Право на туман

— Ну, с педантичностью ты явно перегнул, — попыталась улыбнуться супруга, чтобы слегка сгладить напряжение. — Скорее, скрупулёзная.

— Ну ладно… пусть так, — согласился Евгений Васильевич, сделав очередной глоток, и продолжил: — А её талант никуда не денется. Просто слегка изменит курс. Для неё так будет лучше. Она сама это поймёт со временем.

— Откуда ты можешь знать, что для неё лучше? — в голосе Анны Владимировны снова зазвенел вызов.

— Дорогая, вспомни, как мы сами жили. Всего, что у нас сейчас есть, мы добились с таким трудом… Я просто хочу, чтобы у неё была надёжная профессия, которая не подведёт.

Анна Владимировна помнила. Слишком хорошо помнила. Времена, когда прилавки магазинов заполняли только банки с морской капустой и томатным соком. Бесконечные очереди по утрам у гастрономов, чтобы урвать молочные продукты или свежий хлеб. Жизнь по талонам. Колбасу только по большим праздникам. Она помнила, как её родители сдали в ломбард свои обручальные кольца, чтобы собрать в школу своих двух дочек. И она отлично помнила первые годы после замужества — как приходилось выживать в общежитии, считая копейки до зарплаты. Конечно, она не хотела такого будущего для своего ребёнка.

— Жень, но ведь сейчас другое время. Да и мы не бедствуем. Поможем, — настаивала Анна Владимировна.

Муж вздохнул и устало потёр переносицу, прикрыв глаза. Жест был настолько привычным, что Анна Владимировна могла бы нарисовать его с закрытыми глазами. В такие минуты Евгений Васильевич казался не главой семьи, а просто измученным человеком, который тащит на себе слишком много.

— Мы же не сможем помогать вечно, — проговорил он наконец. — А архитекторы очень даже прилично зарабатывают. Ты же знаешь.

— А ты всё в деньгах измеряешь! — с пылом проговорила Анна Владимировна и, вскочив из-за стола, подошла к окну, оказавшись к мужу спиной.

Она стояла, прямая как струна, демонстрируя свою уверенность и непоколебимость, но пальцы нервно сжимали край подоконника.

— Нет, не всё, — твёрдо сказал тот, обернувшись к ней. — Но с ними проще жить. Неужели ты не счастлива сейчас, будучи риэлтором?

Анна Владимировна молчала.

— Вот если бы тебе выпал шанс всё изменить и пойти по другому карьерному пути, что бы ты выбрала? — не дождавшись ответа, спросил Евгений Васильевич.

Жена продолжала молчать, но она знала ответ на этот вопрос. Она ничего бы не меняла. Её всё устраивает. Она счастлива тому, как сложилась её жизнь. Она искренне верила в правильность слов мужа и соглашалась с ним, но дочь… Что, если она возненавидит их за это решение? Не сейчас. Потом. В будущем. Что, если она будет винить их всю жизнь? Если не сложится? Если не понравится?

Евгений Васильевич поднялся, подошёл к жене со спины, нежно обнял её за плечи, наклонился и прижался подбородком к её макушке. В этом объятии было что-то надёжное и вечное. Рядом с ним, высоким и широкоплечим, Анна Владимировна казалась особенно хрупкой. Она на мгновение позволила себе расслабиться, откинувшись ему на грудь:

— Перестань уже себя мучить, — сказал он с трепетом. — Пойми же наконец… Правильная профессия — это главный жизненный стержень. Ты же сама это понимаешь. И всё равно продолжаешь спорить… Анечка, ты же знаешь нашу дочку лучше всех. Её характер, темперамент, образ жизни. Ну какая из неё художница? Нам сейчас просто нужно ей немного помочь с выбором. Вот увидишь, через год-другой она спасибо нам скажет.

Евгений Васильевич умел убеждать, подбирая нужные слова и предлагая взвешенные и логичные решения. А жена ему всецело доверяла. Она привыкла доверять. С тех самых пор, когда жизнь казалась ей особенно несправедливой. Когда, оставшись без матери, серьёзно заболел отец. Когда нужно было учиться и работать, чтобы заботиться о нём и о младшей сестре. Когда нужно быть сильной, а не получается. Именно в то тяжёлое время в её жизни появилась опора — Евгений. Он заметил её тогда в парке, расстроенную и задумчивую, присел рядом и предложил ей семечек. Она не отказалась. С тех пор Анна привыкла, что её Женя всегда рядом и всегда поддержит в трудную минуту.

