Белочка в голове, или Археология души автор

Вера Вонг

Белочка в голове, или Археология души автор

Глава

Глава 1. Проклятый день, или Как София Игоревна потеряла пульс

Первое мая для большинства населения планеты — это шашлыки, выезды на природу с обязательной потерей одного мангального шампура в высокой траве, первомайские демонстрации профсоюзов и непреодолимое желание лечь лицом в салат где-то к шести вечера. Для Софии Игоревны Петровой первое мая было днем, когда Вселенная брала паузу, чтобы лично плюнуть ей в утренний латте.

София проснулась не от будильника. Будильник она перестала заводить еще три года назад, решив, что если мир намерен рухнуть в тартарары, то он вполне может сделать это без ее своевременного прибытия на рабочее место. Она проснулась от того, что ее кот, кастрированный пять лет назад перс по кличке Шопенгауэр, методично блевал на единственный сухой участок одеяла.

— Символизм, чтоб тебя, — хрипло пробормотала София, спихивая кота ногой на пол. — Ты жрешь свои комочки шерсти назло моей экзистенциальной пустоте. Это классический аутоагрессивный протест. Тебе бы к моему коллеге Дмитрию Львовичу на групповую терапию созависимых отношений с фекалиями.

Шопенгауэр проигнорировал выпад, гордо задрал хвост и ушел переваривать свой внутренний конфликт под батарею. София посмотрела в потолок. Потолок был серым, в мелких трещинках, напоминающих карту метрополитена несуществующего города. Идеальная метафора ее жизни: много путей, все ведут либо в депо, либо под землю.

Ей было тридцать. Тридцать лет — это прекрасный возраст, когда метаболизм уже начинает намекать на скорую пенсию, а гормональный фон требует срочно найти самца, построить гнездо и начать откладывать запасы гречки на черный день. У Софии не было ни самца, ни гречки. Был только диплом клинического психолога с отличием, ипотека на окраине Санкт-Петербурга и профессиональная деформация размером с купол Исаакиевского собора.

Она работала в психоневрологической клинике «Тихая гавань». Название придумывал человек с редким чувством черного юмора. Гавань здесь была тихой исключительно потому, что большинство пациентов находились в медикаментозном штиле, из которого их выводили лишь для принудительного обеда. София специализировалась на алкоголиках. Не на романтичных поэтах-алкоголиках со страдающими глазами, которых любят описывать в дешевых романах, а на реальных российских пациентах отделения детоксикации. На тех, чьи лица состоят из красных прожилок, тремора и глубокого философского убеждения, что во всем виновата теща, масоны и паленая водка из ларька у метро.

В восемь утра клиника пахла хлоркой, отчаянием и вчерашним перегаром. В ординаторской за столом сидел заведующий отделением Аркадий Борисович. Ему было шестьдесят, он носил усы, похожие на двух дохлых гусениц, и пил растворимый кофе так, словно это ритуальное жертвоприношение.

— Петровна, — прохрипел он, не отрываясь от кроссворда. Фамилию он путал намеренно, считая, что обращение по имени-отчеству развращает младший персонал. — Я Петрова, Аркадий Борисович, — привычно поправила София, вешая плащ. Плащ был черным, бесформенным и стоил как крыло от истребителя. Он должен был придавать ей вид неприступной интеллектуальной цитадели, но делал похожей на очень уставшую летучую мышь. — Один хрен, — кивнул заведующий. — У тебя в четвертой палате новый завсегдатай. Иннокентий. Третий раз за полгода. Говорит, его инопланетяне заставляют пить через соломинку прямо из атмосферы Юпитера. Зайди, скажи ему, что атмосфера Юпитера состоит из водорода. Пусть подавится. — Прекрасный случай бредообразования на фоне органического поражения ЦНС, — отозвалась София, механически натягивая дежурную улыбку. — А можно я скажу ему, что инопланетяне перевели его на оплату бартером, и теперь он должен им почку? Кажется, мотивация к трезвости будет выше.

Аркадий Борисович поднял на нее глаза поверх очков. В них плескалось вековое утомление советской психиатрии. — Ох, Соня, добрая ты душа. Что ж тебе неймется-то всегда? Раньше ты хоть шутить пыталась смешно. Теперь твои шутки отдают запахом формалина. Иди работай. Только халат застегни, пуговка болтается, отвлекает больных от падения нравов.

Пуговка действительно болталась. Как и сама София — между небом и землей, между долгом и апатией.

