Право на туман

Василиса тут же подалась вперёд:

— Ну-ка, ну-ка… Что там у тебя получилось?

Александра выпрямилась, окинула рисунок придирчивым взглядом и передала альбом подруге. Вася замерла. Потом медленно, не отрывая глаз от бумаги, выдохнула:

— Ого! Это же мы!

В альбоме было поле, уходящее за горизонт, старый дуб, раскинувший свою густую крону, и две подруги в её тени — прямо у подножия дерева. Саша изобразила себя с карандашом в руке и с альбомом на коленях в той самой позе, в которой просидела последний час. Василиса на картине сидела, прижавшись спиной к шершавому стволу дуба, вытянув ноги в тяжёлых кроссовках. Одна рука лежала на колене, другая — чуть отведена в сторону, будто она только что сорвала травинку и замерла, глядя в поле.

Подруга долго смотрела на рисунок. Потом провела пальцем по краю листа и хмыкнула:

— Ну ты даёшь, Санёк…

Саша улыбнулась и пожала плечами — мол, а что тут такого. Но в глазах у неё светилась тихая, счастливая гордость. В такие моменты Вася невольно замирала, будто под гипнозом. Ей хотелось как можно дольше продлевать эти мгновения — просто смотреть на подругу и быть рядом.

— Знаешь что, — встрепенулась вдруг Василиса. — А давай я тебе пожелание напишу. Только чур не смотреть, пока не поступишь. Хорошо?

И, не дождавшись ответа, перелистнула альбом в конец — как раз последний чистый лист остался, — попросила карандаш и написала:

«Санёк! Где бы ты ни училась — в художке или в универе, — рисовать ты не перестанешь. Из тебя это и клещами не вырвать. Девочка, которая с двух лет карандаш из рук не выпускает, обязательно станет знаменитой. Вот увидишь! Твоя Васька».

Она сложила лист пополам, прямо в альбоме, закрыла его и вернула подруге:

— Только смотри, до поступления не заглядывай!

Саша согласно кивнула…

Спустя два дня они попрощались. И ни Василиса, ни Александра даже не догадывались, что вот так — вживую, лицом к лицу — судьба сведёт их только через много лет. А пока только телефон. Но не объятия.

Глава 4

Саша с родителями выехала в город во второй половине дня, оставив любимый дачный домик позади — до следующего отпуска. Папа сидел за рулём, прямой и сосредоточенный. Мама, пристёгнутая рядом, разговаривала по телефону с клиентом. Саша сидела сзади, уставившись в окно. Рядом с ней в переноске лежал Мотя и лишь изредка урчал, напоминая о себе.

За окном проплывали перелески, жёлтые от августовской сухости поля, редкие деревеньки с покосившимися заборами. А мягкий золотистый свет укрывал всё это.

Саша долго любовалась природой, впитывая её очарование и безмятежность. Затем бросила взгляд на родителей. Папа уже устало ссутулился и зевал, держа одной рукой руль, а другой — голову. Мама по-прежнему не отрывалась от телефона.

«Как они могут не замечать такую красоту вокруг?» — с грустью думала Саша.

За стеклом была целая вселенная — золотая, тихая, почти нереальная. А они её не видели. Не умели видеть. Они привыкли работать, добиваться, решать вопросы. А отдыхать и просто смотреть по сторонам так и не научились.

Саша вздохнула и снова отвернулась к окну. Она смотрела на скошенные луга, отсвечивающие тёплым янтарём, на предвечернюю дымку, от которой воздух казался гуще, а краски глубже — и невольно раскладывала по палитре: «Кадмий жёлтый. Сиена натуральная. Чуть-чуть кобальта».

Была бы её воля — открыла бы альбом, разложила краски и кисти. Но вместо этого с досадой откинулась на спинку сиденья…

Нужно было чем-то заняться. Она перевела взгляд на Мотю.

— Вот кто меня развлечёт, — улыбнулась Саша и потянулась за рюкзаком. Оттуда она достала скетчбук с мягкой обложкой и чёрную гелевую ручку, открыла чистый разворот и посмотрела на кота.

— Надо запечатлеть тебя для истории, — воодушевлённо произнесла она и принялась за работу.

Чёрные линии ложились на белый лист быстро и уверенно: изогнутая спина, полосатый лоб, усы, растопыренные в стороны, одно ухо чуть примято и, конечно же, глаза — две круглые плошки, наполненные абсолютным кошачьим пофигизмом.