И сейчас, спустя много лет, последнее слово, как повелось, было за отцом семейства. Ему доверяли. К нему прислушивались. Но Анна Владимировна виртуозно владела женской хитростью и умела влиять на решения мужа. Она могла бы подать «нужную» мысль так, что он пришёл бы к ней сам.

Но в данном вопросе хитрить она не хотела. Это было бессмысленно — Евгений Васильевич настроен решительно. К тому же она и сама считала, что так будет лучше.

— Да я понимаю, — в конце концов согласилась она. — Ты безусловно прав.

— Всё будет хорошо, — мягко произнёс Евгений Васильевич и поцеловал жену в затылок. — Давай уже закроем эту тему.

— Пойми и ты меня, — вздохнув, сказала Анна Владимировна. — Я не хочу, чтобы дочка затаила на нас обиду. Очень надеюсь, что она сможет нас понять.

Саша уже не слышала этих слов. Она ушла после маминого «Ты безусловно прав».

«Всегда она с ним соглашается!» — вспылила про себя Саша.

Она не могла понять, почему мама сдалась. Ведь мама могла настоять на своём — и в итоге убедить отца. Разрешить дочери попробовать другой путь. Можно было бы предложить, например, закончить художественный колледж, а потом поступить в тот же архитектурный. Она до последнего надеялась, что мама сможет убедить папу. Но та сказала «Ты прав» — и всё рухнуло.

Откуда Саше было знать, что творилось у матери в душе? Она поймет это потом, когда сама станет мамой.

А сейчас ей только пятнадцать.

И главное для неё в данный момент — это проблема выбора будущей профессии.

Всего пятнадцать.

А значит, она появилась на свет, когда мама с папой уже жили в достатке: большая квартира, дорогая машина, стабильный доход. И она ничего не знала об их проблемах, о том, как зарабатываются деньги и как родители сами много раз отказывали себе в желаниях. А теперь просто хотят уберечь свою единственную дочку от повторения их собственного сложного пути.

К тому же контроль родителей усиливался тем, что Саша была поздним, выстраданным ребёнком. К её появлению они подходили так, как ко всему в своей жизни. Взвешивали. Просчитывали. Ждали лучшее время. Анна Владимировна забеременела только после тридцати пяти, когда карьера уже сложилась и оба крепко стояли на ногах.

Именно поэтому они так тряслись над дочерью. Не из прихоти, не из желания подчинить, а из того самого страха, который въелся в них за годы нестабильности.

Страх и любовь здесь давно сплелись в тугой узел и гнали вперёд, не давая остановиться. Как всадник, который боится опоздать и всё сильнее сжимает бока коня. Они слишком долго ждали её появления, чтобы теперь позволить себе расслабиться. Слишком много вложили, чтобы дать ей права на ошибку. И чем сильнее они любили, тем жёстче становился контроль — потому что любовь и тревога в их случае были неразделимы.

Каждая пятёрка в дневнике у Саши, каждое «правильное» решение, каждый шаг по намеченному пути был для них доказательством: они справляются. Они хорошие родители. Их проект — их дочь — идёт по плану.

И архитектура была частью этого плана — не потому, что они не верили в талант Саши, а потому что верить в талант — это риск. А рисковать они не умели. Зато умели работать, терпеть и добиваться. И хотели, чтобы дочь умела то же самое.

Саша не знала об этой стороне медали. Она вообще мало что знала о жизни своих родителей до своего появления. Они не любили про это рассказывать, а она не спрашивала. Для Саши всё было просто. Просто как дважды два. Она ещё не умела различать оттенки страха и любви. В её пятнадцать родители были просто строгими. И точка.

Александра вернулась в свою комнату и прикрыла за собой дверь. Подслушанный разговор всё ещё звучал в голове обрывками фраз. Она задумчиво встала у окна, опершись ладонями о подоконник.