Работа превратилась в конвейер по перекладыванию бумажек. История болезни стала важнее истории души. София знала о своих пациентах всё: группу крови, уровень билирубина, марку любимого портвейна, статью КоАП, по которой они получили пятнадцать суток. Но она давно перестала видеть в них людей. Они были для нее ходячими диагнозами, биороботами, сломавшимися на этапе обновления прошивки «Этанол 2.0».

Она вошла в палату номер четыре. Воздух здесь стоял плотной стеной. Запах кислого пота, дешевого табака и чего-то сладко-гнилостного, присущего только людям, чей организм решил объявить забастовку печени.

На койке лежал мужчина неопределенного возраста (от сорока до бесконечности). Его лицо представляло собой багровую маску страдания. Завидев врача, он попытался принять позу умирающего лебедя, но получилось скорее умирающее чучело лебедя.

— Доктор… — простонал он. — Спасите. Меня похитили рептилоиды. Требуют выкуп спиртом. Сказали, если не принесут ящик «Путинки» к обеду, вскроют мой третий глаз. — Ваш третий глаз, Кеша, сейчас смотрит на меня сквозь щелочку между двумя фиолетовыми мешками, — София села на край стула, который жалобно скрипнул, оплакивая свою участь. — Рептилоиды — это серьезно. Особенно те, что живут в соседней парадной и торгуют стекломоем. Скажите, Иннокентий, а какой смысл вам бросать пить?

Пациент замер. Вопрос выбивался из протокола. Обычно врачи спрашивают про тошноту, давление и дату последнего запоя. — Ну как… Здоровье там… Семья… — Ваша семья, Кеша, вынесла из дома телевизор, микроволновку и линолеум в коридоре, пока вы искали смысл жизни на дне бутылки с настойкой боярышника. Ваше здоровье выглядит так, что патологоанатомы в морге делают ставки, кто первый найдет у вас цирроз. Так зачем? Зачем вам быть трезвым? Чтобы дольше страдать в этой реальности? Чтобы смотреть, как растут цены на ЖКХ?

Иннокентий смотрел на нее с суеверным ужасом. Психолог обычно должна нести свет, надежду и установку «ты сможешь». София несла абсолютную, дистиллированную правду бытия, завернутую в такую обертку цинизма, что пациенты часто уходили в завязку просто от испуга перед собственной жизнью.

— Вы жестокая, Софья Игнатьевна, — выдавил Кеша. — Игоревна, — снова поправила она. — Нет, Кеша. Я честная. Жестокая — это ваша поджелудочная. Я всего лишь зеркало. Кривое, пыльное, но отражающее реальность. Идите лучше поспите. Когда проспитесь, приходите на групповую. Послушаете, как Петрович расскажет, что бросил пить ради любви к жене, а жена ушла, и он пьет теперь ради ненависти к теще. Замкнутый круг диалектики Гегеля. Бесплатный спектакль.

Она вышла из палаты, чувствуя привычную тяжесть в затылке. Профессиональное выгорание — красивый термин из учебников. По факту это когда внутри вместо сердца образуется кусок засохшего цемента. Она больше не сочувствовала. Она презирала. Презирала их слабость, их слюнтяйство, их нежелание взять себя в руки. Но глубже этого презрения, куда она старалась не заглядывать даже в темноте спальни, жила глухая, черная зависть. Этим мужикам хотя бы было почему пить. У них были драмы: жены-стервы, заводы закрыли, собака умерла. У Софии драмы не было. У нее была стерильная, благополучная, абсолютно невыносимая пустота.

Вернувшись в ординаторскую, она заварила себе чай в щербатой кружке с надписью «Самый добрый доктор». Надпись стерлась от посудомоечной машины, оставив только «Сам… док…», что идеально соответствовало действительности.

Коллеги обсуждали предстоящие выходные. — Мы на дачу! Мангалы, природа, шурпа! — щебетала медсестра Леночка, девушка-праздник, состоящая из розового цвета и перманентного восторга. — София Игоревна, а вы? Первое мая же! Надо открывать сезон!

Леночка смотрела на нее своими большими коровьими глазами, ожидая приглашения в ответ. Все ждали, что София пригласит их к себе. А София ненавидела гостей. Гости приносили с собой шум, запах духов и необходимость имитировать радость.

