врача-психолога перед погружением в бездну нового, иррационального безумия была донельзя прозаичной: «Интересно, а бонус за выполнение KPI предусмотрен? Хотя бы виртуальная валерьянка...»

А потом пришли голоса. Десятки, сотни голосов. Они шептали, булькали, смеялись и плакали одновременно. И среди этого хора София вдруг отчетливо различила один, самый близкий. Мужской, глубокий, невероятно красивый, несмотря на текущую из него пену: — Кыш, зараза рыжая! Не лезь в манускрипт! У меня пятый век рунами идет, а ты хвостом страницы слюнявишь! Господи, допился… говорящая белка в очках…

Глава 3. Чистилище с видом на бюрократию, или Белка в законе

Тьма не была абсолютной. Абсолютная тьма — это просто отсутствие фотонов, скучный физический факт. Тьма, в которую рухнула София Игоревна Петрова, имела текстуру. Она ощущалась как старый, влажный бархат тяжелой театральной портьеры, которая только что сорвалась с карниза и упала прямо на зрителя. Бархат давил на плечи, забивался в нос запахом пыли, старых книг и чего-то озонового, словно где-то поблизости только что очень крупно соврали.

София попыталась сесть. Тела она не чувствовала. Вернее, чувство тела было фантомным, как у ампутанта: мозг помнил, что у него есть ноги, руки и ноющая боль в левом плече от падения на асфальт, но тактильных подтверждений этому не поступало. — Так, — сказала она в пустоту ровным голосом врача, констатирующего клиническую смерть. — Либо я умерла, либо меня наконец-то качественно прокапали глюкозой до состояния гипогликемической комы с галлюцинациями. Вариант номер два предпочтительнее, там хотя бы реанимация предусмотрена.

Пустота ответила ей деликатным покашливанием. Оно раздалось откуда-то сверху и сбоку, имело тембр дорогой сигары и легкое эхо метрополитена. — Реанимация отменяется, доктор, — произнес густой бас. — Там очередь из инфарктников. У нас тут своя регистратура. Добро пожаловать в Отдел по Работе со Специалистами Гуманитарного Профиля. Аббревиатура для своих — ОРСПГП. Или, если совсем уж панибратски, чистилище «Левое плечо».

Пространство перед глазами начало светлеть, приобретая черты самого унылого офиса, который только можно вообразить. Стены цвета детской неожиданности, линолеум, вздувшийся волнами, и стойка ресепшена из ДСП, заляпанная чем-то подозрительно похожим на засохший кетчуп. За стойкой сидел клерк. Классический мелкий бес канцелярии: серый костюм-тройка, роговая оправа очков, залысины и выражение лица человека, которому уже пять тысяч лет задерживают квартальную премию.

— Петрова София Игоревна? — буркнул он, не отрываясь от монитора допотопного компьютера, экран которого покрывала толстая пленка табачного нагара. — Уже сомневаюсь, — отозвалась София. — Если верить Декарту, мое существование сейчас под большим вопросом. Я мыслю, следовательно, я брежу. — Все вы так говорите, — клерк щелкнул когтистым пальцем по клавиатуре. Раздался звук, похожий на хруст раздавленного таракана. — Карточка заведена. Статья семь дробь сорок пять Кодекса Мироздания. Профессиональная деформация высшей категории. Отягчающее обстоятельство: цинизм без лицензии. Проходите в Зал Трибунала, третья дверь направо. Следующий!

Зал Трибунала оказался полной противоположностью офису ожидания. Это был гибрид Сикстинской капеллы, зала заседаний Верховного Суда СССР и дешевого караоке-бара. Под куполом парили пухлые херувимы, которые вместо арф держали бейджики «Служба безопасности». Пол был шахматным, причем черные клетки были сделаны из отполированного гранита, а белые — из мягкого, пружинящего облака, наступать на которое было почему-то противно.