Через несколько минут Мотя был готов. Саша оценивающим взглядом скользнула по рисунку, а затем повернула скетчбук к переноске:

— Ну как? Тебе нравится? По-моему, очень даже похоже.

Кот перевёл взгляд с рисунка на Сашу и обратно. В его глазах не отразилось ничего — ни интереса, ни одобрения, ни возмущения. Только всё то же привычное равнодушие. Он лениво моргнул, дёрнул ухом и отвернулся к стенке переноски.

— Ну ты, как всегда, щедр на эмоции, — улыбнулась Саша.

Она закрыла скетчбук, спрятала ручку в рюкзак и, взглянув на часы, печально вздохнула. До дома оставалось ещё два часа.

Просторная четырёхкомнатная квартира встретила своих хозяев духотой. За время их отсутствия воздух застоялся, стал густым и неподвижным, как в банке с плотно закрытой крышкой. Анна Владимировна первой зашла в гостиную, щёлкнула кондиционером и с облегчением выдохнула.

Они переехали сюда три года назад. Именно мама-риэлтор подобрала отличный вариант: почти центр, хороший район, престижная школа в двух шагах. Но Саша тогда отказалась переводиться — не хотела бросать старую школу, где уже были знакомые учителя, друзья, привычные коридоры. А теперь, когда десятый класс и архитектурный профиль, школа в двух шагах оказалась как нельзя кстати.

Саша присела на корточки, расстегнула переноску и выпустила кота. Тот выбрался наружу с видом оскорблённого достоинства: замер на полусогнутых лапах, повёл ушами, принюхался. Затем, не удостоив хозяйку взглядом, прошествовал в сторону кухни — проверять свою миску.

— И я тебя люблю, — пробормотала Саша ему вслед.

Папа занёс последний чемодан и, разувшись, обозначил:

— Я в душ!

Проходя мимо дочери, он на секунду задержался и потрепал её по плечу:

— Ну ты как? Устала?

— Немножко, — ответила та и улыбнулась.

Папа был в хорошем настроении. Устал, но держался бодро — наверное радовался, что наконец дома. Саша знала: такое проявление внимания с его стороны было редкостью.

Евгений Васильевич любил дочь молча. Он никогда не говорил «я тебя люблю» — это казалось ему лишним, почти неприличным. Но когда Саша в детстве болела, он сидел у её кровати днями и ночами. Никогда не сюсюкал с ней, не играл в куклы, не читал сказок. Он просто был рядом — надёжный, как несущая стена.

Мама тем временем уже деловито разбирала вещи и, не поднимая головы, спросила:

— Сашенька, ты же помнишь, про перекличку? Завтра. В девять.

— Да, мам. Я помню, — ответила дочь. — Я к себе.

В одну руку она взяла этюдник, другой — подхватила свой чемодан за ручку и покатила его в комнату. Колёсики мягко прошуршали по паркету. Дверь в её комнату была приоткрыта, и оттуда тянуло всё той же духотой.

Александра перешагнула порог и остановилась.

Комната встретила её привычным безупречным порядком и чистотой, в которой она её и оставила. Стерильность нарушал лишь тонкий двухнедельный слой пыли.

Комната была красивой. Той красотой, которую создают не для души, а для статуса. Здесь всё кричало о комфорте и функциональности — и молчало о том, кто в ней живёт.

Стены, выкрашенные в светло-серый, были идеально ровными, без единого пятнышка. Мама выбрала этот оттенок, когда они переехали, и с тех пор ни разу не спросила, нравится ли он Саше. Это был «правильный» цвет: благородный, успокаивающий, универсальный.

Пол — тёплый дубовый ламинат, по которому босиком ходить одно удовольствие. У кровати лежал ковёр — не пушистый, не уютный, а дизайнерский, с геометрическим узором в серо-бежевых тонах. Мама купила его в салоне и радовалась, что «вписался идеально».

Мебель была подобрана в тон: белый глянец, матовые ручки, чёткие линии. Шкаф-купе до потолка — огромный, вместительный, с зеркальными вставками. В нём можно было спрятать всё что угодно.