— Я открываю сезон обострения гастрита, — сухо ответила София. — Лежу пластом и смотрю документальные фильмы про жизнь муравьев. Очень терапевтично. Никто не бухает, никто не предает, иерархия четкая. Рекомендую. — Ой, ну нельзя же так мрачно жить! — всплеснула руками Леночка. — Вам надо влюбиться! Вот увидите, весна, гормоны, встретите кого-нибудь…

При слове «влюбиться» левый глаз Софии дернулся. Это была старая, почти родовая травма.

Любовь обходила Софию Петрову стороной, как опытный таксист лужу посреди дороги. Ее личная история напоминала кладбище домашних животных, только вместо животных там были похоронены ее надежды.

Первым был Игорь. Философ-бариста. Он читал Ницше вслух, пока варил капучино, и считал моногамию социальным конструктом угнетения. София два месяца слушала лекции о сверхчеловеке, оплачивала его съемную комнату в центре, потому что «гению нужны вибрации города», а потом нашла в его блокноте список из четырнадцати других «богинь», которым он дарил такие же вибрации. Игорь искренне не понимал, в чем проблема: ведь любовь — это свободная энергия, ее должно хватать на всех.

Потом был Виктор. Майор полиции. Суровый, надежный, пахнущий кожей и валокордином. Мечта любой женщины старше двадцати пяти. Проблема Виктора заключалась в том, что он любил закон больше, чем живых людей, а Софию рассматривал как интересный кейс по статье «женская логика». Он записывал ее аргументы в блокнотик, качал головой и говорил: «Интересная девиация поведения. Давай-ка мы тебя сводим к моему знакомому эксперту-психиатру». От эксперта София сбежала через окно туалета.

Был программист Кирилл, веган-йогин, который пытался лечить ее разбитое сердце пранаямой и отваром полыни. Был бизнесмен Эдуард, который оказался женат на базе данных Росстата трижды. Каждый следующий удар вбивал гвоздь в крышку гроба ее веры в романтику.

К тридцати годам София вывела безупречную формулу: мужчины делятся на две категории. Первые пьют, потому что боятся ответственности. Вторые несут ответственность, но вызывают желание выпить самой. Золотой середины не существовало. Или существовала, но она требовала душевных вложений, которых у Софии после работы с алкоголиками просто не оставалось.

— Любовь — это биохимическая реакция мозга, вызванная страхом одиночества и желанием регулярного секса, — отчеканила она, глядя на Леночку. — При оргазме выделяется окситоцин, создающий иллюзию привязанности. Через восемнадцать месяцев химия уходит, остается грязная раковина и носки на люстре. Мне химиков на работе хватает, Леночка. Иди, капельницу в третью поставь, там дед опять физраствор вылакал, думает, что это водка.

Леночка обиделась и ушла, цокая каблуками. Аркадий Борисович хмыкнул в чашку: — Злая ты, Соня. Молодость губишь. Думаешь, самая умная? Жизнь — она такая тварь, догонит и даст подсрачник именно тогда, когда ты расслабишься и начнешь верить в термодинамику. — Термодинамика, Аркадий Борисович, нерушима. Энтропия вселенной стремится к максимуму. Мой холодный цинизм — это просто попытка достичь теплового равновесия с окружающей средой.

Наступил полдень. Солнце, которое утром пыталось быть весенним и ласковым, вдруг стало жестким, белым, каким-то больничным. Оно освещало город слишком ярко, обнажая облупившуюся штукатурку зданий и мусор в скверах.

София сидела над историей болезни очередного пациента — сорокалетнего Толуна Федора Сергеевича. Бывший историк-реставратор. Интеллигент высшей пробы. Попал сюда с классическим делирием: ловил чертей, которые играли с ним в шахматы душами умерших композиторов.

«Интеллектуал, — писала София ровным, равнодушным почерком. — Критика состояния сохранена частично. После инфузионной терапии агрессивен умеренно. Требует вернуть ему "Кодекс Серафинина", якобы расшифрованный им в белой горячке. Прогноз сомнительный. Социальный прогноз неблагоприятный. Супруга ушла год назад, забрав дочь. Привязанностей, удерживающих от рецидива, нет. Стандартная схема: прокапаем, отоспится, выйдет и нажрется снова на первой неделе. Бессмысленно».

Она отложила ручку. Взгляд упал на настенный календарь. Огромный, глянцевый, подаренный какой-то фармацевтической компанией. На листе первого мая красовалось изображение идиллического пейзажа: зеленая трава, цветущие яблони, румяные дети пускают кораблики в ручье.