В центре зала стоял массивный стол красного дерева. За ним восседала шестерка существ, разделенная ровно посередине мраморной статуей Фемиды. Кто-то весьма остроумный надел богине правосудия на глаза повязку, а в одну руку вложил повестку в суд, а в другую — бутылку водки «Путинка» с олимпийской символикой.

Справа сидели трое. И даже воздух справа казался тяжелее, плотнее, пах раскаленным железом, дорогим парфюмом и успехом. Центральный демон откинулся в кресле, закинув ногу за ногу. Его копыта блестели лаком, а хвост в дорогой змеиной коже нервно постукивал по полу. Лицо его было лицом кинозвезды эпохи немого кино — хищное, аристократичное, с ямочкой на подбородке. — Итак, подсудимая, — пророкотал он, и голос его обволакивал, как горячий шоколад с перцем чили. — Меня зовут Велиал. Глава коллегии защиты здравого смысла. Справа от меня — Асмодей, наш главный специалист по трудовым спорам. Слева — Бегемот, завхоз преисподней и председатель профсоюза чертей. Асмодей кивнул. Он выглядел как инвестиционный банкир после трех суток без сна: впалые щеки, лихорадочный блеск в глазах и пальцы, постоянно печатающие в воздухе невидимые цифры. Бегемот же напоминал огромного, гладко выбритого кота в смокинге, который только что съел банку сметаны и теперь размышляет, стоит ли ему пойти еще за одной или сначала поспать на Конституции.

Слева сидели другие трое. Воздух здесь пах ладаном, хлоркой и кипяченым молоком. Главный ангел сиял настолько ярко, что смотреть на него было больно глазам. Ослепительно-белые одежды, золотые локоны и улыбка, способная вылечить геморрой одним своим видом. — Гавриил, — представился он, сложив руки на столе. — Куратор отдела Искреннего Раскаяния. Рядом Михаил, Архистратиг, отвечает за силовые методы убеждения. И Рафаил, заведующий отделом Психосоматического Благополучия. Рафаил мягко улыбнулся. У него были добрые глаза сенбернара и огромные пушистые крылья, которыми он то и дело укрывал Михаила, когда тот начинал гневно раздувать ноздри.

София стояла посреди зала. Она скрестила руки на груди (на том месте, где они теоретически должны были быть) и приняла позу пациента, пришедшего жаловаться на участкового терапевта. — Господа, дамы… сущности, — начала она. — Прежде чем мы начнем этот фарс, я хочу заявить ходатайство о проведении судебно-психиатрической экспертизы. У меня острая реакция на стресс, осложненная черепно-мозговой травмой. Я вижу демонов в итальянских костюмах и ангелов, использующих энергосберегающие лампы в качестве нимбов. Это классический симптом алкогольного делирия, наложенный на контузию. — Делирий оставь для своей работы, Петрова, — фыркнул Велиал, доставая из воздуха электронную сигарету размером с полицейскую дубинку. — Мы читали твое личное дело. Ты трезва как стекло. Просто ты мертвая. Ну, почти. Физическая оболочка пока держится на аппаратах искусственного жизнеобеспечения благодаря усилиям твоего угрюмого коллеги Аркадия. Кстати, он передает привет и спрашивает, нельзя ли забрать твой плащ. Говорит, вещь брендовая, пропадать не должна. — Аркадий всегда умел расставлять приоритеты, — губы Софии тронула кривая усмешка. — Что ж, раз физическая смерть зафиксирована, давайте перейдем к сути. В чем обвиняетесь, гражданин начальник?