Письменный стол, изготовленный на заказ, стоял у боковой стены. Стул — эргономичный, с поддержкой для спины. На столе — лампа на подвижной ножке, органайзер, ноутбук, подставка для учебников. Ничего лишнего. Никакого творческого беспорядка. Над столом висела пробковая доска. Мама повесила её со словами: «Для расписания и важных заметок». Сейчас там сиротливо темнели две кнопки.

Кровать была широкая и безупречная. Простое деревянное изголовье, светлое, без резьбы и украшений. Покрывало — плотное, серое, натянутое так ровно, что ни единой складочки. Подушки — две прямоугольные, без декоративных наволочек. Никаких гор думок, никаких пледов, брошенных в ногах. Только спальное место — удобное и качественное.

Окно было большое, почти во всю стену — мама говорила, что это называется «французским остеклением» и очень гордилась этим выбором. Шторы — римские, с ровными складками, из ткани блэкаут.

Всё было удобно, продуманно и выдержанно в стиле минимализма, но какое-то чужое. Комната напоминала скорее номер в дорогом комфортабельном отеле, нежели уютный уголок молодой девушки, одержимой творчеством.

И во всём этом великолепии только единственная деталь была выбрана самой Сашей. Это репродукция Куинджи «Радуга». В ней свет пробивается сквозь тяжёлые грозовые тучи и даёт миру пробуждение и надежду. Девушка купила её год назад в музейном киоске и сама повесила над своей кроватью. Мама тогда недовольно повела плечом: «Выбивается из общего колорита», но приняла выбор дочери.

Сама она предпочитала другое: в гостиной, над диваном, висела настоящая картина, масло на холсте, написанная модным современным художником. Анна Владимировна купила её на выставке в прошлом году и с тех пор с гордостью показывала гостям.

Это был абстрактный экспрессионизм — широкие, размашистые мазки, хаотично пересекающиеся линии, три цветовых пятна: густо-чёрное в центре, тревожно-красное слева и приглушённо-серое справа. Что именно изобразил художник — взрыв, закат или собственное настроение, — сказать было невозможно. Но мама, когда её спрашивали, многозначительно поднимала бровь и отвечала: «Это современное искусство. Здесь каждый видит своё».

Саша не видела ничего. Точнее видела, но не понимала, почему это должно быть красиво. Картина была слишком громкой. Слишком агрессивной. От неё веяло не чувством, а ценой. Мама, казалось, любила не само полотно, а возможность сказать: «Да, это оригинал. Мы давно знакомы с этим художником».

Иногда Саша ловила себя на мысли, что эта картина — как мамина жизнь: внешне эффектная, статусная, но в глубине — загадка.

Оставив чемодан у порога, девушка положила этюдник на кровать, сняла рюкзак с плеч и подошла к окну.

С восьмого этажа город лежал перед ней, залитый мягким вечерним светом. Косые лучи скользили по крышам, и старые черепичные скаты отливали тёплой охрой, а стеклянные фасады новых высоток вспыхивали золотом. В просвете между домами блестела полоска реки — нежно-розовая в закатном свете, с тёмными штрихами мостов. Облака над горизонтом окрасились в персиковый и лиловый, будто кто-то провёл по небу мокрой кистью. Мир вокруг был живым — он менялся каждую секунду, дышал, переливался. А здесь, внутри, всё застыло.

Она отвернулась от окна и оглядела комнату. Насколько же всё вокруг было безликим и удручающе правильным!

Мамины рамки. Мамины правила. Всё это душило её, не давало дышать.

«Что я здесь вижу?» — пронеслось в голове.

Книги на полке — строго по алфавиту. Карандаши в органайзере — остро заточенными кончиками вверх и разобраны по цветам. Будто не комната, а витрина.

Разве это жилище художника? Разве здесь есть место чувству?

Волна поднялась откуда-то из глубины, горячая и горькая. Девушке вдруг нестерпимо захотелось всё поменять, устроить свой собственный, «сашин» порядок. Пусть мама потом ругается — всё равно.

Первым делом она подошла к органайзеру и перевернула его. Просто взяла и перевернула, как переворачивают песочные часы. Карандаши и ручки с грохотом рассыпались по столу; некоторые сразу скатились на пол. Саша наклонилась, подняла их и сложила с другими обратно в органайзер, но уже вперемешку, как попало.

«Ну вот, — подумала она с неожиданным удовлетворением. — Так гораздо лучше».