Под картинкой каллиграфическим шрифтом было выведено: «Весна — время новой жизни!»

София взяла красный маркер. Аккуратно, стараясь не выйти за линии букв, зачеркнула слово «новой». Получилось: «Весна — время жизни!» Затем она подумала секунду и жирно перечеркнула оставшееся слово «жизни», превратив его в неряшливый черный крест.

— Время смерти здравого смысла, — сказала она в пустоту кабинета. — Первого мая начинается вакханалия идиотов. Сейчас пойдут эти их маевки, костры, пьяные песни Лепса. Демонстрация первобытных инстинктов приматов, возомнивших себя венцом творения.

Она встала, подошла к окну. Во внутреннем дворе клиники больные в пижамах курили под козырьком. Среди них выделялся высокий сутулый мужчина в казенном халате. Федор Сергеевич Толун. Даже в больничной униформе, небритый и серый, он держался иначе, чем остальные. Не было в нем этой расхлябанности, этого расплескивания себя по асфальту. Он курил медленно, задумчиво, глядя куда-то сквозь кирпичную стену.

«Бывший интеллигент, — снова включилась внутренняя шарманка Софии. — Жена ушла. Классика. Небось, пилил ее годами своей тонкой душевной организацией. А как ушла — сразу в запой. Слабак. Хоть бы один пришел и сказал: ушла — и слава богу, наконец-то поживу для себя, прочитаю всего Достоевского. Нет же. Сразу ныть, страдать и уничтожать клетки головного мозга дешевым алкоголем. Никакой гордости».

Она отвернулась от окна. Ей внезапно стало душно. Воздух в ординаторской показался густым, как кисель. Пахло озоном, как перед сильной грозой, хотя небо снаружи было чистым.

Стрелки часов на стене дрогнули. Полдень.

София почувствовала странный толчок изнутри. Не сердечный приступ, нет. Что-то вроде системной ошибки матрицы. Словно кто-то нажал кнопку «выкл» на ее восприятии реальности. Цвета вокруг на долю секунды стали неестественно яркими, контуры предметов поплыли. Звук разговора Аркадия Борисовича по телефону превратился в низкий гул, а затем в шепот на неизвестном языке.

— Что-то мне… — начала она, прижимая ладонь ко лбу.

Пол под ногами качнулся. Это не было землетрясением. Качнулся весь мир целиком.

Последнее, что зафиксировало угасающее сознание Софии Игоревны Петровой, прежде чем погасить свет, был звук лопнувшей лампочки дневного света под потолком и голос заведующего, произнесший с неподдельным испугом: — Мать честная, а наша мымра-то синеть начала…

А затем наступила тишина. Абсолютная, звенящая, лишенная запаха хлорки и безнадежности. И в этой тишине, где-то на границе восприятия, раздался отчетливый звон трех хрустальных бокалов, столкнувшихся в беззвучном тосте, и густой, утробный смех, переходящий в шипение открываемой бутылки теплого пива.

Первое мая официально началось.

Глава 2. Проклятый день, или Теория струн и мокрых носков

Первое мая началось не с кофе. Оно началось с Шопенгауэра. Кот сидел на лице Софии Игоревны, методично перебирая лапами по ее щекам, имитируя замес теста для пельменей. — У тебя лапы из бетона? — прохрипела София в густую персидскую шерсть. — Или ты репетируешь марш несогласных? Кот издал звук, похожий на скрежет пенопласта по стеклу, спрыгнул на пол и тут же демонстративно нагадил прямо в левый ботинок Софии. Тот самый, дорогой, кожаный, купленный в припадке мазохистского оптимизма прошлой осенью под лозунгом «Я достойна красивой обуви даже если хожу только до метро».

Это был первый акт марлезонского балета имени Первого мая.

София посмотрела на часы. Семь утра. День еще официально не начался, а карма уже выписала ей штрафную квитанцию. Она натянула черные джинсы, черную водолазку и тот самый бесформенный плащ цвета вороного крыла, умершего от тоски. В зеркале отразилась женщина неопределенного возраста между «студенткой последнего курса» и «завучем школы, похоронившим мечту». Глаза были красными. Не от слез — от хронического недосыпа и того особого сорта усталости, когда организм начинает вырабатывать желчь вместо желудочного сока.