Утро только разгоралось. Солнце уже поднялось над крышами, но ещё не набрало дневную силу. Его лучи, пока ещё мягкие и золотистые, скользили по мокрой от росы траве, и та блестела, словно усыпанная битым стеклом. За забором вдоль пыльной дороги тянулись старые тополя — их листва лениво шевелилась под слабым ветром. Где-то вдалеке прокричал петух. Посёлок только начинал просыпаться. Вот хлопнула дверь в соседнем доме. Вот проехал велосипедист, негромко прошуршав шинами по гравию. А вот залаяла собака — коротко, для порядка, и снова смолкла.

Саша смотрела на всё это — на дорогу, на тополя, на лениво просыпающийся посёлок — и не видела. Мысли её были далеко.

Она всё думала о своём. Разговор на кухне оказался для неё откровением. Не в том смысле, что решение по архитектуре окончательно принято, а в том, что мама вдруг оказалась на её стороне.

Мама, всегда уверенная, строгая, дисциплинированная, с прямой спиной и холодноватой полуулыбкой — вдруг стала живой. Сомневающейся. Уязвимой. Она спорила. Саша видела, как мама отстаивала её интересы. Вспоминала свою несбывшуюся мечту. С горечью цитировала отца.

Для Саши это было потрясением.

Дома мама всегда была требовательной. Проверяла оценки, следила за порядком, говорила: «Ты должна» и «Будь лучшей». Она не обнимала просто так, не шептала на ухо ласковых слов. И Саша привыкла думать, что мама просто не умеет сомневаться. Не умеет быть слабой.

А теперь выяснилось, что умеет. Просто не показывает.

Оказывается, мама не всегда может стоять с указкой в руке. Наедине с собой или с мужем она другая…

Медленно подойдя к кровати, Саша открыла этюдник и достала свой туман. Она долго смотрела на него — и не могла отвести взгляд. Как будто ждала, что тот заговорит с ней, пожалеет, выслушает. Но он молчал.

Саша вспомнила, как рисовала. Как страшный холод одолевал её, как коченели пальцы. Но она не замечала этого. Она торопилась. Торопилась поймать его свободу. Ощутить эту свободу всем телом.

Она вспомнила, как впитывала его там, у воды. Как растворялась в нём, как мечтала, чтобы он подхватил её и унёс с собой — в эту молочную, свободную бесконечность. Странное чувство испытывала она сейчас, глядя на туман: зависть и умиротворение одновременно.

В голове вдруг пролетели обрывки только что подслушанного разговора: «Архитектура — то же рисование», «Это компромисс», «Пусть рисует», «Никто не запрещает»…

— Да… вы не запрещаете, но и не одобряете, — тихо произнесла Саша с горькой усмешкой.

Она подошла к столу, достала из органайзера кнопки и прикрепила к стене свой выстраданный рисунок:

— Буду архитектором! Самым лучшим! Но рисовать вы мне не запретите!

Они и не запретят. Она сама запретит…

Глава 3

Жизнь потекла спокойно, в привычном направлении. Двухнедельный отпуск Евгения Васильевича заканчивался. Летние каникулы тоже подходили к концу. Скоро — в город, десятый класс. Будто и не было никакого тумана — растворился, исчез. Но только не для Саши! А побег… Папа даже и не знал о нём, мама не сказала.

Александра в последнее время замечала, что родители стали меньше обращать на неё внимания. Анна Владимировна всё чаще уезжала показывать объекты заказчикам. А Евгений Васильевич постоянно работал в ноутбуке. Даже во время своего отпуска.

Саша давно привыкла к их ритму. Она часто ловила себя на мысли, что ей это даже нравится. Когда много работы — меньше внимания ей, значит, можно больше рисовать или просто принадлежать самой себе без всякого контроля со стороны родителей.

Вот и сейчас Саша, увидев отца, вовлечённого в рабочий процесс, отчеканила:

— Я гулять с Васькой!

И, дождавшись одобрительного «Угу!», выбежала на улицу, прихватив сумку с вещами для рисования.

Васька была её подругой. Самой лучшей. Или Василиса Прекрасная, как шутя любила представляться она сама. И это выглядело комично в глазах нового знакомого, потому что Прекрасной её можно было назвать с большой натяжкой. Массивные кроссовки, мешковатые джинсы, худи на размер больше — не чтобы спрятаться, а чтобы было свободно. Чтобы можно было сесть на корточки, перелезть через забор, плюхнуться на траву и не думать о том, как выглядеть. Макияж был не про неё. Она даже не пробовала — зачем? Светлые волосы, густые и непослушные, вечно в хвосте — стянула резинкой и забыла. И ей было всё равно, что о ней подумают.