Затем она подошла к книжным полкам и, не раздумывая, сгребла книги с места. Пусть теперь стоят не как положено, а немного небрежно. Две любимые — зачитанные до дыр «Искусство цвета» и «Академический рисунок» — она демонстративно вытащила и положила на прикроватную тумбочку, поближе к себе.

«Пусть лежат там, где мне удобно, а не там, где должны».

Саша перевела взгляд на шкаф. Дальний угол. Там за стопкой старых учебников стоял сложенный мольберт — простой, деревянный. Мама купила его со словами: «Для этюдов на природе», и с тех пор он вечно сложенный, вечно убранный с глаз. Саша достала его, разложила и без колебаний поставила посередине комнаты. Прямо на дорогой ковёр.

«Здесь его место!», — пронеслось в голове.

Взяла с кровати этюдник, раскрыла его и установила на мольберт. Из рюкзака выудила краски, кисти, палитру, тряпочку — всё разложила так, как ей было удобно. Всё как она делала всегда, когда собиралась рисовать.

Оставалось главное. Туман. Она достала свой толстый старый альбом. В нём между страниц лежал её лист — тот самый, с молочной дымкой над водой. Саша бережно вытащила его и закрепила двумя кнопками над столом, на пробковой доске. А сам альбом, в котором не осталось ни одного чистого листа, положила не в ящик, как обычно, а с краю стола. На видное место.

«Хватит стесняться!» — смело проговорила она себе.

Затем присела на кровать, но почти сразу вскочила. Кровать её тоже раздражала. Слишком ровная, слишком серая, слишком «как в отеле». Саша сдёрнула ненавистное покрывало и бросила его на пол, случайно задев часы на тумбочке. Те с грохотом полетели на ламинат, но даже не разбились, что почему-то её раздосадовало.

Она огляделась. Взгляд упал на электронный будильник на столе, затем — на круглые часы над столом. Трое часов в одной комнате! Каждые из них что-то значили: одни — подарок папы, другие — мамино «опоздать недопустимо». Не комната, а какой-то пункт управления полётами.

«Сплошной контроль. Расписание. Обязательства. Как же я от этого устала…»

В её комнате время должно течь иначе. Свободно и незаметно. Подчиняться не стрелкам, а вдохновению.

Саша подняла часы с пола, вытащила батарейки и убрала всё это в ящик. Затем выдернула шнур из розетки, и электронный циферблат на столе погас. А чтобы завершить начатое, встала на стул, сняла круглые часы с гвоздя и вытащила батарейки и оттуда. Ведь главное время в её жизни не зависит от цифр, и она никуда не опаздывает.

Теперь в комнате был совсем другой порядок — её собственный. Немного небрежный, может быть неидеальный, зато живой. Саша сделала комнату своей. Той, которая по-прежнему была удобной и функциональной, только служила теперь не маминым представлениям о порядке, а ей самой. Её мыслям. Её чувствам. Её свободе.

Александра забралась на кровать поверх одеяла и, довольно оглядев теперь уже своё пространство, улыбнулась. Не дерзко, не вызывающе, а как-то облегчённо. Как будто сбросила с плеч невидимый груз, который тащила на себе все эти годы. Она сидела, поджав ноги, и чувствовала: впервые в жизни стены не давили на неё, а принимали.

В этот момент дверь открылась.

На пороге показалась мама.

— Саш, я ужин собрала, пойдём… — начала она и осеклась.

Анна Владимировна обвела комнату взглядом — медленно, очень медленно. Мольберт. Книги. Карандаши. Перевёрнутые часы…

Её брови поползли наверх. Она открыла было рот, но Саша заговорила первая.

— Мам, не надо, — сказала она тихо, но уверенно. — Это моя комната. Я здесь живу. И я такая, — она улыбнулась, всё ещё сидя на кровати и глядя на мать снизу вверх.

Анна Владимировна помолчала. Потом перевела взгляд на доску, где висел туман, и вдруг, сама того не ожидая, сказала:

— Мольберт хотя бы разверни к окну. Света больше будет. И будильник надо бы вернуть. Чтобы в школу не проспать.

— Хорошо, — пообещала Саша.

Мама ещё раз оглядела комнату.

— Руки мой и приходи. Паста остынет, — вздохнула она и вышла.

«С креветками, наверное», — подумала Саша и заторопилась следом. Даже в еде мама следовала моде: никаких жареных котлет, никакой картошечки с салом. Только то, что сейчас подают в хороших ресторанах.