Дорога на работу превратилась в полосу препятствий государственного уровня. На автобусной остановке толпились люди с рассадой помидоров и лицами людей, идущих на казнь. Автобус пришел вовремя — событие само по себе аномальное для первого мая, предвещающее локальный апокалипсис. Двери открылись, София занесла ногу над ступенькой, и в этот момент водитель, видимо, решив побить рекорд скорости Формулы-1, ударил по газам. Автобус дернулся. София осталась на асфальте, крепко сжимая в руке ручку двери, которая с жалобным звоном оторвалась и осталась у нее в кулаке. Автобус уехал, обдав ее облаком сизого дыма. Бабушка с ведром рассады сочувственно покачала головой: — С Первомаем тя, доченька! Видать, домовой шалит! «Видать, это расплата за то, что я вчера мысленно пожелала Иннокентию подавиться его Юпитером», — подумала София, швыряя дверную ручку в урну. Ручка отскочила от края и упала обратно Софии на ногу.

Второй акт: пешеходный переход через проспект. Светофор мигал желтым, издевательски подмигивая. София шагнула на зебру. Из-за поворота вылетел электросамокат. На нем стоял курьер в ярко-желтой куртке, выражение лица которого транслировало абсолютное презрение к законам физики и генетики (судя по тому, как он пытался одной рукой держать руль, второй — телефон, а коленом управлять направлением). Он летел прямо на Софию. Она успела сделать единственное, что умела делать идеально благодаря работе в клинике — применить технику ассертивного отказа. Она не отпрыгнула. Она стояла, смотрела курьеру прямо в глаза и всем своим видом говорила: «Попробуй меня сбить, и твоя страховка будет выплачивать мне моральный ущерб до седьмого колена твоей родни». Курьер тоже оказался человеком привычки. Вместо того чтобы затормозить, он попытался объехать препятствие по воздуху. Физика победила. Курьер совершил красивый тройной тулуп в воздухе, приземлился в клумбу с бархатцами, а самокат проехал еще десять метров, врезался в столб и вспыхнул праздничным бенгальским огнем. — Сами виноваты, нужно было смотреть по сторонам! — крикнула София оглушенному курьеру, поправляя воротник плаща, и пошла дальше, чувствуя лишь глухое раздражение от задержки во времени.

Третий акт ждал ее у дверей клиники. Аркадий Борисович курил у входа, прислонившись к стене. Рядом с ним стояла огромная коробка, перевязанная траурной черной лентой. — Соня, — просипел он, выпуская дым кольцами. — Твое счастье пришло. Министерство здравоохранения поздравляет нас с днем весны и труда. Это новые эргономичные стулья для ординаторской. Сборка самостоятельная. Инструкция внутри. На китайском. Иероглифами. Коробка была размером с малолитражный автомобиль. Внутри лежали сотни блестящих металлических деталей, пакетиков с винтиками и одинокий шестигранный ключ. — Я клинический психолог, Аркадий Борисович, — ледяным голосом произнесла София. — Моя квалификация заканчивается там, где начинается инструкция по сборке мебели из ИКЕА. Пусть собирает дед из палаты номер шесть, он утверждает, что строил Байкало-Амурскую магистраль голыми руками. Ему полезно моторику развивать. — Дед сейчас пришивает пуговицу к галлюцинации, ему некогда, — отрезал заведующий. — Раз ты такая умная и ничем не занята, бери ключ. К обеду должно стоять. Иначе будешь принимать своих алкашей стоя. Как памятник жертвам карательной психиатрии.

Сборка стула стала четвертым актом пытки. Металл резал пальцы. Винтики падали на кафельный пол и закатывались под батареи, где явно жил свой собственный микрокосмос из пыли и паутины. Через час София сидела на полу посреди разложенных деталей, напоминая скульптора-авангардиста в творческом кризисе. Ее идеальный маникюр превратился в нечто среднее между когтями росомахи и результатом взрыва на макаронной фабрике. В ординаторскую заглянула Леночка. — Ого, какая инженерная мысль! А можно я посижу? Ой, а почему вы зеленая? Вы так устали… — Леночка, — голос Софии звучал абсолютно спокойно, что всегда пугало окружающих больше, чем крик. — Если ты сейчас не закроешь дверь с той стороны, я соберу из этих запчастей миниатюрную гильотину и проверю на тебе теорию Дарвина. Иди ставь свои капельницы, проповедница розовых пони. Леночка испарилась. София со злостью воткнула очередной винт. Деревянная спинка стула хрустнула и отвалилась. — Да чтоб тебя пустило по миру мелкими долговыми расписками! — взвыла она, обращаясь к бездушному агрегату. — Кто вас проектировал?! Сизиф?! Чтоб ему вечно собирать такие табуретки в Аиде!