Но симпатичной она была. Точёная фигурка, прямой нос с едва заметной горбинкой, милые ямочки на щеках. Саша, смотревшая на мир глазами художника, часто ловила себя на том, что разглядывает подругу. Вот солнце золотит выбившиеся у висков пряди. Вот тень ложится вдоль прямого носа, делая лицо тоньше и благороднее. А когда Василиса улыбалась, на щеках проступали те самые ямочки — мягкие, совсем не вяжущиеся с её дерзким характером.

— Если бы тебя принарядить… — говорила Саша, прищурившись. — Была бы вылитая леди Диана.

Василиса только хмурилась и отвечала:

— Принцессой? Никогда!

Подругами они были, казалось, всю жизнь, хотя знакомы были всего несколько лет. Саша сама не помнит, откуда взялась эта Васька. Просто появилась — и всё. Как факт. Как данность. Она — пробивная, импульсивная. «В каждой бочке затычка» — любит говорить про неё Сашин отец. Она — подруга, которая врывается без стука. Не боится чужих людей, не боится конфликтов. Спор — пожалуйста, убедит кого угодно. А для защиты могла пустить в ход и кулаки.

Девушки были слишком разными. Саша — послушная и собранная. Васька — независимая и отчаянная. И всё же — лучшие подруги. Василиса для Александры была своего рода отдушиной — наравне с рисованием. Ей можно было рассказать всё, а та всегда выслушает и даст ценный совет, если нужно. И её советы действительно всегда были в точку — честные и непредвзятые, такие, какие может дать только надёжный и верный человек. Василиса никогда не говорила: «Сделай так или так». Она помогала Саше самой добраться до правильного решения. И Саша ценила это больше всего.

Вот и сейчас они договорились увидеться, потому что обе нуждались в простом разговоре по душам. Место встречи было неизменным — старое поле за посёлком, где высокая трава доходила почти до пояса, а у края, под старым дубом, можно было спрятаться от солнца. Они устроились там. Саша, как всегда, достала альбом и положила его на колени. Карандашом первым делом набросала линию горизонта. А Василиса плюхнулась рядом, вытянула ноги и сорвала травинку, тут же зажав её в зубах.

— Что, Санька, бросишь меня скоро? — спросила она, глядя не на подругу, а куда-то вдаль, в поле. — Уедешь опять в свой город и забудешь меня.

Саша оторвалась от альбома и покосилась на неё, хмыкнув:

— Ты сама-то в это веришь? Тебя, пожалуй, забудешь.

Василиса улыбнулась:

— Ну так-то да… Просто так не отстану, ты знаешь.

— Телефоны есть, видеосвязь. Жалко, конечно, что уезжаю. Время как-то очень быстро пролетело… — вздохнула Саша и снова опустила взгляд в альбом. Быстрыми движениями она провела несколько лёгких линий — наметила крону дуба и два силуэта под ним.

— Да ты в десятом классе можешь пока ещё не париться, — Василиса легла на спину, раскинула руки и уставилась в небо. — Вот в одиннадцатом придётся попотеть. Сначала ЕГЭ, потом поступление.

— Что ты? Родители меня и в десятом в покое не оставят, — Саша нахмурилась и сильнее нажала на карандаш. — Они говорят: «Твой аттестат должен быть безубречным!» Так что от репетиторов мне точно не отделаться.

Василиса приподнялась на локтях и серьёзно посмотрела на подругу:

— Знаешь, Санёк, а я тебе даже завидую. По-доброму.

Саша перестала рисовать и подняла свои карие глаза, которые смотрели на мир всегда серьёзно и немного настороженно:

— Чего завидовать-то? Этому контролю? И пятёркам в аттестате?

— И этому тоже. Я бы, например, хотела в универ поступить. Я вот передачу одну видела. Там рассказывали про селекцию растений. Очень бы хотела этим заниматься. Работать в лаборатории, выводить новые сорта. Быть учёным — это же так круто…

Саша отложила карандаш и внимательно слушала, не перебивая. Василиса вздохнула и села, обхватив колени руками.