Глава 5

В городе Анна Владимировна не позволяла себе расслабляться. У неё был чёткий утренний график, которому она беспрекословно подчинялась.

Утро всегда начиналось в шесть. Полстакана воды с лимоном. Пробежка. Полезный завтрак. С восьми до двенадцати — работа в офисе: планёрка, аналитика, подготовка документов. После обеда график становился свободным. Она встречалась с клиентами, ездила на показы или в Росреестр. Могла освободиться в пять, а могла до самого вечера крутиться в этом сумасшедшем ритме — что чаще всего и случалось. И даже когда возвращалась домой пораньше, всё равно часами сидела за ноутбуком. Поэтому она старалась хотя бы час с утра посвятить своему любимому занятию — бегу.

Беготни, конечно, в её жизни хватало. Но этот ритуал был не столько для поддержания формы, сколько для души. Ей нравился сам процесс: когда бежишь — отключаешься от мыслей, от суеты — и можно принадлежать лишь самой себе. Анне Владимировне нравилось бегать одной, но больше ей нравилось бегать с дочерью. Как-то в четырнадцать Саша сама изъявила желание составить маме компанию и с тех пор старалась не пропускать их общие пробежки.

Вот и сегодня Александра проснулась пораньше. Мама встретила её в коридоре и одобрительно улыбнулась. Они надели кроссовки, накинули лёгкие ветровки и молча вышли из квартиры.

В то утро они бежали знакомым маршрутом — через сквер, вдоль набережной и обратно через парк. Мама держала ровный темп, Саша не отставала. Дыхание в унисон, шаг в шаг.

В конце пути, в старом парке, Саша немного сбавила темп. Здесь, на центральной аллее, в два ровных ряда стояли деревья, как на подбор, — старые липы, посаженные, наверное, ещё полвека назад. Их кроны смыкались над головой, образуя длинную зелёную арку, и утренний свет, пробиваясь сквозь листву, рисовал на асфальте дрожащие пятна. Пахло влажной землёй и прелыми листьями — не густо, а так, едва уловимо, как всегда бывает в конце августа.

За две недели в деревне она успела отвыкнуть от этого парка и теперь смотрела на него свежим взглядом. В зелёных кронах кое-где уже проступили жёлтые прядки. Совсем немного — отдельные ветки, тронутые первой осенней сединой. Солнце подсветило их, и они загорелись золотом на фоне тёмной листвы.

— Мам, смотри, — выдохнула Саша, останавливаясь.

Мама замерла рядом, переводя дыхание. Несколько секунд они просто стояли и смотрели на этот длинный сводчатый коридор, уходящий вдаль.

— Надо же, — с восхищением произнесла Анна Владимировна. — Как же красиво! Уже осень…

— Мамочка, прости меня, — вдруг тихо сказала Саша.

— За что? — спросила та, не понимая, о чём идёт речь.

— Я была резка с тобой тогда… Утром… Когда убегала рисовать, — ответила девушка и виновато посмотрела матери в глаза.

— Ах вот что ты вспомнила, — без капли иронии улыбнулась Анна Владимировна и жестом предложила идти дальше пешком. — Я не обижаюсь. Я понимаю. Знаешь, и ты нас прости… — произнесла она и замолчала.

Саша слегка опешила. Маме вдруг захотелось объяснить дочери принятое решение о выбранной для неё профессии — своими словами, которые она так долго держала в себе и которые не давали ей покоя. Ей хотелось выразить свои мысли как можно проще, понятнее, без казённых фраз и папиных формулировок.

Может, виной тому был этот тихий парк, эти жёлтые прядки в кронах, это редкое утро, когда они с дочерью были только вдвоём и никуда не спешили.

— Сашенька, — продолжила она. — Я понимаю твоё рвение к рисованию. И у тебя это очень хорошо получается. Просто художник — это сложно и очень рискованно. Ты наша единственная доченька, и мы с папой хотим для тебя только самого лучшего. Жизнь впереди длинная, а мы не вечные…

— Мамочка, ну что ты такое говоришь, — прервала её Саша. — Не переживай. Всё хорошо. Возможно, вы правы, и мне понравится архитектура. Но я не могу не рисовать. И не брошу. Я так решила. Я лишь прошу меня понять… Я продолжу хорошо учиться. Я буду очень стараться. Только…