Пятый акт наступил в кабинете. Пришла жена Федора Сергеевича Толуна. Бывшая. Маргарита Павловна. Женщина с лицом школьной училки литературы и талией, затянутой в такой корсет, что казалось, ее внутренние органы давно эмигрировали в область таза. — Доктор, я по поводу алиментов, — начала она, садясь напротив и кладя на стол безупречный, пахнущий дорогим парфюмом ежедневник. — Федор перестал платить. Сказал, что деньги ушли на расшифровку мертвых языков. — Мертвые языки теперь оплачиваются лучше живых пациентов? — поинтересовалась София, глядя куда-то сквозь посетительницу. — Маргарита Павловна, ваш бывший муж сейчас лечится от острого алкогольного психоза. Его единственная валюта — это запах перегара и философские трактаты, написанные кетчупом на больничной клеенке. Денег нет. Мозга временно тоже. Хотите — забирайте спинной мозг, он нам все равно пока не нужен. — Вы хамите, — брови Маргариты Павловны сошлись на переносице. — Я буду жаловаться главному врачу. Мой адвокат... — Ваш адвокат может засунуть свою претензию туда, где солнце не светит, — перебила София. — Пока ваш гениальный супруг видит зеленых чертей, о финансах можете забыть. Приходите через месяц. Если он к тому моменту перестанет считать себя воплощением Тутанхамона, мы обсудим его вклад в ваше благополучие. Всего доброго. Она встала и буквально выставила женщину за дверь, нажав на кнопку вызова охраны. Руки дрожали. Не от страха — от концентрированной, чистой ненависти ко всему человечеству. К коту, к водителю автобуса, к Аркадию Борисовичу, к этой ухоженной стерве, которая пришла требовать деньги у человека, чей разум сейчас плавится в кислотной ванне делирия.

— Ты перешла грань, Петрова, — сказал Аркадий Борисович, появляясь в дверях. Он молча наблюдал сцену изгнания бывшей жены. — Даже для тебя это слишком. Эта женщина, между прочим, содержит их дочь одна. А Федор твой... он ведь хорошим историком был. Золотые руки. До того как пить начал. — Хорошие историки не заливают водкой рукописи пятого века, — огрызнулась София. — Они продают их на Сотбис и покупают виллу в Тоскане. Хватит читать мне мораль. У меня стул не собран, мир несправедлив, а во рту вкус пепельницы. Я иду курить.

Улица встретила ее порывом холодного ветра. Первое мая окончательно скисло. Небо затянуло низкими серыми тучами, которые выглядели так, словно кто-то сверху забыл постирать пыльные чехлы от диванов. Моросил мелкий, противный дождь. София отошла к углу здания, подальше от центрального входа, достала сигарету. Зажигалка щелкала впустую. Газ кончился. — Да что б вам всем икалось три года, — прошипела она, пытаясь прикурить от последней спички из промокшего коробка. Спичка шипела, но не загоралась. Внезапно рядом остановился черный тонированный внедорожник. Из него высунулась голова в кепке: — Девушка, огоньку не найдется? София подняла взгляд. И в этот момент Вселенная решила, что лимит мелких пакостей исчерпан, пора переходить к глобальным катастрофам. Каблук ее левого сапога (того самого, который пережил утреннее оскорбление от кота, но не вынес экзистенциального груза дня) попал точно в решетку ливневой канализации. Решетка предательски перевернулась.

Время замедлилось. София увидела мир в странном ракурсе: собственные колени, стремительно несущиеся навстречу мокрому асфальту, лужу, в которой отражались перевернутые дома, и собственное отражение — бледное, искаженное водой лицо с выражением крайнего изумления. Она попыталась сгруппироваться, как учили на курсах первой помощи, но тело отказалось слушать. Плечо встретилось с бордюром с сухим, тошнотворным треском. Голова мотнулась назад. Искры посыпались из глаз вполне реальные, физические. Последней мыслью, промелькнувшей в гаснущем сознании прежде, чем асфальт принял ее в свои холодные объятия, была вовсе не молитва и не сожаление о прожитой жизни. Это была сухая, циничная констатация факта: «Ну вот. Теперь Леночке придется ставить мне капельницу. Какая восхитительная симметрия бытия».