— Только с моими оценками мне ничего такого не светит, — продолжила она. — Да и репетиторов мне не видать как своих ушей. А родители у тебя хорошие. Переживают за тебя. Не то что мои. Они как развелись год назад, так я с отцом даже ни разу и не виделась. Помнишь, тогда звонил мне в день рождения. И всё. А самый прикол знаешь в чем?

— В чём? — с интересом спросила Саша.

— А в том, что он таксистом работает. Таксистом! Целыми днями за рулём. И не может к дочке заехать… Всего полтора часа на машине.

— А мама?

— И маме не до меня. С Юркой всё возится. А я только по хозяйству нужна, да в магаз сбегать. А как у меня в школе дела, вообще не интересуется. Поэтому, Санька, цени.

Саша отвела на секунду взгляд — поправить альбом — и снова посмотрела на подругу:

— Да… Но только я хотела в художку пойти, а они вот всё: архитектура да архитектура.

Василиса оживилась и хлопнула ладонью по траве:

— Зато как звучит круто! Архитектор Перова Александра Евгеньевна. Да ладно, Сашк, архитектура — это тоже творчество. К тому же рисовать ты же всё равно не бросишь. Вот даже сейчас. Пошли гулять, и всё равно ведь альбом свой взяла.

Саша улыбнулась:

— Да я уж смирилась. Может, это и правда будет интересно.

— Будет. Даже не сомневайся. И зря ты так о родителях. Они, на мой взгляд, не такие строгие, чтобы запретить. Если бы ты с ними поговорила — вот как на духу, — Василиса села прямо и демонстративно стукнула кулаком по своей ладони. — Типа: «Хочу в художку — и точка!» — и привела бы всякие разные доводы, то можно было бы их уговорить. Или на колени бы упала в крайнем случае.

Подруги рассмеялись, представив эту картину. Саша даже зажмурилась, тряхнув головой, а Василиса снова откинулась на спину.

— Знаешь, Сань, а я вот думаю, что на родителей не нужно обижаться. Какими бы они ни были. Вот взять, к примеру, моего отца. Почему он ко мне не приезжает? Нынешняя жена не пускает? Работа мешает?.. Да просто не хочет. Желания нет. Вот и всё.

Она замолчала, глядя в небо. Саша осторожно, почти не дыша, нанесла тень под кронами дерева:

— А может, что-нибудь серьёзное у него. Важная причина.

— Да какая, блин, причина? В последний раз звонил. Две минуты! «Как дела? Как учёба?» — «Хорошо. Нормально». — «С днём рождения. Бла-бла-бла». И всё. «Мне пора. Ладно давай». И денежку на карту закинул… Просто неинтересно ему со мной. Вот скажи, почему? Тебе со мной интересно?

— Васенька, с тобой не может быть по-другому, — честно ответила Саша. — Дело не в тебе.

— Вот и я так думаю, что не во мне. Просто не хочет — и всё. Я сначала обижалась, а потом забила. А мама… Удобно ей просто, что я рядом. Сделай то, сбегай туда. А если я что попрошу вместе сделать — например, фильм посмотреть, — так ей некогда. Я всё понимаю. И рада помогать. Я ведь взрослая уже. Дело не в этом. — Василиса села и продолжила свою мысль, активно жестикулируя. — Я к тому всё, что родители — те же люди. И они поступают порой так или иначе просто потому, что устали, или так хочется, или так удобно. В общем, не знаю почему. Наверное, я просто ищу оправдания для них, потому что устала во всём винить себя. А ведь я знаю, что они меня любят. Мама, например, мне вчера котлет моих любимых пожарила — тресковых. Два часа с ними провозилась. Хотя я даже не просила. Сама их не любит, и братик тоже их не ест. А приготовила. Не в магазине купила готовые, а сама сделала. Прикинь? — Василиса сорвала новую травинку и стала крутить её, продолжая размышлять. — Я вот думаю, что родители не могут не любить своих детей. И твои тебя тоже любят. Хотят тебе лучшего, потому что думают, что знают, как надо. Ты пойми, — Васька повернулась к подруге, и в её глазах не было ни жалости, ни осуждения. — Я их не защищаю. Я вседа буду на твоей стороне. Просто говорю, как думаю, — она немного помолчала, подбирая слова, и продолжила: — А жизнь… она твоя. И тебе решать. Только тебе. Хочешь — согласись с ними. Не хочешь — убеди. Они поймут, если постараешься.