Михаил грозно поднялся. Крылья за его спиной затрепетали, создавая легкий сквозняк. — Обвинение серьезное! — прогремел он. — Тебе доверили хрупкие человеческие души! Люди, находящиеся на последней стадии саморазрушения, приходили к тебе за спасением! А что делала ты?! — Назначала тиамин внутримышечно и составляла акты медицинского освидетельствования, — пожала плечами София. — Согласно протоколу Минздрава. — Ты издевалась над ними! — Михаил стукнул кулаком по столу. Статуя Фемиды качнулась, бутылка водки выпала из ее руки и исчезла в облаке под ногами Софии. — Вот показания свидетеля! — Архистратиг развернул огромный свиток пергамента. — Пациент Иннокентий Смирнов, тридцать четвертая госпитализация. Цитирую: «Докторша посмотрела на меня, как на кусок дерьма, и спросила, зачем мне быть трезвым, если жизнь говно. Сказала, что мои инопланетяне правы, атмосфера Юпитера токсична, и лучше мне сдохнуть молодым!» Это слова человека с разбитым сердцем! — Это слова идиота с энцефалопатией, — отрезала София. — Я применила технику сократовского диалога через отрицание. Метод парадоксальной интенции Франкла. Чтобы пациент захотел жить, нужно показать ему абсурдность смерти. Я дала ему научный аргумент. Если бы я сюсюкала с ним про «свет внутри», он бы пошел и повесился на батарее от умиления. Вы вообще открывали учебник по наркологии девяностых годов? Там половина методов лечения строится на запугивании до мокрых штанов.

Велиал громко рассмеялся, пуская кольца дыма, складывающиеся в знак доллара. — Девка мне нравится, — заявил он. — Огонь. Асмодей, заноси в протокол: «Отсутствие лицемерия». — Это не отсутствие лицемерия, это профнепригодность! — возопил Гавриил. Его сияние слегка померкло от негодования. — Любовь! Где твоя любовь к ближнему, дочь моя?! Ты видела в них не людей, а биологические отходы! Ты потеряла милосердие! — Милосердие заканчивается там, где начинается хроническое нежелание лечиться, — холодно парировала София. — Посмотрите на статистику. Мой процент ремиссии выше среднего по клинике. Почему? Потому что я говорю им правду. Я их зеркало. Кривое, грязное, но честное. Они боятся меня больше, чем цирроза. Страх — отличный мотиватор, ваше святейшество. Проверено миллионами лет эволюции. — Но любви нет, — тихо вставил Рафаил. — В ваших словах яд, София. Яд разочарования. Вы сами ранены, поэтому кусаете других. Вы ненавидите их слабость, потому что она напоминает вам о вашей собственной.

Наступила тишина. Даже херувимы перестали болтать ножками под потолком. София замерла. Это был запрещенный прием. Переход от юриспруденции к психоанализу. — Моя личная жизнь не является предметом судебного разбирательства, — отчеканила она. — Мое одиночество — это мой выбор. Оптимизация ресурсов. — Ложь, — мягко сказал Рафаил. — Вы боитесь близости, потому что считаете себя недостойной. Вы прячетесь за броней из сарказма, чтобы никто не увидел, какая вы маленькая, замерзшая девочка, которая все еще ждет папу с подарком. — Папа ушел за хлебом двадцать пять лет назад, — голос Софии дрогнул впервые за весь процесс. — И что-то подсказывает мне, что он заблудился именно в вашем отделе, архангел. Может, проверите списки потерявшихся душ?

Велиал ударил хвостом по ножке стола. — Хватит душещипательных бесед! — рявкнул он. — У нас график горит! Переходим к вердикту. Коллегия выслушала обе стороны. Демоническая сторона считает, что обвиняемая — ценный кадр. Жесткая, эффективная, аморальная ровно настолько, чтобы выжить в российских реалиях. Предлагаю перевести ее в отдел искушений. Будет соблазнять монахов нарушать диету. Хороший соцпакет, премии натурой. — Протестую! — всплеснул крыльями Гавриил. — Ее душа суха, как Сахара! Она топчет цветы надежды своими каблуками! Но закон милосерден. Убийств на ней нет. Изнасилований бюджета клиники тоже не зафиксировано. Значит, мы не можем отправить ее в Геенну огненную. Там тесно, жарко, и публика слишком пафосная для нашего случая.