— Вот так просто? — усмехнулась Саша.

— А что тут сложного? — Васька пожала плечами. — Тебе решать. Не им. Не мне. Тебе…

И они обе о чём-то задумались. Каждая о своём.

— Слушай, Вась, а я недавно к туману бегала, — прервала молчание Саша, и в голосе её мелькнула гордость. — Пока родители спали.

— Да ладно! — удивилась подруга. — Ты? Сбега́ла? Шутишь, наверное.

— А вот и не шучу. Знаешь, как сердце колотилось. Думала, выпрыгнет.

— Ну ты даёшь! А чего сбега́ла-то? Рисовать?

— Ну да… Туман ведь я ещё не рисовала.

— Вот видишь. Можешь и наперекор… Если захочешь.

Саша робко улыбнулась. Но потом улыбка резко спала с её лица, и она тихо проговорила:

— Вась, только я уже не хочу… Я согласилась с ними. Буду архитектором… Мама вчера сказала, что нашла для меня другую школу. Там открыли новый архитектурно-строительный класс с углублённым изучением предметов по моей будущей специальности. Она уже и с директором договорилась, и заявление у неё приняли. — Саша глубоко вздохнула. — В общем, уже всё решено. Я отучусь там два года, а потом в универ.

Саша замолчала, но Василиса смотрела на подругу, ожидая продолжения, заметив в её глазах какое-то необъяснимое спокойствие.

— Ну а ты чего? — не стерпев, воскликнула она.

— Если честно, я сама не очень понимаю почему, но… — продолжила Саша и посмотрела подруге прямо в глаза, будто искала там ответ. — Я почему-то даже успокоилась, когда за меня всё решили. Я же мечтала художником стать. Почему тогда сейчас я испытываю какое-то облегчение что ли?

— Ты привыкла соглашаться с ними, — со вздохом ответила подруга. — Или просто боишься. Вот и всё.

Саша молчала. Ей нечего было возразить. Вася смогла описать её чувства — пусть резко, зато настолько точно, насколько сама Саша не могла себе в этом признаться. Она действительно боялась. Не родителей. Не их гнева. А того, что случится, если она вдруг скажет «нет». Всё рухнет. Привычный уклад, понятное будущее, ощущение, что ты — хорошая дочь. А что взамен? Неизвестность? А к неизвестности Саша была не готова.

Василиса смотрела на подругу, и ей было жаль её — запутавшуюся в своих мыслях, в своём решении. Нужно было как-то разрядить обстановку.

— А я вот в следующем году закончу девятый и пойду на флориста учиться, — уверенно сказала она. — Это не универ. Поступить проще. Зато тоже буду творчеством заниматься. Как и ты.

— Васька — флорист? Вот уж никогда бы не подумала, — улыбнулась Саша, и карандаш в её руке снова ожил, заскользил по бумаге. — Хотя растения всегда вызывали у тебя особый интерес. Я знаю, что бы ты ни захотела, у тебя всё получается. И я даже ни капельки не сомневаюсь, что и в этом ты добьёшься того, чего хочешь.

— Ты правда так думаешь? — спросила Василиса и на секунду задержала на подруге взгляд. Саша кивнула. В искренности её слов не было сомнений. Просто всё, что она желала другим, никак не могла примерить на себя. Вася заметила это, но ничего не сказала. Только хмыкнула и добавила: — Спасибо, Саш. Мне не хватало этой поддержки. Вроде бы простые слова, а такие сильные…

— Главное, что у тебя есть цель. А добиться её уж для тебя-то — раз плюнуть, — сказала Саша, не отрываясь от альбома. Она уверенно наносила последние штрихи.

— Ты классная подруга. Я вот тоже хочу, чтобы у тебя всё получилось. — Василиса шмыгнула носом и потёрла его тыльной стороной ладони — быстро, почти сердито, как делала всегда, когда не хотела показывать, что растрогана.

— Если честно, мне немного страшновато… — призналась Саша, закончив рисунок.

— Чего?

— Ну… во взрослую жизнь…

— Мне так-то тоже… — вздохнула Вася и откинулась назад, опершись руками о траву. — Да ладно, прорвёмся.

— А я, кстати, рисунок уже закончила. Хочешь посмотреть? — оживилась Саша.